Герман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст




НазваниеГерман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст
страница9/20
Дата публикации10.08.2013
Размер3.09 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Астрономия > Документы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20
^

Девятая глава



Златоуст ездил здесь верхом, местность была ему знакома; по ту сторону замерзшего болота должна стоять рига рыцаря, дальше еще один крестьянский двор, где его знали; там он сможет отдохнуть и переночевать. Доживем до утра, а там видно будет. Постепенно к нему вернулось чувство свободы и чужбины, от которых он на некоторое время отвык. Она встречала его в этот ледяной неприветливый зимний день не очень‑то ласково, чужбина, она сильно попахивала тяготами, голодом и бедствиями, и все же ее простор, ее размах и суровая неумолимость успокаивали и почти утешали его изнеженную и смятенную душу.

Он устал шагать. О прогулках верхом теперь придется забыть, подумал он. О широкий мир! Снег почти прекратился, вдали полоска леса и серые облака сливались друг с другом, из края в край, до самого конца света царила тишина. Что‑то теперь с Лидией, с ее бедным пугливым сердечком? Ему было до боли жаль ее; он с нежностью думал о ней, отдыхая под одиноким голым ясенем посреди опустевшего болота. Наконец холод согнал его с места, он встал на негнущиеся ноги и заставил себя двигаться, постепенно переходя на размашистый шаг; скудный свет пасмурного дня, казалось, уже опять начал убывать. Он все шагал и шагал по опустевшим полям, ни о чем не думая. Сейчас не имело смысла думать или лелеять в душе чувства, будь они даже самые нежные, самые прекрасные; надо согреться, надо вовремя добраться до ночлега, надо, подобно кунице или лисе, выжить в этом холодном и неуютном мире и не погибнуть в первый же день в открытом поле; все остальное не важно.

Услышав вдалеке стук копыт, он удивленно оглянулся. Неужели его преследуют? Он схватился за маленький охотничий нож в кармане и расстегнул деревянный чехол. Вот показался и всадник. Златоуст издали узнал лошадь из конюшни рыцаря, она упорно двигалась следом за ним. Бежать не имело смысла, он остановился и стал ждать, без особого страха, но весь напрягшись, с учащенно бьющимся сердцем. На мгновение у него мелькнула мысль: «Вот будет славно, если мне удастся прикончить этого всадника; тогда у меня была бы лошадь и весь мир у моих ног!» Но он засмеялся, когда узнал всадника: это был молодой конюх Ганс, паренек с водянистыми светло‑синими глазами и добродушно‑смущенным мальчишеским лицом; чтобы убить этого славного малого, надо иметь каменное сердце. Он приветливо поздоровался с Гансом и ласково поприветствовал лошадь по кличке Ганнибал, которая его тотчас узнала; Златоуст погладил ее по теплой влажной шее.

– Куда держишь путь, Ганс? – спросил он.

– К тебе, – засмеялся парень, сверкнув белыми зубами. – Ты прошагал уже изрядное расстояние! Мне нельзя задерживаться, я должен только передать тебе привет и вот это.

– От кого же привет?

– От барышни Лидии. Ну и денек ты нам устроил, магистр Златоуст, я рад, что мне ненадолго удалось оттуда смыться. Вот только хозяин не должен знать, что я уезжал с поручением, иначе мне несдобровать. Бери же!

Он протянул сверток, который Златоуст взял.

– Скажи, Ганс, не найдется ли у тебя в кармане куска хлеба? Дай мне.

– Хлеба? Думаю, корочка найдется.

Он порылся в карманах и вынул кусок черного хлеба. После этого он собрался уезжать.

– А что поделывает барышня? – спросил Златоуст. – Она ничего тебе не поручила передать? Нет ли для меня письмеца?

– Ничего. Я видел ее лишь мельком. В доме, видишь ли, черт знает что творится; хозяин рвет и мечет, что твой царь Саул. Я должен отдать тебе только этот сверток, больше ничего. Мне пора назад.

– Подожди еще минутку! Слушай, Ганс, ты не уступишь мне свой охотничий нож? Мой совсем маленький. Волки нападут, да и вообще лучше, когда у тебя в руках что‑нибудь более подходящее.

Но об этом Ганс и слышать не хотел. Будет жаль, сказал он, если с магистром Златоустом что‑нибудь случится. Но свой кинжал он не отдаст никогда, нет, ни за какие деньги, даже в обмен на что‑нибудь, даже если его попросит об этом сама святая Женевьева. Вот так, а сейчас ему надо спешить, всего хорошего, и очень жаль.

Они пожали друг другу руки, и паренек ускакал; со странно щемящим сердцем Златоуст смотрел ему вслед. Затем он развернул сверток, обрадовался добротному ремешку из телячьей кожи, которым он был перевязан. В свертке была вязаная поддевка из толстой серой шерсти, скорее всего, ее связала Лидия специально для него; в поддевке было еще что‑то твердое, хорошо завернутое, это был кусок окорока, а в окороке был надрез, и оттуда выглядывал блестящий золотой дукат. Записки он не нашел. Держа в руках подарок Лидии, он нерешительно стоял на снегу, затем снял куртку и быстро натянул на себя поддевку, обдавшую его приятным теплом. Затем в один миг надел куртку, спрятал золотой в самом потайном кармане, затянул ремень и зашагал по полям дальше. Надо было искать место для привала, он очень устал. Но идти к крестьянину он не хотел, хотя там было теплее и, вероятно, можно было разжиться молоком; ему не хотелось болтать и отвечать на вопросы. Он переночевал в риге, и ветреным утром, в мороз, отправился дальше, холод заставлял его делать большие переходы. По ночам ему снился рыцарь с мечом и две сестры; много дней сердце его сжималось от одиночества и тоски.

В один из следующих вечеров он переночевал в деревне, где у бедных крестьян не было хлеба, но зато его угостили пшенным супом. Здесь его ждали новые переживания. Крестьянке, чьим гостем он был, ночью пришла пора рожать, и Златоуст при этом присутствовал; его подняли с соломы и попросили помочь, хотя вся его помощь ограничилась тем, что он держал горящую лучину, пока повитуха занималась своим делом. Он впервые увидел, как рождается человек, и не сводил изумленных, горящих глазе лица роженицы, неожиданно для себя обогащаясь новым опытом. По крайней мере то, что отражалось на лице роженицы, казалось ему достойным внимания. При свете лучины, когда он с безмерным любопытством смотрел в лицо мучавшейся родами женщины, ему бросилось в глаза нечто неожиданное: черты искаженного болью лица почти не отличались от тех, которые он замечал на лицах других женщин в момент любовного экстаза! Выражение невыносимой боли было сильнее и больше искажало лицо, нежели выражение страстного желания, но в целом не отличалось от него, это была та же самая конвульсия, чем‑то похожая на оскал, то же воспламенение и угасание. Он и сам не понял почему, но его поразило удивительное открытие: оказывается, боль и желание могут походить друг на друга как две капли воды.

И еще кое‑что выпало на его долю в этой деревне. Ради соседки, которую он увидел на следующее утро и которая сразу ответила на немой вопрос его влюбленных глаз, он остался в деревне еще на одну ночь и очень осчастливил женщину, так как впервые после долгого времени и после всех безответных возбуждений последних недель мог утолить свой пыл. И вот эта задержка привела к тому, что на следующий день в том же крестьянском дворе он встретил товарища, высокого, нагловатого парня по имени Виктор, видом своим напоминавшего то ли попа, то ли грабителя с большой дороги, который приветствовал его на ломаной латыни и назвал себя странствующим студентом, хотя давно уже вышел из этого возраста.

Этот человек с острой бородкой сердечно поздоровался со Златоустом и благодаря своему юмору бродяги завоевал доверие молодого коллеги. На вопрос, где же он учился и куда путь держит, этот странный пилигрим ответил многословной тирадой:

– Высших школ моя бедная душа немало знавала, в Кёльне и в Париже побывала, а о метафизике ливерной колбасы мало кто высказался содержательнее, нежели я, защищая диссертацию в Лейдене. С той поры, amice, брожу я, бедолага, по Германской империи, и милую душу мою терзают непомерный голод и жажда; меня называли грозой крестьян, моя профессия – наставлять молодых бабенок в латыни и волшебством выманивать колбасы из коптильни и отправлять в собственное брюхо. Моя цель – постель жены бургомистра, и если до тех пор вороны не выклюют мне глаз, то мне вряд ли удастся избежать незавидной доли архиепископа. Лучше, мой маленький коллега, перебиваться с хлеба на квас, нежели наоборот, в конце концов, жаркое из зайчатины нигде еще не чувствовало себя столь уютно, как в моем брюхе. Король Богемии мне брат, и отец наш дает пропитание как ему, так и мне, но он не против, если что получше добуду я сам. Вот позавчера он, жестокосердный, как все отцы, хотел злоупотребить мной и заставить меня спасти жизнь издыхающего от голода волка. Не убей я эту животину, дорогой коллега, ты никогда не удостоился бы чести свести со мной приятное знакомство.

Златоуст, еще мало знакомый с мрачным юмором и латынью бродячих школяров, немного побаивался длинного, лохматого грубияна и малоприятного смеха, которым тот сопровождал свои шуточки, но что‑то в этом закоренелом бродяге ему нравилось, и он легко дал себя уговорить продолжить странствие вместе, так как даже если Виктор и приврал про убитого волка, но вдвоем все же они сильнее, да и не так страшно. Но прежде чем отправиться дальше, брат Виктор решил поговорить с крестьянами на латыни, так он называл то, чем занимался, и напросился в дом к одному мужичку. Он вел себя не так, как Златоуст во время всех своих странствий, когда бывал гостем в чьем‑нибудь дворе или в деревне; нет, он ходил от дома к дому, завязывал с каждой крестьянкой разговор, совал свой нос во всякий хлев и в каждую кухню и, казалось, не собирался покидать деревушку до тех пор, пока не возьмет дань с каждого дома. Он рассказывал крестьянам о войне в Италии и пел у очага песнь о битве при Павии, бабушкам он рекомендовал средство от ломоты в костях и выпадения зубов, казалось, он все знает и везде побывал, он набивал полную пазуху кусками хлеба, орехами и сушеными грушами. С удивлением наблюдал Златоуст, как он неутомимо совершал свой обход, то пугая людей, то лестью завоевывая их доверие, как он корчил из себя важную особу, вызывая удивление, как он то лопотал что‑то на исковерканной латыни и разыгрывал из себя ученого, то пытался произвести впечатление цветистым и нагловатым воровским жаргоном, как он, рассказывая или изображая из себя ученого, острыми, внимательными глазками примечал каждое лицо, каждый открытый ящик стола, каждую миску и каждый каравай. Златоуст видел, что это пройдоха и тертый калач, бродяга, много повидавший и переживший на своем веку, знавший голод и холод и в безжалостной борьбе за свою убогую, полную опасностей жизнь ставший смышленым и нахальным. Вот, значит, к чему приводят долгие странствия по миру. Неужто и он станет когда‑нибудь таким?

На другой день они отправились дальше, и Златоуст впервые испытал, что значит странствовать вдвоем. Три дня провели они вместе в пути, и Златоуст кое‑чему научился у Виктора. Ставшая инстинктом привычка сводить все к трем основным потребностям бездомного – сохранить жизнь, найти ночлег и раздобыть пищу – многому научила того, кто бродяжничал много лет подряд. По незаметным признакам узнавать о близости человеческого жилья, даже зимой, даже ночью, тщательно исследовать каждый уголок в лесу и в поле, выясняя, годится ли он для отдыха или ночлега, входя в дом, мгновенно определить меру благосостояния или бедности его хозяина, а заодно и меру его доброты, или его любопытства, или его боязливости – вот те хитрости, в которых Виктор достиг совершенства. Много поучительного поведал он своему юному собрату. Когда Златоуст однажды возразил ему, что нехорошо подходить к людям, заранее все обдумав и рассчитав, и что ему, хотя он и не знает всех этих уловок, в ответ на его просьбу лишь очень немногие отказывали в гостеприимстве, долговязый Виктор засмеялся и добродушно сказал:

– Ну, разумеется, Златоустик, тебе, возможно, и везло, ты такой молоденький и смазливый, и вид у тебя невинный, талон на постой да и только. Бабам ты нравишься, а мужики думают: Господи, да он же безобидный и никому не причинит зла. Но видишь ли, братец, человек стареет, на лице появляются борода и морщины, на портах дыры, и вот ты уже гадкий и нежеланный гость, и вместо молодости и невинности глаза твои говорят о голоде; тут уж волей‑неволей ожесточишься и кое‑чему научишься, а иначе мигом очутишься на свалке и собаки будут поднимать над тобой ногу. Но, сдается мне, ты не долго будешь бродить по миру, у тебя чересчур нежные руки и чересчур красивые кудри, ты снова заберешься куда‑нибудь, где жить полегче, в теплую супружескую кровать или в славный сытый маленький монастырь, а то и в отменно натопленный кабинетик. Да и одет ты вполне прилично, прямо как барин какой‑нибудь.

Продолжая смеяться, он провел рукой по одежде Златоуста, и тот почувствовал, как рука изучала и ощупывала все карманы и швы; он отстранился и подумал о своем дукате. Он рассказал о том, как жил у рыцаря и как благодаря знанию латыни заработал себе хорошее платье. Но Виктор хотел знать, почему это он посреди суровой зимы снова покинул теплое местечко, и Златоуст, не привыкший лгать, рассказал немного о двух дочерях рыцаря. Тогда и возникла между товарищами первая размолвка. Виктор считал, что Златоуст осел, каких мало, коли он взял да и ушел, предоставив замок и девиц Господу Богу. Это надо непременно исправить, уж он‑то постарается. Они наведаются в замок. Златоуст, само собой, никому не должен попасться на глаза, все остальное он берет на себя. Златоусту надо написать Лидии письмецо, так, мол, и так, и с этим письмецом он, Виктор, явится в замок и, видит Бог, не выйдет из него, пока не разживется деньжатами и прочим скарбом. Ну и так далее. Златоуст не соглашался и под конец вспылил; он отказался говорить на эту тему, тем более назвать имя рыцаря и указать к нему дорогу.

Виктор, видя его столь разгневанным, снова рассмеялся и прикинулся добряком.

– Ладно, – сказал он, – только не кипятись! Но можешь мне поверить: из‑за тебя мы упускаем добрый улов, малыш, а это не совсем по‑товарищески. Но ты, стало быть, не желаешь, ты благородный барин, ты хочешь вернуться в замок на коне и жениться на барышне! Какой же дурью забита твоя голова, парень! Ну да как знаешь, пошли дальше, глядишь, и отморозим себе ноги.

Златоуст расстроился и молчал до самого вечера, но, так как в этот день они не встретили ни жилья, ни следов человека, он был признателен Виктору, который разыскал место для ночлега, соорудил между двух деревьев на опушке леса укрытие и мягкое ложе из еловых веток. Они поели хлеба и сыра, извлеченных из полных карманов Виктора. Златоуст устыдился своего гнева, был учтив и внимателен, предложил товарищу на ночь свою шерстяную поддевку. Они договорились спать по очереди из‑за зверья. Златоуст дежурил первым, пока его товарищ почивал на еловых ветках. Долго стоял Златоуст, прислонившись к стволу сосны и стараясь не шуметь, чтобы дать заснуть товарищу. Потом стал ходить туда‑сюда, чтобы согреться. Он отходил все дальше, смотрел на верхушки елей, резко выделявшиеся на фоне тусклого неба, благоговейно и немного испуганно слушал глубокую тишину зимней ночи, чувствовал, как бьется в этой холодной безмолвной тишине его теплое, живое сердце, и, осторожно возвратившись, прислушивался к дыханию своего спящего товарища. Сильнее, чем когда бы то ни было, его переполняло чувство бездомного бродяги, который не сумел спрятаться от этого великого страха за стенами дома, замка или монастыря и теперь, покинутый всеми, тащился сквозь непостижимый, враждебный мир, один среди холодных, насмешливо мерцающих звезд, среди подстерегающих зверей и терпеливых неподвижных деревьев.

Нет, думал Златоуст, никогда он не станет таким, как Виктор, даже если будет странствовать всю свою жизнь. Никогда не усвоит он эту манеру защищаться от страха, эту хитрую воровскую ухватку, не научится велегласному бесстыжему кривлянью и многословному хвастливому юмору висельников. Быть может, этот сметливый нахал и прав, быть может, Златоуст никогда не сравняется с ним, никогда не станет настоящим бродягой и в один прекрасный день снова укроется за какими‑нибудь стенами. Но странником без родины и без цели он все же останется, нигде не будет он чувствовать себя в полной безопасности, всегда будет окружать его загадочно‑прекрасный и загадочно‑зловещий мир, снова и снова будет он вслушиваться в эту тишину, в центре которой бьется такое робкое и бренное сердце. Виднелись лишь отдельные звезды, ветра не было, но облака в вышине, казалось, куда‑то плыли.

Спустя долгое время Виктор проснулся – Златоуст не стал его будить – и окликнул его.

– Иди, – крикнул он, – теперь твоя очередь спать, а то завтра ты будешь ни на что не годен.

Златоуст послушался, улегся на ветки и закрыл глаза. Устал он основательно, но ему не спалось, мысли не давали ему заснуть, а кроме мыслей еще и чувство страха и недоверия к товарищу. Он не мог понять, как это ему пришло в голову рассказать этому грубому, громко хохочущему человеку, этому остряку и наглому вымогателю о Лидии! Он злился на него и на себя и напряженно обдумывал, как бы побыстрее от него отделаться.

Он, должно быть, уже задремал, так как испугался, когда неожиданно почувствовал, как руки Виктора осторожно ощупывают его одежду. В одном кармане у него был нож, в другом дукат; если он уснет, Виктор непременно стащит и то и другое. Он притворился спящим, повернулся, словно во сне, в одну и другую сторону, пошевелил руками, и Виктор отпрянул. Златоуст очень разозлился на него и решил расстаться с ним завтра же.

Но когда примерно через полчаса Виктор снова склонился над ним и начал обшаривать, Златоуста охватила холодная ярость. Не шевелясь он открыл глаза и сказал презрительно: «Убирайся, здесь тебе ничего не перепадет».

Испугавшись возгласа, вор сомкнул руки на горле Златоуста. Когда же тот изогнулся, сопротивляясь, Виктор сильнее сжал пальцы и одновременно надавил ему коленом на грудь. Златоуст, задыхаясь, вырывался и яростно дергался всем телом, но освободиться не удавалось, и тогда его вдруг охватил смертельный страх, сделавший его умным и сообразительным. Он сунул руку в карман, вынул охотничий нож и, пока тот продолжал душить его, неожиданно вслепую ткнул им несколько раз в нависшего над ним Виктора. Спустя мгновение пальцы на горле ослабли, в легкие проник воздух, бурно и тяжело дыша, Златоуст радовался возвращению к жизни. Затем попытался встать, и тут долговязый спутник со страшным стоном бессильно и мягко рухнул на него, заливая лицо Златоуста кровью. Наконец он сумел встать на ноги. В тусклом ночном сумраке он увидел, что долговязый лежит скрючившись на земле; когда он дотронулся до него рукой, она вся была в крови. Он приподнял ему голову, она тяжело и безжизненно, будто мешок, упала обратно. Из груди и горла Виктора все еще текла кровь, изо рта вместе с невнятными, слабеющими вздохами уходила жизнь.

«Ну вот я и убил человека», – подумал Златоуст и думал об этом беспрерывно, стоя на коленях перед умирающим и видя, как лицо его заливает смертельная бледность. «Матерь Божья, я – убийца», – услышал он собственные слова.

Ему вдруг стало невыносимо оставаться здесь. Он поднял с земли нож, вытер его о шерстяную поддевку, надетую на Викторе и связанную руками Лидии для своего милого; нож он спрятал в деревянные ножны, сунул в карман, вскочил и со всех ног бросился прочь.

Смерть веселого ваганта камнем давила ему на сердце; когда рассвело, он, содрогаясь от ужаса, стер с себя снегом кровь, им пролитую, и еще день и ночь рыскал бесцельно и испуганно вокруг. Наконец холод и голод вынудили его встряхнуться и положили конец испугу и раскаянию.

Блуждая по пустынной, заснеженной местности, без крова, без дорог, без пищи и почти без сна, он оказался в очень бедственном положении, диким зверем рычал в его теле голод, много раз в изнеможении ложился он посреди поля наземь, закрывал глаза и отрешенно желал только одного – заснуть и умереть в снегу. Но какая‑то сила каждый раз поднимала его на ноги, он отчаянно и жадно цеплялся за жизнь, и в самой горькой беде укрепляло и опьяняло его до безрассудства сильное, дикое нежелание умереть, невероятная сила ничем не прикрытого инстинкта жизни. С заснеженных кустов можжевельника срывал он посиневшими от холода руками маленькие засохшие ягоды и жевал эту хрустящую горькую массу, смешанную с хвоей, необычно острую на вкус; чтобы утолить жажду, он целыми пригоршнями ел снег.

Запыхавшись, дыша в закоченевшие ладони, он присел на холме для короткого отдыха, ищущим взглядом обвел окрестности – ничего, кроме луга и леса, нигде не заметно следов человека. Над ним пролетело несколько ворон, он проводил их сердитым взглядом. Нет, не станет он их добычей, не станет, пока еще есть остатки сил в ногах и искорка тепла в крови. Он поднялся и снова вступил в безжалостную схватку со смертью. Он шел и шел, и лихорадка изнеможения и последних усилий рождала в нем странные мысли, он как безумный вел разговоры, то про себя, то вслух. Он говорил с Виктором, которого заколол, резко и насмешливо спрашивал его: «Ну, лукавый бродяга, как ты теперь себя чувствуешь? Верно, луна просвечивает твои кишки, парень, и лисы щиплют тебя за уши? Волка, говоришь, убил? Горло ему перегрыз или хвост вырвал, а? Хотел украсть мой дукат, старый разбойник. Но Златоустик перехитрил тебя, так‑то, старик, он пощекотал тебе ребра! А у самого еще полны котомки хлеба и сыра, эх ты, свинья и обжора!»

С хрипом и лаем выкрикивал он свои язвительные речи, ругал покойника, торжествовал над ним, высмеивал зато, что тот позволил прикончить себя, идиот, глупый бахвал!

Затем его мысли и слова отвернулись от несчастного долговязого Виктора. Он видел перед собой Юлию, прекрасную маленькую Юлию, уходящую от него той ночью; он выкрикивал ей бесчисленные ласковые слова, пытался соблазнить ее сумасбродными, бесстыдными нежностями, звал к себе, упрашивал сбросить рубашку и изведать с ним небесное блаженство – за час до смерти, за мгновение до того, как ему подохнуть собачьей смертью. С мольбой и вызовом вел он разговор с ее маленькой грудью, с ее ногами, с ее белокурыми курчавыми волосами под мышками.

И снова, бредя и спотыкаясь на негнущихся ногах по заснеженному сухому вереску, одурманенный горем, испытывая приливы ликующей жажды жизни, он начинал шептать; теперь он говорил с Нарциссом, ему поверял свои прозрения, мудрые мысли и шутки.

– Ты боишься, Нарцисс, – говорил он ему, – тебе жутко, ты что‑то заметил? Да, почтеннейший, мир полон смерти, она сидит на каждом заборе, прячется за каждым деревом, и вам не помогут стены, которые вы возводите, не помогут опочивальни, часовни, церкви, она заглядывает в окно, она ухмыляется, она каждого из вас знает вдоль и поперек, среди ночи вы слышите, как она хохочет под вашими окнами и называет вас по именам. Пойте же ваши псалмы и зажигайте свечи на алтарях, творите вечерние и утренние молитвы, собирайте травы в аптеках и книги в библиотеках! Ты постишься, друже? Проводишь ночи без сна? Она поможет тебе, костлявая, она отберет у тебя не только сон, но и все остальное, вплоть до костей. Беги, дорогой, беги скорее, там в поле уже гуляет старуха с косой, беги да смотри не растеряй своих косточек, они так и рвутся разлететься в разные стороны, уж с нами‑то они не останутся. Ах, наши бедные косточки, ах, наше ненасытное брюхо, ах, наш жалкий мозг под черепом! Все хочет разлететься к дьяволу, на дереве сидят вороны, словно попы в рясах.

Давно уже блуждал Златоуст, не зная, куда идет, где находится, что говорит, лежит он или стоит. Он спотыкался о кустарники, натыкался на деревья, падал, упираясь руками в снег и в колючки. Но инстинкт в нем был силен, снова и снова поднимал он его на ноги, снова и снова гнал его, бегущего неведомо куда, дальше. Последний раз он рухнул и остался лежать в той самой деревушке, в которой несколько дней назад встретил бродячего школяра, в которой ночью держал над роженицей горящую лучину. Крестьянка, одарившая его тогда любовью, узнала его и испугалась его вида, она сжалилась над ним и, не обращая внимания на ругань мужа, затащила полумертвого Златоуста в хлев.

Прошло немного времени, и Златоуст снова был на ногах и мог идти дальше. Благодаря теплу хлева, сну и козьему молоку, которое ему давала пить крестьянка, он снова пришел в себя и набрался сил; все недавно пережитое куда‑то отодвинулось, как будто прошло с тех пор много времени. Поход с Виктором, холодная страшная зимняя ночь под елями, ужасная схватка на ложе из веток, ужасная смерть товарища, дни и ночи холода, голода и блужданий – все это стало прошлым, он почти забыл о нем; но все же не забыл, а только преодолел, пережил. Что‑то оставалось, что нельзя было выразить, нечто ужасное, но и ценное, нечто выпавшее в осадок души, но и незабываемое, – переживание, привкус во рту, камень на сердце. Не прошло и двух лет, а он уже почти до конца познал радости и горести бродячей жизни: одиночество, свободу, шум леса и крики животных, случайную неверную любовь, горькую смертельную нужду. Много дней был он гостем летних полей, много дней и недель провел в лесу, в снегу, в смертельном страхе, когда смерть была совсем рядом, и самое странное, самое удивительное заключалось в том, чтобы противостоять смерти, чувствовать себя маленьким, жалким и беззащитным, но в последней ужасной схватке с ней вдруг ощутить в себе эту прекрасную, страшную силу и цепкость жизни. Это оставалось в нем, запечатлевалось в сердце так же, как жесты и гримасы страсти, так похожие на жесты и гримасы рожениц и умирающих. Как кричала недавно роженица, как исказилось ее лицо! Как рухнул недавно его товарищ Виктор и быстро и тихо истек кровью! А он сам, он ведь тоже в голодные дни чувствовал, как подкрадывается к нему смерть, страдал от холода и замерзал, замерзал! А как он боролся, как щелкнул костлявую по носу, с каким смертельным страхом и с какой жестокой яростью защищал свою жизнь! Большего, как ему казалось, человеку не дано пережить. Только с Нарциссом можно было бы поговорить об этом, больше ни с кем.

Когда Златоуст впервые пришел в себя на своем соломенном ложе, он не обнаружил в кармане дуката. Неужели он потерял его в эти последние голодные дни, когда брел, шатаясь, в ужасном, полубессознательном состоянии? Долго размышлял он об этом. Дукат стал ему дорог, он не мог смириться с потерей. Деньги мало для него значили, он вряд ли знал им цену. Но эта золотая монета была дорога ему по двум причинам. Это был единственный подарок Лидии, оставшийся у него, так как шерстяная поддевка осталась на Викторе в лесу и была пропитана его кровью. И потом ведь именно из‑за монеты, с которой он не хотел расставаться, ему пришлось схватиться с Виктором и, защищаясь, убить его. Если дукат потерялся, то все переживания той ужасной ночи в какой‑то мере лишались смысла. После долгих раздумий он открыл свою тайну крестьянке.

– Кристина, – прошептал он, – у меня в кармане была золотая монета, а теперь ее там нет.

– Заметил, значит? – спросила она с удивительно доброй и в то же время лукавой улыбкой, так восхитившей его, что он, несмотря на слабость, обнял ее. – Какой же ты странный ребенок, – нежно сказала она, – такой умный и благородный и такой глупый! Разве можно бегать по свету с дукатом в открытом кармане? Ах ты, дитя мое малое, милый ты мой дурачок! Твою монету я нашла сразу, как только положила тебя на солому.

– Нашла? И где же она теперь?

– Поищи, – засмеялась она и в самом деле вынудила его довольно долго искать и только потом указала то место в куртке, куда она ее зашила. К этому она присовокупила массу добрых материнских советов, которые он быстро забыл, но ее любезность и добродушно‑лукавую улыбку на крестьянском лице не забывал никогда. Он постарался выразить ей свою признательность, а когда вскоре снова был способен идти и хотел отправиться в путь, она задержала его, так как на днях должна смениться луна и погода наверняка станет мягче. Так оно и вышло. Когда он отправился дальше, снег посерел и поник, воздух стал тяжелым от сырости, и было слышно, как в вышине постанывает теплый ветер.

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20

Похожие:

Герман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст iconМихаил Тужилин «Герман Гессе. Избранное»
Гессе «Демиан» сразу завоевал огромную популярность. Томас Манн писал: «Незабываемо электризующее действие, вызванное вскоре после...

Герман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст iconГерман Гессе Степной волк Доп вычитка Niche Оригинал: Hermann Hesse, “Steppenwolf”
«Степной волк» – самый культовый и самый известный роман немецкого писателя из опубликованных в России

Герман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст iconГерман Гессе Степной волк
Роман, узаконивший для нонконформистской культуры второй половины уходящего столетия принципы постмодернистской литературы. Роман,...

Герман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст iconГерман Гессе «Игра в бисер»
А может быть, разновидность новой религии для интеллектуалов? Чему должна служить духовная деятельность, чтобы не превратиться в...

Герман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст iconXx век. Зарубежная классика – Герман Гессе Степной волк предисловие издателя
Степного волка некоторое количество собственных, где я пытаюсь записать свои воспоминания, с ним связанные. Знаю я о нем мало, а...

Герман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст iconИгра в бисер
Нобелевской премии Германа Гессе «Игра в бисер» стала откровением для читателей всей планеты. Гессе создал страну, в которую попадают...

Герман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст iconУильямсон Дивизия «Герман Геринг»
«Дивизия «Герман Геринг»»: ООО «Издательство аст», ООО «Издательство Астрель»; Москва; 2005

Герман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст iconКурс. Педагогика Вопросы на экзамен Понятие педагогики как науки
Отцы Востока: Климент Александрийский, св. Василий, св. Григорий Нисский, св. Иоанн Златоуст

Герман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст iconСлово первое. Лучший друг детства Иоанна Златоуста Василий. Они никогда не
Почему Златоуст отказался от епископства. Его отказ не только не послужит ко вреду

Герман Гессе Нарцисс и Златоуст герман гессе нарцисс и златоуст iconО. А. Шилкова Блок военных песен
Эхо любви (А. Герман, из к/ф «Судьба»)/2 варианта аранжировки фонограммы минус Лёгкий школьный вальс (вальс фронтовой сестры) (/С....

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов