Татьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012




НазваниеТатьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012
страница7/11
Дата публикации25.12.2013
Размер2.52 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
^ ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Татьяна остановила машину перед коттеджем и уронила голову на дрожащие от напряжения руки, безвольно лежащие на руле. Как же она устала! Последние двое суток спать приходилось урывками. До российской границы их небольшая кавалькада доехала быстро, практически нигде не останавливаясь. Водитель мсье Дюваля, Арман, оказался настоящим кладом. Он знал Европу лучше, чем она свою кухню. Возглавляемые столь опытным гидом, они проскочили от Нормандии до Бреста за каких-то пятнадцать часов. Там Арман распрощался с ними и уехал обратно поездом, взяв спальное место, чтобы, как он выразился, отлежаться.

А вот им по Белоруссии и по России-матушке пришлось помучиться. Сначала в огромной очереди на таможне, потом по обледеневшим российским дорогам. А ведь водителей стало всего пятеро на три машины, и то включая Татьяну, из которой шофер был весьма условный. Поэтому обратно ехали гораздо медленнее, чем вперед, часто отдыхали и ночевали в мотелях и гостиницах, встречающихся на пути, оставляя машины на надежных автостоянках. До дому смогли добраться лишь на пятые сутки после отъезда из Руана, двенадцатого ноября.

Все были измучены тяжелой дорогой, но полны самых радужных воспоминаний и с удовольствием предвкушали восторг и удивление родных и знакомых, когда они поведают о том, где побывали.

Обеспокоена была лишь Татьяна. Она несколько раз пыталась позвонить с дороги и домой, и в контору, но теперь приключилась новая беда – к телефону никто не подходил, будто в Охлопкове все вымерли. Длинные настойчивые гудки вспарывали тишину телефонных проводов, но их никто не слышал.

Неужели дома что-то случилось, а ей просто не могут об этом сообщить? Воображение рисовало ужасные картины, которые она с трудом изгоняла из возбужденного сознания. Она измучилась от неопределенности, еще больше похудела и осунулась.

Въехав в город, попросила Сергея, сидевшего за рулем ее машины, помигать остальным фарами, чтобы остановились. Все вышли из машин, окружив Пежо. Не выходя из машины, она вежливо попрощалась с коллегами, заявив, что едет домой, в Охлопково, к заждавшемуся ее мужу.

Сергей, посмотрев на ее бледное лицо, хмуро возразил:

– Ты что, с ума сошла? Скоро ночь, устали все дико. Поехали давай с нами, ничего с твоим милым за одну ночь не случится. Жил же он без тебя больше месяца, еще чуть-чуть потерпит. Поворкуете завтра, только и всего. Не дури, посмотри, что на улице творится!

Обеспокоенный ее упрямством Юрий Георгиевич властно поддержал ученика:

– Таня, я настоятельно советую как следует отдохнуть в городской квартире, прежде чем пускаться в путь по ненадежным обледеневшим дорогам. Не стоит так рисковать! Завтра мы с Верой с удовольствием поможем довести автомобиль до места назначения, но сегодня, боюсь, никто из нас этого сделать не в состоянии.

Подошедшие парни тоже наперебой предлагали свои услуги по доставке ее и машины до места назначения, но также на следующий день, когда отдохнут и выспятся. Все были единодушны: гнать машину ночью по обледеневшей дороге слишком опасно.

Татьяна это прекрасно понимала, но на сердце было так тяжело, что все разумные советы пропали втуне. Уж лучше потихоньку ехать навстречу судьбе, чем слоняться из угла в угол по пустым комнатам.

И она не удержалась. Ее так тянуло почувствовать рядом сильное тело Владимира и разогнать тяжелые опасения, что, презрев предостережения и дружеские советы, она быстро попрощалась и отправилась в Охлопково сразу, не отдохнув ни минуты. Крайне недовольный ее неблагоразумием профессор едва успел взять с нее слово, что она позвонит немедля, как приедет, и долго озабоченно смотрел вслед удаляющейся машине.

Пересевший к нему в салон Сергей долго недоумевал:

– Вот ведь что любовь с нормальными людьми делает! И удовольствия от классного путешествия не получила, всё куксилась невесть из-за чего, а сейчас вообще отправилась чуть живая к черту на кулички! Нет уж, мне такой любви не надо, не хочу голову терять.

Юрий Георгиевич переглянулись с Верой Ивановной и понятливо улыбнулись друг другу, но промолчали, считая бесполезным что-либо объяснять. К тому же Серегины недовольные речи имели чисто риторическое назначение и в комментариях не нуждались.

И вот в темноте, по тяжелой дороге, почти пять часов без перерыва Татьяна гнала машину. Последние два часа были особенно тяжелыми. Пошел снег с дождем, и, как это часто бывает в ноябре, видимость упала до нуля. К тому же на шоссе почти не горели фонари, а встречные машины ослепляли своими фарами. Под колесами машины постоянно проворачивались залысины льда.

Машина, хотя и обутая в шипованную резину, елозила и вихляла по сколькому асфальту, то и дело норовя то выехать боком на полосу встречного движения, то завалиться в кювет. От напряжения начала болеть голова, и Татьяна была вынуждена остановиться на обочине, чтобы принять таблетку аспирина.

С трудом заставляя себя не спешить и не волноваться, ехала медленно и осторожно. Что за радость, если вместо долгожданного воссоединения с любимым она попадет в аварию? Стрелка спидометра застряла на отметке шестьдесят, хотя нога так и норовила вдавить педаль газа по самую макушку.

В двенадцатом часу ночи наконец увидела долгожданные огоньки Охлопково. Проезжая по селу, чувствовала, как судорога болью стягивает напряженные руки и ноги, и чуть не расплакалась от нахлынувшего облегчения при виде светящихся окон родного дома. Владимир дома, и, конечно, ждет ее. Сейчас она увидит его глаза, и всё будет хорошо…

Бросила машину в начале дорожки, боясь наехать в темноте на какой-нибудь не видимый в темноте предмет, и на затекших негнущихся ногах, шаркая, как старушка, подошла к крыльцу. Никогда она еще не чувствовала такой вселенской усталости. Но всё это ничто в сравнении со счастьем оказаться в объятиях любимого мужчины.

Толкнула дверь, та оказалось незапертой. Невесело усмехнулась и покачала головой. Да, хорошо, что это не город, там бы такая беспечность даром не прошла. Не допуская и мысли о том, что в доме может быть запоздалый гость или гостья, осторожно, поскрипывая зубами от острых электрических разрядов в напряженных икрах, стянула сапоги, аккуратно поставила на подставку. Повесив куртку на свое место, вошла в коттедж, чувствуя, как растворяется горечь последнего месяца и сердце начинает биться с облегчением и радостью.

Свет горел только в кабинете. Она заглянула внутрь, мечтательно улыбаясь в предвкушении счастливой встречи. Владимир сидел за письменным столом, внимательно просматривал какие-то бумаги и не замечал, что делается вокруг. Увидев такое родное, немного похудевшее, лицо, она не выдержала и с тихим вскриком «Володя!» кинулась ему на грудь, ожидая поцелуя и ласковых слов.

Он вскочил и твердой рукой оттолкнул ее от себя.

– Ну, надо же, явилась, не запылилась! – холодный язвительный тон подействовал на нее, как ушат холодной воды.

– Что, что такое? – она резко вскинула изумленное лицо и столкнулась с презрительным взглядом серых глаз.

Их цвет с каждой секундой всё больше приобретал безжалостный стальной оттенок. На лбу прорезались две глубоких вертикальных морщины, у губ залегли побелевшие складки. Она пораженно отшатнулась, не узнавая ставшим чужим лицо, не в состоянии так резко перейти от размягчено-счастливого, расслабленного состояния к осознанию несправедливых попреков.

Он с напряжением смотрел на нее, но не замечал ни ее бледности, ни темных теней под глазами. Видел лишь сияющие счастливым блеском глаза. Это разозлило его больше всего. Он тут умирал от неизвестности, чего только не воображал, а она сияет, как начищенный самовар!

– Что, решила, что достаточно нашаталась неизвестно где, шалава? Можно опять прыгнуть в постель к влюбленному дураку?

Татьяна слабо запротестовала, не понимая, в чем он ее обвиняет.

– Почему ты так со мной говоришь? Что случилось?

С негодованием раздувая ноздри, как разгоряченный жеребец, Владимир посмотрел на нее и заложил руки за спину, боясь не справиться с собой и ударить.

– Что, за полтора месяца минутки не смогла выкроить, чтобы сообщить, что с тобой? Я не дождался от тебя ни одного звонка! Испугался, жива ли ты вообще. Несколько раз звонил в Союз художников, узнавал, где ваша группа. Под конец секретарша мне прямо сказала, что, если ты не звонишь, значит, не хочешь! Что, так увлеклась успехом и поклонниками, что и вспомнить обо мне не сочла нужным?

Заикаясь от волнения и чувствуя, что после тяжелой дороги совершенно не в состоянии что-то ему доказывать, Татьяна тихо объяснила:

– Я звонила тебе каждый день! – но, вспомнив о пропущенных по разным причинам вечерах, виновато уточнила: – Почти…

Он рассмеялся с ядовитым сарказмом, высокомерно вскинув голову.

– Что это означает – почти! Никогда? Я сидел здесь каждый вечер, ожидая твоего звонка! Ни одного не пропустил! Но ты мне не звонила!

Она ошеломленно оправдывалась, прекрасно понимая, как неубедительно звучит ее тоненький срывающийся голосок.

– Но я звонила! У тебя всё время было или занято, или стояла мертвая тишина! Может быть, телефон неисправен? Или поломка на линии?

Владимир заскрежетал зубами от приступа черной неуправляемой злобы.

– Не выдумывай нелепые оправдания! Телефон в порядке! Я постоянно звоню отсюда! И, даже если ты не могла дозвониться сюда, чему, заметь, я не верю, ты вполне могла бы позвонить в контору, или дать телеграмму!

Она обрадовано подтвердила, довольная, что мыслят они одинаково. Робко протянув к нему руку, подтвердила:

– Я так и сделала! Дважды звонила тебе на работу. Но тебя не было! Оба раза отвечали женщины. Не знаю, с кем я говорила в первый раз, она не представилась. На линии были помехи, голос сильно исказился, и я не смогла узнать, кто это. Я попросила передать тебе, что не могу дозвониться и чтобы ты проверил домашний телефон! И телеграмму посылала с тем же сообщением. А тридцатого я говорила с Фаиной Генриховной, она пообещала передать тебе, что я задержусь.

Она с надеждой посмотрела на него измученными глазами, надеясь, что все недоразумения сейчас закончатся, он крепко обнимет ее, и она сможет, наконец, отдохнуть, прижавшись к его груди.

Он взревел, ничего не видя от захлестнувшей его горечи и досады:

– Ты хоть Фаину Генриховну в свои фантазии не приплетай! Она исполнительный и добросовестный работник! Если бы ты с ней говорила, она бы сей секунд мне это передала!

Татьяна задохнулась от слабости и нахлынувшего ощущения беды. Что делать? Ссылаться на Юрия Георгиевича, знавшего, что она каждый вечер пытается дозвониться домой? Или на сестру, которой не раз жаловалась, что не может поговорить с Владимиром? Но ведь он не поверит, скажет, что сговорились.

Она устало посмотрела на его раздраженное лицо. Оно показалось ей чужим и неприятным. Такого Владимира она не знала. Никогда не видела его таким злым и беспощадным. Стало страшно, но она постаралась отодвинуть это омерзительное чувство подальше, и примирительно предложила, надеясь, что утро вечера мудренее:

– Давай прекратим этот спор, я так устала, что у меня просто сил нет тебя разубеждать. Да и почему я должна это делать, если ни в чем не виновата? Думаю, это недоразумение скоро выяснится.

Он схватил ее за плечи стальными пальцами, впиваясь в мягкое тело всё сильнее, не думая о том, что ей больно, и стал безжалостно трясти.

– Недоразумение? Для тебя это маленький пустячок, не стоящий внимания? Так вот ты какая – дешевая пустышка! Я-то думал, что ты настоящий человек, а ты целлулоидная кукла!

Тяжело перевел дух, опустил руки и неприязненно скомандовал, глядя вдаль пустым взглядом:

– Вот что! Сегодня можешь переночевать здесь, а завтра чтобы ноги твоей в моем доме больше не было! – И, не обращая внимания на протянутую к нему в немой мольбе руку, выскочил из комнаты.

Татьяна вздрогнула. Эти слова она уже слышала от Анатолия. Вот и снова повторяется та же история. Неужели это ее удел – быть отверженной?

Глухо хлопнула входная дверь. Куда это он на ночь глядя? Вспомнив, что Юрий Георгиевич просил ее позвонить, побрела к телефону. Подняла трубку и послышался обычный приветливый гудок. Телефон работает нормально? Но почему она не могла дозвониться сюда столько времени?

Трубку профессор поднял не сразу, но спросил довольно бодрым голосом:

– Это ты, Танечка? Мы за тебя волновались. Хорошо, что ты позвонила, сейчас хоть заснем нормально. Но что у тебя голос такой мрачный? Что-то случилось?

Она вдаваться в подробности не стала, сказала только, что доехала хорошо, просто устала, и, не в состоянии выслушивать расспросы, положила трубку. Ощущая себя грязной и оплеванной, кое-как вымылась под душем, натянула на себя спальную рубашку и упала в кровать, отупев от усталости и душевной боли.

Проснулась утром от резких злых уколов в сердце и неприятной тяжести внизу живота. Что это – последствия вчерашнего стресса или просто усталость после последних сумасшедших дней? Стараясь не обращать внимания на боль, оделась и вышла на кухню. Там, мрачно глядя в тарелку, сидел ощетиненный Владимир.

Она молча присела рядом и робко попросила, боясь к нему прикоснуться: от него явственно веяло диким напряжением и злобой.

– Владимир, поверь мне, я действительно постоянно пыталась до тебя дозвониться и очень беспокоилась.

Он вскочил, опрокинув кружку с молоком, которое разлилось по столу длинной белой полосой. Татьяна испуганно вздрогнула, глядя на его разъяренное лицо, не зная, как его остановить. Может быть лучше дать ему выговориться, а потом спокойно поговорить?

Напоминая разъяренную ядовитую змею, он прошипел:

– Беспокоилась она! Как это мило! И когда ты изволила беспокоиться? Между вернисажами и походами по ресторанам с богатыми поклонниками? А ты знаешь, что это такое – не спать по ночам от беспокойства, не понимая, что происходит? Когда в голове одна только мысль: с глаз долой – из сердца вон?

Она потянулась к нему, чтобы сказать, что с ней было то же самое, но он злобно добавил, неприятно оскалившись и с ненавистью глядя на женщину, которой совсем недавно клялся в вечной любви:

– Конечно, тебе-то было весело, небось ни одной ночи одна не провела!

Она побледнела и провела чуть дрожащей рукой по лбу, как будто пыталась смахнуть незаслуженные оскорбления. Посмотрела назад, на распахнутые двери комнаты. Может быть, уйти туда и дать ему остыть? Пусть успокоится и придет в себя. Ведь не может же быть, чтобы всё так глупо кончилось?

Владимир продолжал, глядя на нее неистовыми глазами и пытаясь освободиться от раздирающей изнутри ярости:

– А я все это время метался от стенки к стенке, даже работать не мог! На всех рычал, как лютый зверь! Самому тошно! – Он осклабился, сложив затвердевшие губы в жуткое подобие улыбки. – Но теперь всё! Ты меня достала! Собирай свои манатки и шуруй отсюда к себе! Твоя роскошная квартирка давно тебя дожидается!

Татьяна просительно положила ему руку на локоть, пытаясь остановить его напрасные упреки, убедить, что он не прав, и так нельзя, что всё выяснится, они помирятся и всё будет хорошо! Но он тут же стряхнул ее ладонь и безжалостно добавил:

– Твои картинки я уже выкинул в старый сарай! Заберешь оттуда, что осталось! Тебе здесь делать нечего! Малюй где-нибудь в другом месте!

Она заледенела, не в силах пошевелиться, лишь недоверчиво глядя на него. Потом опомнилась и опрометью бросилась наверх, рискуя оступиться на винтовой лестнице и сломать себе шею.

В холодной мастерской на самом деле царила мертвящая пустота. Оглушительная, как на сельском кладбище, тишина рвала барабанные перепонки. Ее накрыло ледяное отчаяние. Так вот он какой на самом деле! А она-то, дурында, считала, что те слова, что он ей постоянно говорил – правда! А это такая же сладенькая ложь, как и та, которой в свое время ее обольстил Анатолий. Какая же она наивная идиотка! Второй раз наступила на те же самые грабли!

Вся любовь Владимира оказалась красивой сказочкой. И не она ли ее сочинила? Почему она постоянно принимает желаемое за действительное? Снова провела глазами по пустым стенам. До боли было жаль своих картин. Она прижала руку к болезненно заплескавшемуся, как тряпка, сердцу, и медленно спустилась вниз.

Владимир стоял у лестницы и презрительно следил за ней стальными глазами. Увидев, что она смертельно бледна, встрепенулся, сделал неуверенный шаг вперед и протянул руки, чтобы поддержать. Она стремительно отпрянула и гневно произнесла, глядя ему прямо в лицо измученными больными глазами:

– Да, ты прав! Мне здесь делать нечего! Ты никогда меня не любил, хотя и болтал много о любви! Любовь – это доверие! Без доверия не бывает любви, или это вовсе не любовь, а примитивная похоть, которая, кстати, быстро проходит! Это я, глупая, влюбилась в тебя в день первой же встречи! И верила тебе! Когда из раза в раз линия была занята, я не думала, что ты специально снимаешь трубку, чтобы без помех покувыркаться с очередной подружкой на моей постели! Я сделала всё, что могла, чтобы связаться с тобой! А что сделал ты? Тебе вовсе не нужна моя любовь, ты ее в сарай выбросил вместе с моими картинами! – Сверкнула лихорадочно заблестевшими глазами и безнадежно повторила: – Я немедленно ухожу, мне здесь делать нечего, в этом ты абсолютно прав! Не ищи меня и прощения не проси – я тебе больше никогда не поверю!

Он озадаченно нахмурился, пытаясь осознать услышанное, но упрямо пробормотал, желая оставить последнее слово за собой:

– Что, очередная демонстрация псевдоправоты? Не оправдывалась бы лучше! Всё равно не поверю! И где это ты собираешься околачиваться четыре часа до автобуса? У тебя в селе друзей нет!

Она молча оделась и вышла, упорно глядя в сторону, не в состоянии выслушивать очередные оскорбления. Владимир задумчиво смотрел ей вслед, понемножку отходя и начиная сомневаться в своих грубых словах.

Татьяна дошла до машины, машинально отметив, что оставила ее гораздо дальше, чем показалось в темноте. Включила зажигание, и мотор мгновенно басовито заурчал, что подействовало как хорошее лекарство. Вывела Пежо на дорогу и хотела гнать к городу, но живот снова дал о себе знать резкой короткой схваткой.

Она остановилась, раздумывая, что делать. Надо выпить но-шпу, и спазмы пройдут. Она пошарила в дорожной аптечке. В коробке такого лекарства не оказалось. Она подумала о поселковой аптеке, но тут же отказалась от этой мысли. Хватит с нее деревенских сплетен!

Мимо, не обратив внимания на стоявшую на обочине дорогую иномарку с тонированными стеклами, пронесся УАЗик с Владимиром за рулем. Татьяна решительно развернула машину обратно. Надо выпить таблетки и собрать вещи. И уехать, как и было велено. Выгнал – значит выгнал. Не нужна стала, как старая расшатанная табуретка. Ну что ж, больше она ничего объяснять ему не будет. Да и что тут раздумывать? Всё уже решено за нее. Обвинили, судили и приговорили к изгнанию из недолгого рая. Что ж, она не собирается навязываться или униженно вымаливать прощения. Она пережила уже однажды жестокое разочарование в своей жизни, переживет и сейчас.

Вернулась, открыла дверь коттеджа своим ключом, который так и не выложила из кармана. Первым делом прошла на кухню, достала из аптечки две таблетки но-шпы и выпила, запив кипяченой водой. Посмотрела на оставшийся завтрак, но желудок тотчас протестующе забурлил. Пожав плечами, решила ничего не есть, и занялась очередным переездом.

Вытащила из кладовки две больших клеенчатых сумки, с которыми приехала весной, и, сумрачно усмехаясь над собственной доверчивой глупостью, из-за которой и попала в эту историю, стала укладывать одежду, радуясь, что вещей привезла немного. С трудом вытащила во двор набитые доверху сумки и запихнула их в багажник. Посмотрела на ключ, понапрасну суливший столько надежд, медленно положила его на столик в прихожей и захлопнула за собой дверь, содрогнувшись от безнадежности.

Подогнала машину к сараю, широко распахнула покривившиеся двери, заглянула в полутемное помещение и чуть не заплакала навзрыд. На полу виднелись лужицы в тех местах, где протекала прохудившаяся кровля. Холсты, дорогие ей, как дети, россыпью валялись на грязном глинистом полу, заброшенные сюда безжалостной рукой. В углу неопрятной кучей были небрежно свалены мольберт и краски.

Что же он наделал! Как можно было так поступить с ее творениями, в которые вложена часть ее души? Ну, разозлился на нее, но картины-то причем?

Ответ пришел сам собой – хотел сделать ей как можно больнее, и знал, как. Что ж, это ему удалось.

Не обращая внимания на текущие по щекам горячие слезы, аккуратно свернула влажные от сырости холсты, надеясь, что краска не осыплется. Напрягшись, с трудом сложила тяжеленный мольберт, с состраданием слушая жалующийся скрип заржавевших петель.

Опустила заднее сиденье и старательно уложила всё в машину, набив ее почти доверху. Надеясь, что ГИБДД не станет проверять ее при въезде в город, хотела сесть в машину, но что-то потянуло ее к дому. Полными слез глазами окинула коттедж, стараясь запомнить его до последней черточки. Жаль, что он не стал ей родным домом, здесь было так хорошо...

Тихо прошептав одними губами «Прощай!», села за руль машины, решительно нажала на сцепление и вывернула руль. Мощный автомобиль легко сорвался с места и понесся по ровной дороге. Изгнание из недолгого рая состоялось.

Температура поднялась до плюс пяти, снег растаял, шоссе чернело добротным асфальтом, видимость тоже была отличной. Выжимая из Пежо скорость под сто двадцать километров в час, Татьяна добралась до города вдвое быстрее, чем вчера. Притормозив у своего дома, уныло подумала, что это то место, откуда ее никто не выгонит. Можно ли назвать это возвращением на круги своя?

Сквозь тоску и отчаяние упорно пробивались ростки едкого самоунижения. Ну что, доигралась? Любви ей захотелось, наивной дурочке. Ну что же, получила этой самой любви по полной программе, остается надеяться, что полученного урока хватит на всю оставшуюся жизнь. Больше она в подобную ловушку никогда не попадется. У нее есть ее творчество, а картины вполне способны заменить детей, если отдавать им всю себя.

С ужасом подумала о новом перетаскивании тяжестей. Может, кого-нибудь нанять? Она вышла из машины и посмотрела по сторонам. На ее счастье, у дома гулял с собакой Виктор Платонович, приятный немолодой сосед из квартиры напротив. Устало поздоровавшись, она попросила его помочь занести вещи, пообещав заплатить. Он легко согласился помочь, но от денег отказался.

– Вернулись, Танечка! Очень, очень рад! Сейчас помогу, но без вознаграждения, естественно, просто по-соседски. Вот только заведу домой этого гражданина. – Он кивнул на выразительно нахмурившегося при этих словах ротвейлера, смотревшего на них с вполне понятным беспокойством, высунув красный влажный язык.

Когда хозяин скомандовал «домой!», упомянутый гражданин с укором взглянул на бессовестную дамочку, так жестокосердно прервавшую его беззаботную прогулку, и, всем своим понурым видом выражая несогласие с полученной командой, затрусил в дом.

Татьяна принялась вытаскивать вещи из машины и складывать рядом с постом охраны.

Вскоре из подъезда вышел сосед вместе с сыном, высоким улыбчивым подростком. Решительно отстранив ее от переноски тяжестей, они вдвоем быстро перетащили поклажу в грузовой лифт, а из него в квартиру. Татьяна вежливо их поблагодарила, и достала из баула бутылку настоящего французского коньяка. Виктор Платонович начал отказываться, говорить, что не пьет ни он, ни тем более сын, но она убедила их:

– А вы и не пейте, а передайте коньяк жене! Я до сих пор с восторгом вспоминаю то вкуснейшее печенье, которым Галина Петровна угощала меня в прошлом году. Она уж наверняка знает, насколько вкуснее получаются торты и печенье, если в тесто или крем добавить немного качественного коньяка. Да и коктейли с ним тоже хороши!

После этого соседи перестали скептически смотреть на бутылку, как на очень сомнительный презент, а, согласившись, что для главы их семейства это будет приятное добавление к продуктовому ассортименту, забрали коньяк и, попрощавшись, ушли домой.

Татьяна отогнала машину на платную стоянку возле соседнего дома, вернулась в квартиру и прилегла отдохнуть, свернувшись бесприютным клубочком, надеясь, что тянущая боль в животе пройдет. Но она не проходила, становясь всё сильнее. Вот заломило и поясницу. Она лежала на диване, с ужасом прислушиваясь к тому, что делается внутри и удостоверяясь, что без врача не обойтись. Но вот к кому идти? К терапевту, гастроэндокринологу или гинекологу? Что у нее болит? Теперь уже казалось, что на ней живого места нет…

Решила к любимой своей Евдокии Михайловне – если визит получится не по профилю, та сердиться не будет.

Превозмогая боль, подошла к телефону и набрала номер регистратуры. Услышав в трубке отрывистое: «поликлиника», спросила, как сегодня работает гинеколог.

– С двух до семи!

Посмотрела на часы, – не было и четырех. Оделась и вышла из дома, немного пошатываясь от слабости. Подумав, решила машину со стоянки не брать, – еще застрянет в пробке, вот будет морока! Из собственного авто ведь не выйдешь, как из автобуса, и пешком не пойдешь.

Скукожившись, дождалась автобуса, вошла в салон. С облегчением убедившись, что он почти пуст, устроилась на сиденье у окна. Каждая выбоина на асфальте, на которой автобус мягко подбрасывало, казалась ей пыткой, так болезненно отдавался любой толчок в ее многострадальном животе. Цепляясь за перила, почти выпала из автобуса и запоздало подумала, что лучше бы она вызвала скорую. Но, может быть, это просто ерунда и всё пройдет после приема таблетки?

Народу перед кабинетом гинеколога было немного – две нервно хихикающие девицы. Но пришлось ждать полчаса, пока их осмотрит дотошная Евдокия Михайловна. Наконец Татьяну пригласили в кабинет.

Как всегда, открытая и доброжелательная, врач даже испугалась, глядя на ее позеленевшее лицо.

– Что с тобой, милая? – захлопотала она вокруг, стараясь определить, что же случилось.

Осторожно осмотрев пациентку, довольно изрекла:

– Да ты, наконец, беременна, милая моя! Какая удача! Недель двенадцать – тринадцать, точнее скажу после УЗИ!

Пациентка поразилась, не в силах поверить такой удивительно вести.

– Не может быть! Месячные идут регулярно, последние были три недели назад.

Евдокия Михайловна пренебрежительно взмахнула рукой.

– Ну, мало ли как бывает в жизни! С первым ребенком это не редкость! Организм не успел перестроиться, только и всего!

Они с медсестрой помогли Татьяне перебраться на кушетку.

– Ты давай лежи! А поскольку для нас с тобой это очень желанный ребенок, мы тебе сейчас укольчик сделаем и скорую вызовем.

Татьяна испуганно встрепенулась.

– А скорую зачем?

Евдокия Михайловна жизнерадостно объяснила:

– А чтобы всё было хорошо! Скорая тебя в больницу увезет, полежишь на сохранении пару-тройку неделек, а то уж очень у тебя матка в тонусе. Но это не страшно!

И ласково, как маленькую, погладила по голове.

Подошла медсестра с приготовленным шприцом и сделала укол в вену. Татьяна почувствовала, как отступила боль, но лекарство заволакивало сознание мутноватой пеленой и мешало думать.

Пока гинеколог вызывала по телефону скорую, Татьяна, преодолевая сонливость, с трудом проанализировала свое состояние за эти самые двенадцать – тринадцать недель. Если бы месячные прекратились, сразу бы поняла, в чем дело. Постоянная тошнота, слабость и недомогание – достаточно весомые признаки. Если бы она не приписывала это перемене климата и волнению…

Робкая радость перебивалась тревогой за ребенка. Думать о Владимире она себе запретила. Мысль о нем ушла куда-то внутрь, давая о себе знать неприятным саднящим чувством, как глубокий порез на сердце. Растут же другие дети без отцов, и ничего. Хорошего в этом тоже мало, кто спорит, но уж так получилось, в этом ее вины нет.

Скорая прилетела практически тут же. Татьяну, не позволяя встать, на носилках спустили вниз и устроили в салоне. Евдокия Михайловна проводила ее до машины, все так же неунывающе утверждая, что всё будет хорошо и даже замечательно.

Включили сирену, и карета понеслась к больнице. Татьяна испугалась. К чему такой шум? Когда машина с диким воем пролетела перекресток на красный свет, ей и вовсе стало не по себе. Может, ей так плохо, что врач ее просто обманула, чтобы зря не тревожить? По спине пробежал зябкий холодок.

Мужчина в зеленом костюме, встретивший в приемном покое, быстро осмотрел ее и велел немедленно поставить капельницу. Отрывисто спросил:

– Тяжести сегодня поднимали?

Она замялась, не желая слышать обвинений в безответственности. Но врач всё понял и без ее объяснений. Сурово попенял:

– Мужчин беречь не надо! Они себя и сами хорошо берегут. Вот ведь женщины пошли! Все они хотят делать сами! Ох уж эта эмансипация!

У нее внезапно из глаз побежали горькие слезы.

– У меня мужчин нет.

Он осекся, с сочувствием глядя на несчастное лицо молодой женщины. Она ждала какой-нибудь банальности, типа – у такой красивой дамы не может не быть поклонников, но он деликатно промолчал.

Она пролежала полтора часа под капельницей в приемном покое, укрытая тяжелым шерстяным одеялом, потом ее на каталке перевезли в палату и уложили в уже приготовленную постель.

Ей сделали еще один укол в вену, и она тут же погрузилась в продолжительный безмятежный сон.

На следующее утро она получила строгие указания от Павла Николаевича, своего лечащего врача: никаких тревог, никаких тяжестей и никакой работы! Покой и радость – вот что должна культивировать в себе любая будущая мать, а уж она в особенности! Присев на стул рядом с ее кроватью, он настоятельно рекомендовал:

– Вы же не хотите, чтобы малыш стал неврастеником из-за ваших недобрых мыслей? Ведь теперь вы с ним неразрывное целое, и он переживает вместе с вами! – Настойчиво порекомендовал, глядя в ее обеспокоенные глаза: – Вот и забудьте обо всех неприятностях!

Татьяна ужаснулась его словам. Она вовсе не хотела, чтобы кто-нибудь страдал так же, как она, а тем более ее дорогой малыш. Врач проникновенно продолжал:

– Поверьте, после рождения ребенка сегодняшние страдания покажутся вам мелкими и ничего не значащими!

В самом деле, осознание скорого материнства успокаивало лучше всякого лекарства, и Татьяна стала смотреть в будущее без того ужаса, что завладел ею прошлым утром. Да и сам разговор с Владимиром стал казаться далеким и даже нереальным, как посмотренный накануне слишком агрессивный кинофильм.

На следующий день после поступления в больницу позвонила сестре. Та была не на шутку встревожена.

– У нас всё хорошо, а вот что с тобой? Почему не звонила? Тут Владимир телефон оборвал, спрашивал о тебе. Просил тебе передать, что всё выяснил, что страшно виноват, и просит прощения. Умолял позвонить ему.

Татьяна болезненно передернула плечами. Слишком поздно. Уже прозвучали непростительные слова. И откуда она знает, когда он не кривил душой – когда клялся в любви или тогда, когда выгонял из дома? Толик тоже вел себя как любящий муж, пока это ему было выгодно. Похоже, что она совершенно не разбирается в мужской психологии. Нет уж, лучше держаться подальше от всех мужчин, вместе взятых. Целее будешь.

– У меня всё нормально. Передай привет родителям, пусть не волнуются.

Сестра взволнованно продолжила:

– А где ты?

Татьяна нарочито равнодушным тоном, чтобы Настя ничего не заподозрила, произнесла:

– Пока дома, в городской квартире, но думаю завтра поехать отдохнуть, куда, еще не решила. Турне выдалось тяжеловатым. Через недельку перезвоню. Пока!

Настя что-то еще порывалась сказать, но Татьяна уже положила трубку.

Если бы можно было обо всем откровенно рассказать сестре… Но Анастасия обязательно проговорится, и в самый неподходящий момент. Врать не хотелось, но и тревожить родных – тоже. У матери и так постоянно нелады с сердцем. Придется молчать. О чем родные не знают, о том и беспокоиться не будут.

Сейчас, несколько отойдя от первоначального шока, Татьяна сознавала, что всё сказанное Владимиром было от боли, обиды, страха. Но главное – от неверия в нее. Ведь можно же было всё выяснить спокойно, без оскорблений и грубых обвинений. И, уж, конечно, не вышвыривать ее за дверь, как нашкодившего котенка. Она поморщилась. Похоже, ее жизнь ходит кругами. Сначала ее из дома выгонял Толик, теперь – Владимир. Ну что ж, она это переживет. Тем более теперь, когда обеспечена и независима.

На память пришли вздорные обвинения Толика:

– Ты холодная рыба! Если бы ты была нормальной женщиной, я никогда по бабам бы не бегал! Я ведь любил тебя, дурында!

И в этом случае тоже звучали слова о любви. Я люблю, значит, на всё имею право! Какие же мелкие они человечишки, если уверены, что декларированная любовь оправдывает любую подлость, любое оскорбление!

Наступила настоящая зима. На черный асфальт и коричневатую землю лег легкий пушистый снежок, искрящийся в свете редких лучей солнца. Чтобы подруга не скучала, Зина принесла ей карандаши, пастель и ватман. Татьяна часами, удобно устроившись в мягком кресле, подложив под спину валик из одеяла, чтобы было удобнее сидеть, по памяти, изредка сверяясь со сделанными ею фотографиями, рисовала виды Руанского собора. Она изобразила и площадь перед собором, и старинные здания с меланхоличными фасадами, что стояли вокруг.

Замок Дюваля она тоже пыталась нарисовать, но он не удавался в мягких, размытых пастельных красках. Тут нужна была твердая очерченность масла, но в больнице им пользоваться запрещалось из-за резкого запаха. Приходилось терпеть. Она даже попыталась работать углем, но к суровости серо-черных оттенков душа у нее не лежала.

Время текло незаметно. Обещанные Евдокией Михайловной пара-тройка недель плавно растянулись на пару-тройку месяцев. Хитрый Павел Николаевич, едва она заводила речь о выписке из больницы, постоянно отвечал:

– Ну, мы же хотим, чтобы у нас был здоровый ребеночек? Тогда и поживите у нас еще недельку… и еще недельку… и еще…

Недельки незаметно сложились в полные три месяца.

Наконец она решительно запротестовала.

– Я не могу больше сидеть в четырех стенах!

Врач непритворно удивился. Ему казалось, что пациентке созданы все условия для комфортной жизни – на всем готовом, никаких проблем. Делай что хочешь. Почти…

Наивно спросил, не понимая, чем она недовольна:

Вы что, не ходите гулять? У нас такой симпатичный садик.

Она возмутилась:

– Это что, прогулка – туда-сюда сто метров по больничному скверу? Как в тюрьме! Я хочу чувствовать себя свободной! Скажите прямо, есть хоть малейшая угроза ребенку?

Он поморщился.

– Нет, конечно. Мы же хорошо делаем свою работу. И организм у вас крепкий.

Она категорически потребовала:

– Тогда выпишите меня! Я буду регулярно наблюдаться у своего врача! Обещаю! Торжественно клянусь! Евдокия Михайловна высококвалифицированный гинеколог! И со мной, и с малышом все будет в порядке! А то я у вас уже с ума от тоски схожу!

Он еще поерепенился, но сдался и выписал ее, заставив пообещать, что она на следующий же день сходит в свою поликлинику.

Татьяна тут же вызвала такси и покинула больницу с неуважительной поспешностью. Собственная квартира показалась ей чужой и неприветливой. Гнетущее чувство чужеродности было так велико, что она всерьез подумала: не поменять ли ей жилище. А что? Вполне здравая мысль. Скоро появится малыш, и двух комнат будет маловато, ведь к ней довольно часто в гости приезжают родители и сестра.

Но, решив до рождения ребенка оставить всё, как есть, решила насладиться вновь обретенной свободой, а именно прогуляться по центральной улице. Отсутствие гнетущих больничных стен и возможность делать все, что хочется, была так необычна, что она ощущала легкую эйфорию, просто идя по улице.

Из переулка навстречу ей выскочили два парня в добротных кожаных куртках. Увидев ее, быстро подбежали, чуть не сбив с ног, и воздух огласился бодрыми приветственными криками:

– О, Танька! Привет!

Илья с Виктором были явно навеселе и своей буйной радости не скрывали. Ей стало не по себе, и она боязливо осмотрелась – не обращают ли на них внимание прохожие. Но тут же одернула себя – ну, какое ей дело, кто что подумает? Улыбнувшись, поздоровалась:

– Привет, великие художники! Как дела?

Они по-свойски, как своего парня, похлопали ее по плечам.

– Великолепно! А вот ты-то куда запропала? Весь наш бомонд тебя обыскался. Как в воду канула! Мы уж думали – улетела к тому французу, поскольку твой бойфренд ничего толкового о тебе сказать не мог, Юрий Георгиевич несколько раз ему звонил, пытался выяснить, где ты.

Татьяна виновато поежилась, понимая, что Юрию Георгиевичу, конечно, нужно было бы позвонить, но он с Верой Ивановной непременно бросился бы ее навестить, и тогда о ее положении узнали все знакомые. Дошло бы и до Владимира…

Довольная, что широкая и длинная шубка из стриженого бобра удачно скрывает ее располневшую талию, она постаралась втянуть животик и выпрямить спину. Но парни на ее фигуру не обратили никакого внимания. У них был интерес поважнее.

– Так где ты была?

Таня сделала рассеянный жест, означающий что угодно.

– Да так, то здесь, то там. Отдыхала. А вы что поделывали?

Они сразу забыли о своем вопросе, на который так и не получили ответа, и начали наперебой, перебивая друг друга, выкладывать новости:

– О, у нас столько дел! Картины, выставки, выступления, голова кругом! Тяжелая вещь слава! А тут еще праздник надо готовить! – Она с недоумением посмотрела на друзей, но те, не замечая ее растерянности, с упоением продолжали: – Ты же знаешь, конечно, что в апреле у мэтра юбилей? Столько дел, с ног уже сбились. Мы же любимые ученики, сама понимаешь, на нас вся организация. А тут еще и ты как сквозь землю провалилась! Мы хотели тебя в организационный комитет запрячь, может, подключишься? Кроме нас, все его выпускники и нынешние студенты готовят в честь учителя коллективную выставку, а он в ответ – свою, персональную. Ну, как, идешь в долю?

Она растерялась. Ни в каком комитете она участвовать не могла. Да и картин готовых у нее не было. Но до апреля время еще есть, можно попытаться что-нибудь сделать.

– Я позвоню завтра, ладно?

Они согласно закивали головами и, взглянув на часы, заторопились.

– Ладно, звони, наши телефоны ты знаешь! А нам пора, у нас встреча важная!

И побежали дальше, вскидывая длинными ногами, как жеребята. Она задумчиво посмотрела им вслед и неторопливо зашагала дальше.

Придя домой, позвонила Насте. Та первым делом спросила:

– Таня, очень странно, почему тебе нельзя звонить? Ты звонишь, а тебе нельзя. Где же ты есть?

– Уже можно, я дома!

Сестра задумчиво произнесла, тяжело дыша в телефон:

– Это хорошо, потому что нам опять звонил Владимир. Ты пожалела бы его, что ли! Он уже на ладан дышит! Он в эти выходные приезжал к нам, так мне просто страшно стало – он черный весь. Что у вас такое произошло?

Татьяна утомленно вздохнула. Так не хотелось тревожить незажившие раны.

– Да ничего особенного. Просто он наговорил мне непростительные вещи.

– Таня, да он уже давно раскаялся и всё понял! Может, позвонишь ему, поговоришь?

Татьяна кожей поняла, что сестра думает о ней, как о недоброй капризнице. Но что может изменить пустой разговор? Она поневоле вспомнила несправедливые оскорбления Владимира и свои бедные картины, беззащитно валяющиеся на сырой глине. Снова стало холодно и одиноко, как в глухом лесу.

Отчаянно запротестовала, как будто ее силой тащили к месту незаслуженной казни:

– Нет, не хочу! И ты не смей!

Настя удивленно спросила, не понимая, что же могло развести так явно влюбленных друг в друга людей:

– Да что же случилось?

Татьяна сжала телефонную трубку так, что побелели косточки на пальцах. С болью призналась:

– Настя, я не могу сейчас об этом говорить. Да и не телефонный это разговор. Душа будто выгорела. Как-нибудь потом.

Сестра нехотя согласилась, и, гадая, что же могло произойти, попрощалась и положила трубку.

В среду Татьяна пришла на прием к Евдокии Михайловне. Внимательно осмотрев пациентку, врач посоветовала ей купить путевку в санаторий.

– Далеко уезжать ни к чему, у нас в области свои прекрасные санатории. С лечением тоже проблем нет, есть специальный курс наблюдения за будущими мамочками. Поезжай-ка, если есть возможность!

Возможность была, и через неделю Татьяна уже жила в новом корпусе санатория с многообещающим названием «Европейский». Родным наврала, что едет на модный южный курорт. Сестре не доверяла, боялась, что после убеждений и просьб Владимира та сдастся и скажет, где она. А на мамины ласковые упреки о том, что не появляется дома уже полгода, с вздохом ответила, что чувствует себя не лучшим образом, поэтому и едет подлечиться. Понимая, что дочь переживает жестокое разочарование, та настаивать не стала.

Номер санатория оказался весьма приятным и удобным. Высокие потолки, евроотделка, стеклопакеты. Чистота и порядок. Кормили в этом же здании, в респектабельном ресторане, вкусно, но, на взгляд Татьяны, чересчур уж обильно.

Санаторий стоял в настоящем сосновом бору с огромными старыми деревьями, несколько мрачными и надменными, но очень выразительными. Она усердно зарисовывала в блокнот понравившиеся мотивы, потом переносила их на холст. Работа шла неплохо, уезжать не хотелось, и, когда время истекло, продлила путевку сначала на пару недель, потом еще на пару. И уехала лишь в середине апреля, когда до юбилея профессора оставалась всего неделя.

Позвонила организаторам в Союз художников, договорилась о встрече. Привезла для юбилейной выставки несколько пейзажей маслом и пару неброских акварельных рисунков.

В день торжества надела симпатичное платье ясного голубого цвета с шелковой темно-синей вышивкой, удобное и широкое, не оставляющее сомнений в ее беременности. Вызвала такси и поехала к Дому художника, где проводилось очень важное для интеллектуальной богемы города мероприятие.

Там уже было полно самой разношерстной публики. Юбиляр, в безупречно сидевшем на нем фраке и белоснежной рубашке с бабочкой, завидев ее, замер от неожиданности, но быстро пришел в себя и устремился вместе с женой ей навстречу.

– Какой сюрприз! Я-то всё гадал, почему ты скрываешься! Вот и разрешилась загадка! Ну, за это я тебя прощаю, хоть и обижен был изрядно твоим исчезновением! И когда произойдет сие знаменательное событие?

Татьяна осторожно положила руку на выпирающий живот.

– Через пару-тройку недель, где-то в середине мая.

Обхватив за плечи, Юрий Георгиевич повел ее в глубь зала.

– Замечательно! Ну, тогда мы тебе ничего алкогольного предлагать не будем, а нальем апельсинового соку, чтобы поддержать компанию!

Вера Ивановна проворно подала ей высокий запотевший стакан с охлажденным соком. Хотела что-то сказать, но тут на них налетели другие гости, и увлекли Татьяну за собой.

Илья, не веря своим глазам, пялился на ее большой живот.

– Вот это фокус! Мы же тебя в феврале видели, ничего такого не было!

– Да вы и не смотрели. – Она засмеялась, глядя на его забавно обескураженную физиономию. – Не до того было!

– Я хочу быть крестным отцом! – Виктор уже был навеселе и благодушие хлестало из него неудержимым фонтаном. – У меня получится! Я не уроню ребенка, когда буду идти вокруг купели, потому что мне можно доверять!

– Да сам-то ты крещеный? – Ольга, его давняя пассия, скептически посмотрела на его раскрасневшееся от вина лицо.

Он озадачился, свирепо нахмурив угольные брови.

– А вот этого я не помню. Наверно, слишком маленький был тогда был.

Ольга насмешливо остудила его горячий порыв:

– Ну, когда вспомнишь, тогда и предлагай свою кандидатуру. Но, я думаю, желающих и без тебя будет предостаточно.

К компании бесшумно присоединился еще один человек. Все замолчали и с тайной угрозой посмотрели в его сторону. Татьяна тоже обернулась и брезгливо поморщилась. Это был Анатолий. Всё такой же красивый, ухоженный, в дорогом темно-сером смокинге, он резко выделялся среди небрежно одетой творческой богемы. Художники, хорошо знакомые между собой и прекрасно знающие, кто чего стоит, с брезгливыми гримасами отвернулись от его высокомерной физиономии.

Поздоровавшись и не дождавшись ни от кого ответа, он осторожно взял под руку бывшую жену, вывел из толпы сердито наблюдающих за ним однокашников. Она кивнула головой кинувшимся за ней Сергею с Ильей – мол, сама справлюсь! Они отстали, но из виду персону нон грата не выпускали.

Делая вид, что не замечает откровенно недоброжелательного к себе отношения, Анатолий подвел Татьяну к диванчику у стены и заботливо усадил. Сел рядом, нежно сжав ее руки в своих ладонях. Она равнодушно отобрала их и сложила на коленях, как школьница.

Он вызывающе кивнул, указав подбородком на ее живот.

– Счастлива?

Она с вызовом подтвердила:

– Да!

Толик разочарованно посмотрел вдаль.

– А я – нет… Знаешь, когда ты ушла…

Она хотела уточнить, что ушла она не по своей воле, но спохватилась и промолчала. К чему теперь ненужные слова?

– Я думал, что смогу всё забыть, начать новую жизнь, но с каждым разом получалось только хуже. Я во всех своих женщинах искал твои черты. Понимаю, что всё разрушил сам. Но, честно говоря, – он открыто посмотрел прямо в ее недоверчиво прищуренные глаза, – жил подспудной надеждой – вот встречу тебя, и всё у нас начнется сначала. Но тогда уж я буду умней и не допущу, чтобы между нами снова возникли обман или обида. Помнишь – за одного битого двух небитых дают…

Она припомнила гораздо более подходящие пословицы типа «свинья грязи найдет» и «горбатого могила исправит», но спорить не стала. Пусть думает, что она абсолютно к нему равнодушна, что, впрочем, так и есть. А его проникновенные слова пропустила мимо ушей. Они ей показались такими же насквозь фальшивыми, как он сам. Как она могла когда-то любить такого фата? Да еще и страдать из-за него?

Толик угрюмо смотрел на нее, понимая, что она ему не верит. Чтобы не видеть его мученические глаза, отвернулась и стала мелкими глотками пить сок из бокала. Допила и поискала глазами, куда бы пристроить пустую посуду. Он проворно вскочил, желая угодить.

– Принести еще?

Она отрицательно покачала головой. Не хотелось принимать от него даже малейшей услуги. Поставила бокал на стоявший рядом маленький сервировочный столик, тяжело поднялась и решила уходить. Ее поймут и не осудят.

Но Толик, считая, что разговор не закончен, беззастенчиво увязался следом. Парни, не отрывающие от нее глаз, хотели подойти и разобраться, но она, боясь глупыми ссорами испортить профессору праздник, молча кивнула им – «всё нормально», и они остались стоять, укоризненно качая головами ей вслед.

Анатолий немедля этим воспользовался. Неотступный, как хвост, по-лакейски забежал вперед и открыл перед ней двери. Не глядя на него, будто рядом никого нет, Татьяна пошла на трамвайную остановку, старательно обходя весенние лужицы. Он покорно шлепал рядом, не боясь замочить дорогих ботинок.

– Давай начнем всё сначала, милая! – его тон напомнил ей скулеж провинившегося щенка. – Я же вижу, что ты несчастлива, как и я. Поверь, я выращу твоего малыша, как своего!

Она резко прервала, насмешливо спросив:

– Что, тебе лавры многодетного отца покоя не дают?

Не посмев обидеться, он тяжело вздохнул.

– У меня всего один ребенок. Потом я стал осторожнее.

Она фыркнула.

– Правильно. Со мной ты тоже был осторожен.

У него хватило совести слегка покраснеть.

– Я тебя любил!

С нетерпением высматривая трамвай, Татьяна поправила:

– Возможно, свою любовь ко мне? Ты ведь так красиво любил. Все однокурсницы завидовали.

Он твердо уточнил, отметая незаслуженные, на его взгляд, обвинения:

– Я и теперь тебя люблю!

Подошел трамвай, она облегченно распрощалась с ним, но он и не думал уходить. Сел рядом с ней на свободное место и вполголоса продолжил:

– Ты замужем?

Она возмутилась очередным вмешательством в ее личную жизнь.

– Тебя это совершенно не касается!

Толик довольно откинулся на спинку твердого сиденья.

– Значит, нет!

Она с возмущением посмотрела на него и отвернулась, прекратив поддерживать неприятный разговор.

Ее молчание его вовсе не смутило. Он продолжал нудно бубнить о своей вечной любви, о том, как он несчастен без нее, о готовности вставать по ночам, чтобы нянчить малыша, и тому подобную ересь.

Подойдя к дому, Татьяна решительно заявила Толику, что в квартиру его не впустит, но он не поверил и упорно поплелся следом, напоминая бульдога, вцепившегося в лакомую косточку. Войдя в подъезд, она обратилась за помощью к охране:

– Извините, но этот тип докучал мне всю дорогу. Не могли бы вы ему сказать, что в моем доме ему делать нечего?

Крепкие охранники невозмутимо посмотрели на хорошо одетого господина и молча пересекли ему дорогу. Тот, растерянно пробормотав:

– Зачем ты так, Таня! – правильно оценил расстановку сил, уныло развернулся и вышел.

Она с благодарностью посмотрела на ухмылявшихся мужчин.

– Спасибо! Очень прошу вас ко мне никого без моего разрешения не пускать!

Здоровенные парни согласно покивали головами, соглашаясь с ее несложным требованием, к тому же записанными в правилах содержания дома. Она подошла к стоявшему на этаже лифту, вошла в него и уехала на свой седьмой этаж, досадуя, что Анатолий испортил такой многообещающий вечер.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Татьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012 iconИскусство Франции XVII века
Самое значительное и ценное, что было создано этой эпохой, связано в первую очередь с искусством пяти европейских стран Италии, Испании,...

Татьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012 iconО. Генри : Последний лист
Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим,...

Татьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012 iconВозрастные тематические маршруты игры «Семейное путешествие. Всей семьей в музей!» 2013 г
На свете так много интересного! Самое важное собрано в музеях. Самое живое —в зоопарке. А самое-самое — в наших путеводителях. На...

Татьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012 icon1. Спросил Ахура-Мазду Сипитама-Заратуштра: Скажи мне Дух Святейший,...
Спросил Ахура-Мазду Сипитама-Заратуштра: "Скажи мне Дух Святейший, Создатель жизни плотской, Что из Святого Слова и самое могучее,...

Татьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012 iconТатьяна Ивановна Савенкова Логистика
В учебном пособии рассматриваются основы логистической деятельности по основным функциональным областям: логистические подходы и...

Татьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012 iconТатьяна Бурнадзе: «Мы ставим заслон болезням»
Ее руководитель Татьяна Бурнадзе в эксклюзивном интервью на вопросы журналистов и читателей «Красного знамени Севера» призналась:...

Татьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012 icon«Самин Д. К. 100 великих композиторов»: Вече; Москва; 2008 isbn 978-5-9533-3385-6
«Музыка — самое поэтическое, самое могучее, самое живое из всех видов искусств», — так писал Г. Берлиоз. О самых великих композиторах...

Татьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012 iconВишневская Татьяна Ивановна иу-7 ауд. 503л иу-7 Программное обеспечение...
Информатика является базовой учебной дисциплиной, охватывающей сведения о технических, программных и алгоритмических средствах организации...

Татьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012 iconВведение как и почему возникла эта книга
Самое прекрасное время в жизни — то, когда ты уверен в собственных чувствах и до конца последователен в своих мыслях!

Татьяна Герцик Самое ценное в жизни… Герцик Татьяна Ивановна Самое ценное в жизни Пермь, 2012 iconКраснухина Татьяна Ивановна врач терапевт, специалист по реабилитации....
Н+ высвобождаются, вода превращается в соляную кислоту. В случае с Naoh образуется гидроксильная группа (oh-), вода превращается...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов