Феномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа




НазваниеФеномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа
страница3/12
Дата публикации20.02.2014
Размер2.31 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Спорт > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Глава 3. Я - ленинградец

Летом 1982 года меня выбрали депутатом Ленгор-совета. В декабре была созвана сессия городского Совета народных депутатов, обсуждавшая план и бюджет развития Ленинграда на следующий год. Я слушал выступающих - руководителей промышленных объединений, городских служб, строителей, ученых, рабочих, избранных депутатами, и думал о новой мере ответственности, которая ложится на мои плечи, о моих земляках, оказавших мне честь: представлять их в местном органе власти, принимать решения, которые самым непосредственным образом отразятся на судьбе ленинградцев и моего родного города, без которого я не мыслю, не представляю своей жизни.
"Я вернулся в мой город, знакомый до слез, до прожилок, до детских припухлых желез..." С этим чувством возвращаюсь я в Ленинград из странствий по белу свету, на какие обречен спортсмен, защищающий спортивную честь страны, и тренер, готовящий национальную сборную. Сознание того, что я родом из Ленинграда, что тут мои корни, тут началась моя родословная, наполняет меня гордостью, придает уверенности, позволяет спокойно, без провинциальной восторженности отдавать должное Риму, Парижу, Венеции, Будапешту, Рио-де-Жанейро и другим красивым городам мира.
Я знаю родной город, во всяком случае его старую часть, назубок, наизусть. Все здесь облазано, исхожено. Все здесь - и Обводный канал, и дворы Суворовского, и Таврический сад, и Крестовский остров, и Стрелка Васильевского острова с ростральными колоннами, и нагретые первым весенним солнцем стены Петропавловки, и вечный магнит Невского, - все, как писал Александр Блок, не пустой для сердца звук. Для каждого сына нашего Отечества не пустой. Так что же говорить о коренном ленинградце!
Я живу в трех минутах ходьбы от Смольного. Все, кто хоть раз в жизни совершил паломничество в Ленинград, побывали тут. Священное для нас место... Здесь великий вождь, именем которого назван наш город, провозгласил победу социалистической революции, рождение первого в мире социалистического государства.
Переулок, в котором я живу, называется Калужским. Рядом улица Тверская, чуть подальше - Тульская, Новгородская... Можно изучать по этим названиям российскую географию. Географию и историю. Из каких только мест необъятного государства не согнал его самодержец Петр Первый на низкие невские берега мужиков, чтобы воздвигнуть, всем на удивление, новый стольный град! Как знать, может, среди них были и мои предки? А может, позже появились они в Петербурге - это мне точно неведомо...
История проходит через жизнь отдельного человека, включает эту отдельную жизнь в свой поток, высвечивает ее, как пылинку луч солнца, попадающий в комнату через неплотно зашторенное окно. Человек может прожить жизнь и не ощущая себя включенным в этот поток. С нами так не случилось. Мы (я говорю о своем поколении, поколении сорокапятилетних) не застали время революции, гражданской войны, когда это чувство истории, сопричастности судьбе Отечества было острым и сильным у каждого человека. Но война прошла через нас, повлияла на наши жизни, глубоко нас перепахала. Всех. Даже тех, кто был еще слишком мал, чтобы понимать и чувствовать происходящее, всю его тяжесть и боль. Не надо даже уточнять, о какой войне речь, когда мы говорим: "Я родился до войны", "Это было сразу после войны"... Всем понятно - речь идет о Великой Отечественной.
Я родился за два с половиной года до нападения Гитлера на нашу страну - 21 января 1939 года. Отец мой - военный летчик, мать - педагог, учительница-дефектолог. В 41-м школа матери была эвакуирована на Урал. В небольшой деревне под Челябинском мы прожили до 44-го. Отец погиб в 43-м. До сих пор помню, как страшно плакала мама, получив похоронку.
То, что я ленинградец, я осознал много позже. Тогда все города в стране были для меня Москвой! И мать, и квартирная хозяйка, и другие взрослые слушали радио из Москвы, ловили каждое известие, каждую сводку Совинформбюро, пересказывали друг другу, что Москва сказала, что в Москве сказали. Не было дня, чтобы не помянули Москву, Кремль...
И вот, когда в 44-м, после снятия блокады Ленинграда, мы отправились домой, приехали на Московскую товарную железнодорожную станцию, выгрузились из эшелона и вышли на Литовский проспект, я увидел большой, не тронутый ни бомбой, ни снарядом дом, показавшийся мне сказочным дворцом, и спросил: "Мама, это Москва, Кремль, да?" - "Нет, сынок, мы приехали домой, в Ленинград".
Город возвращался к жизни после страшной блокады. В него возвращались заводы, школы, эвакуированные женщины и дети.
Нас у матери было двое - сестра (она старше меня на три года) и я. Чтобы прокормить семью, мать работала в три смены: две - в своей школе и третью - в школе рабочей молодежи. Доставалось ей здорово, хотя мы старались пособить по мере возможности.
Готовила пищу мать, все остальные домашние обязанности лежали на нас с сестрой. Я должен был таскать дрова из сарая на шестой этаж. Топила печку сначала мать, но, став постарше, мы наловчились делать и это. С дровами было больше всего мороки -пилили, кололи всей семьей... А таскать, говорила мать, дело мужское. И, единственный мужик в доме, я носил их в мешке, норовя перепрыгнуть через ступеньку, дабы все видели, какой я здоровый и сильный парень.
Пролеты в старых домах большие: шесть этажей, пожалуй, не меньше по высоте, чем девять в зданиях современной постройки. Дрова нужны были каждый день, а заменить меня никто не мог.
Потом, когда я стал волейболистом и тренеры обращали внимание на мою природную прыгучесть, я про себя посмеивался: знал, какой природы моя прыгучесть. Рос я крепким, болел редко - мать, хоть и не тряслась над нами, оберегала от всевозможных напастей. Но чего только мы не навидались! Сейчас, бывает, к ночи вспомнишь - долго уснуть не можешь...
Поначалу мы жили не наверху, а внизу, на первом этаже. Соседний дом был разрушен бомбой, развалины его кишели крысами. Спали мы все на одной кровати, под общим одеялом. Вместо стекол окна в квартир заделывались фанерой. Огромные крысы прогрызали фанеру, залезали в комнату и бегали по кровати. Мы с сестрой в ужасе закрывались одеялом с головой, а мать среди ночи воевала с крысами.
Детство мое прошло во дворе. Были в детстве, конечно, и школа, и пионерские лагеря, и стадионы. Но первым я вспоминаю двор, товарищей по нему, нашу жизнь в ленинградских послевоенных дворах, оставившую в каждом неизгладимый след.
Мы жили в нескольких домах, в разных районах. Сначала - неподалеку от Балтийского вокзала, потом - на Суворовском. И дворы, естественно, были разные, но очень похожие друг на друга своей теснотой, штабелями дров, отсутствием зелени... В них вроде бы не было ничего такого, что делает пристанище человека удобным для жизни, уютным, располагающим к себе. Наоборот, в них было много царапающего глаз, оскорбляющего слух, раздражающего обоняние, и тем не менее они манили, притягивали, влекли к себе.
Не поручусь за взрослых - возможно, их воспоминания о дворах тех лет не столь возвышенны, но для нас, мальчишек, пацанов, безотцовщины, беспризорных, не было на свете места желаннее, чем наш двор. Под этим мы понимали не только собственно двор, замкнутое пространство, огороженное домами или корпусами, но и обители наших сборищ и игр - пустыри на месте разрушенного войной жилья, еще не застроенные, еще ничьи, а значит, наши...
В доме, где мы поселились по возвращении в Ленинград, жили по преимуществу рабочие и их семьи. Мать моя занималась с глухонемыми детьми, они вместе с нами были в эвакуации, я освоил их азбуку, запросто с ними общался. Во дворе пацаны толком не знали, кого там учит мать, но знали твердо, что она учителка и, стало быть, ставит в школе "пары" такой же братве, как наша. Раз так - ей надо насолить. А как? Об этом я узнал, стоило мне только выйти во двор. Мать учила меня первым никогда никого не трогать, но не трусить, а уметь дать сдачи. Вышел я во двор, осмотрелся. На дровах дуется в картишки разношерстная компания: главарю лет пятнадцать, остальные младше, все, однако, постарше меня. В середине двора шкеты в прятки играют - "ныкаются" в сараи, в подъезды, за поленницей.
Старший самый глянул на меня с верхотуры своей, картишки лениво потасовал, кликнул какого-то переростка, водившего у малолетних, что в прятки играли, и кивком указал ему на мою персону. Переросток (он на полголовы выше меня, но я покрепче, а такие вещи, когда назревает драка, оцениваешь мгновенно) приблизился ко мне, поднял кулаки, один выдвинул вперед изамер.
С дров его подначивают: "Врежь учителкину потроху", - а он ни с места. Парнишка, видать, не трус,да и что ему меня, незнакомого, чужого, бояться, когда за ним весь двор? Нет, не боится он меня, а просто не может ни с того ни с сего взять да и треснуть человека по физиономии. Хороший, должно быть, парнишка, не обозленный, не подлый, - такому ударить другого тяжело... Но на дровах не унимаются: "Слабак, кого испугался? Он же за мамкину юбку держится! Ты питерский или скобарь какой?" Ну, этого питерский не выдержал и двинул мне в грудь. Я в долгу не остался, изловчился, опрокинул его на землю, поборол. И тогда признал меня двор, принял в свою компанию, в свои игры.
Во что мы только не играли - в лапту, прятки, казаки-разбойники, в двенадцать палочек, чижика, маял-ку! Устраивали вылазки на свалки металлолома, разыскивали патроны, стреляли из самодельных пугачей, пускали ракеты. Сколько ребятишек тогда покалечило... Нас, правда, бог миловал - все наши отметины получены в драках с ребятами из других дворов или были спортивными травмами.
Первая наша спортивная любовь - футбол. С ним связаны самые большие огорчения моей матери и самые острые радости моего детства. Мать из сил выбивалась, чтобы нас накормить, одеть, обуть. А я жег ботинки почем зря: бил и подъемом и коварным пыром, то бишь с носка, самым неприятным ударом для вратаря и для купленных по карточкам ботинок. Они просили, как мы тогда говорили, "каши", подметка отваливалась, я прикручивал ее проволокой и продолжал носиться по пустырю за кирзовым мячом с грубой сыромятной шнуровкой.
Потом я прокрадывался домой, прятал ботинки подальше от материнских глаз, но она, придя поздно вечером домой, доставала их, рассматривала и плакала: "Что же ты делаешь со мной, сын? Как же тебе не стыдно? Ты же знаешь, как это мне дается... Где я тебе новые возьму?" Я готов был провалиться от стыда сквозь землю - слезы матери переворачивали мне всенутро, я готов был на любые жертвы. Но бросить футбол - не мог. Это было выше моих сил. Это была главная радость нашего детства, изуродованного войной, лишившей нас самого элементарного, самого необходимого, но не сумевшей лишитьдетства...
Мы поняли и почувствовали неимоверную тяжесть взрослой жизни еще в детстве, сами оставаясь детьми. И благословенно будь все, что продлевало наше детство, оберегало его, даровало счастье, - и двор наш, и дети питерских рабочих, друзья моих первых игр, и сестра моя Аида, ставшая педагогом, преподавателем Герце-новского пединститута, и мама, Надежда Андреевна, ленинградская учительница...
Какой праздник устроила мне однажды мать, какой подарок сделала! Она - подарила - мне - бутсы! По тем временам царский дар... Получилось так, что за погибшего нашего отца ей несколько лет платили сумму меньшую, чем полагалось. Потом разобрались и сделали перерасчет. Вот на эту "свободную" сумму денег, свалившихся на нас, мать и решила купить мне бутсы. Дело было зимой. Мы всей семьей пошли в магазин. Дома я зашнуровал бутсы, с гиком побегал по квартире, потом лег спать, а обновку уложил под подушку.
Честно говоря, в бутсах с шипами играть в нашем дворе было смешно - они для стадиона созданы, для хорошего газона, а не для пыльного разбитого двора. Да и куплены были на вырост, на несколько номе1 ров больше, так что даже во много носков одетые ноги болтались в них свободно... И все же пусть болтаются, пусть неудобно! Гордость моя не знала границ, радость распирала. Честно признаюсь - большей радости в жизни я не испытывал. Смешно, правда?
Но это так...
Года три служили мне бутсы верой и правдой. Потом малы стали, тесны... Но я терпел. Брал их с собой в пионерский лагерь и там, случалось, должен был в интересах команды отдать их на время игры одному из наших нападающих, поскольку мог не только в поле гонять, но и в воротах стоять. А вратарю, по нашим представлениям, незачем было в бутсах щеголять - слишком жирно. Так вот: ничего не жалко было мне для товарищей, а бутс - жалко, хотя я, конечно, всегда давал. Но жалел ужасно. Ведь бутсы для меня были как живые! Я даже разговаривал с ними, когда никто не видел. Я готов был их целовать...
Зимой мы переключались на хоккей - русский, естественно: хоккея с шайбой мы тогда не знали. Клюшки мастерили из проволоки, из палок, гоняли с великим наслаждением резиновый или теннисный мяч. Чаще носились на своих двоих - без коньков. Но по воскресеньям пробивались на ближайший к нам стадион Кировского завода, где заливали каток и где можно было покататься на коньках.
Как-то я стал рассказывать про свой двор, про наши игры дочери. Оля училась тогда в восьмом классе, ходила на тренировки в детско-юношескую школу "Спартака", занималась (да и сейчас занимается) волейболом. Она слушала чуть снисходительна, как слушают современные дети воспоминания предков, но в общем-то заинтересованно, ибо обрушила лотом водопад вопросов.
Один из них, признаться, меня озадачил: "Папа, а кто вам это организовывал?" - "Как это кто? Мы сами, кто же еще?" В глазах дочери я прочел недоверие, смешанное с удивлением и, по-моему, с завистью. Современные подростки привыкли к тому, что взрослые создают им все условия. Они вовсе не в восторге от того, что старшие во все вмешиваются, лишают их инициативы, самостоятельности! Но постепенно привыкают к регламентированной жизни, привыкают жить на всем готовеньком. А те, кто не смиряется с этим, конфликтуют, дерзят, делают все наоборот, лишь бы досадить взрослым, лишь бы насолить за "правильные" речи, забесцеремонное вторжение в душу, за то, что им не дают шагу ступить без посторонней помощи...
Мы, ребята, подростки послевоенных дворов, тоже жили в мире взрослых. У нас с этим миром были свои, тоже сложные, отношения. Мы были не так ухожены, как ребята нынешние, не так развиты, не так воспитанны, не так начитанны. Но чего у нас не отнимешь, так это самостоятельности, вольного духа (недаром нас называли "вольницей"), толкавшего иной раз и на сомнительные авантюры, рискованные предприятия. Были среди нас и отпетые, с надсадом в душе, без царя в голове ребята. Они наводили не только страх, но и заставляли нас еще крепче держаться друг друга, чтобы сподручнее было дать им отпор.
Уж не знаю, как у нас получалось, но мы, ребята лет двенадцати-пятнадцати, умели найти общий язык и с управдомом, и даже с дворниками. И они, настроенные поначалу воинственно, норовившие перво-наперво запретить нам во дворе всякие игры, в конце концов сдавались, а иногда даже помогали. И родители нам помогали, особенно в установлении контактов с управдомом и дворником, хлопотали за нас, пособляли в строительстве спортивных площадок.
Когда я говорю, что мы все делали сами, то в первую очередь хочу подчеркнуть: мы, ребята, подростки, не были нахлебниками взрослых в той нашей жизни, которая протекала за стенами квартир и школы. Мы не ждали, что нам кто-то, сильный, мудрый и всезнающий, все придумает и сочинит. Мы сами все сочиняли - иногда с перебором, мы теребили взрослых, потому что рычаги управления были в их руках. Теребили, чтобы они помогли нам. Помогли, а не сделали что-то за нас.
В тех дворах, где я рос, родителям было не по карману покупать своим чадам мячи. На мяч шли деньги из дворовой кассы, собранной с миру по копейке. В кино можно было пойти и через раз и прорваться нашармача, а сэкономленные родительские, на кино данные деньги складывались в конце концов в круглую сумму.
О, это целый ритуал - покупка мяча, его ежедневное появление перед нашими очами...
Покупать в магазин ходили все, но храниться у всех сразу он, увы, не мог. Никому и в голову не приходило предложить установить живую очередь желающих держать мяч у себя дома. Все бы пожелали, сомнений нет. Но разве доверишь мяч, главное богатство ребят нашего двора, всякому, кто захочет? В лорды - хранители королевской печати, наверное, легче пробиться, чем стать хранителем дворового мяча. Никакие протекции тут не срабатывали - избраннику надо было иметь авторитет самого безукоризненного, самого безупречного человека, признанного всеми. Поскольку мяч эксплуатировался беспощадно и в дом попадал только на ночь, хранитель обязан был поддерживать его в состоянии полной боеготовности - мыть, смазывать, Зашивать, подкачивать, шнуровать...
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Похожие:

Феномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа iconГ. Г. Серебренников парашютный спорт (учебное пособие)
При написании данного пособия автор использовал ли­тературу по аэродинамике, методические разработки авиационно-спортивных клубов...

Феномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа iconИппотерапия и эффективность её применения. Феномен лошади
Феномен лошади состоит в том, что её особенный и единственный в своём роде контакт с человеком охватывает одновременно тело, дух...

Феномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа iconВибачте, що не українською! (але вважаю ми всі освічені, іноземні мови знаємо)
Феномен «крепостного права» — это феномен истинно московский, и он многое объясняет. Во всем мире рабами были представители других...

Феномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа icon«золотого века» русской культуры, которая заняла выдающееся место...
Как всякое историческое явление, она отражает те изменения, которые происходят в обществе в определенную эпоху, в социальных отношениях,...

Феномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа iconКурс лекций культура как феномен. Теория культуры
«второй натурой». И все-таки сама культура — природный феномен, потому что человек. Ее созидающий— биологическое явление. Человек...

Феномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа iconДанилин А. Г. Lsd. Галлюциногены, психоделия и феномен зависимости
Данилин А. Г. Lsd. Галлюциногены, психоделия и феномен зависимости – М.: Зао изд-во Центрполиграф, 2001. 521 с

Феномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа iconДизайн как феномен культуры 20 века
До начала же 50-х годов проектирование в значительной степени было интуитивным, а все определения дизайна носили описательный характер,...

Феномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа icon89 Формы биологических связей в природе. Паразитизм как биологический феномен. Примеры
Формы биологических связей в природе. Паразитизм как биологический феномен. Примеры

Феномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа iconСодержание
Лекция Стихийное массовое поведение: понятие, социальный феномен и предмет исследования

Феномен сборной СССР вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа iconТематика рефератов по истории педагогики и образования
Средневековый университет как социально-культурный феномен и образовательное учреждение

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов