Анри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI




НазваниеАнри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI
страница1/18
Дата публикации08.12.2013
Размер3.59 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Астрономия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
Анри Мюрже

Сцены из жизни богемы


Анри Мюрже

Сцены из жизни богемыI
КАК ОБРАЗОВАЛСЯ КРУЖОК БОГЕМЫ
Вот каким образом случай, который скептики именуют поверенным господа бога, в один прекрасный день свел людей, братское содружество которых позднее превратилось в кружок той богемы, с какой автор этой книги попытается познакомить читателей.

Однажды утром (это было 8 апреля) Александр Шонар, посвятивший себя двум свободным искусствам — живописи и музыке, — был внезапно разбужен боем курантов, мелодию которых исполнял соседский петух, заменявший ему часы.

— Черт подери! — воскликнул Шонар. — Мой пернатый будильник спешит, не может быть, чтобы уже настало «сегодня».

С этими словами он соскочил с некоего хитроумного сооружения, созданного им собственноручно, сооружение это по ночам служило кроватью (и, не в обиду ему будь, сказано, служило неважно), а днем заменяло все прочие предметы обстановки, отсутствовавшие по причине лютых прошлогодних холодов. Как видите, сооружение было на всякую потребу.

Поеживаясь от пронизывающего утреннего холода, Шонар поспешно напялил на себя атласную нижнюю юбку розового цвета, усыпанную блестящими звездочками, — она служила ему халатом. Эту мишуру забыла у него как-то после маскарада девушка, изображавшая Безрассудство и безрассудно поддавшаяся обманчивым обещаниям Шонара: в ту ночь он нарядился маркизом де Мондором и соблазнительно позвякивал дюжиной экю, в действительности то были фантастические монеты, просто-напросто вырезанные из металлической пластинки и заимствованные Шонаром в реквизите какого-то театра.

Облачившись в домашнее платье, художник распахнул окно и ставни. Луч солнца, как яркая стрела, мгновенно проник в комнату, и Шонар невольно вытаращил глаза, еще подернутые дремотной дымкой, в это время на соседней колокольне пробило пять.

— И в самом деле, светает, — прошептал Шонар, — как странно! Однако, — добавил он, взглянув на календарь, пришпиленный к стене, — никакой ошибки тут нет. Наука утверждает, что в это время года солнце должно всходить в половине шестого. Еще только пробило пять, а оно уже на ногах. Неуместное рвение! Светило вольничает, я пожалуюсь в Астрономический комитет! Но все же надо пошевеливаться. Есть все основания полагать, что сегодняшний день наступил после вчерашнего, а так как вчера было седьмое-число, — если только Сатурн не повернул вспять, — то сегодня — восьмое, а если верить этому документу, — сказал Шонар, перечитывая прикрепленную к стене повестку о выселении судебным порядком, — то именно сегодня, ровно в двенадцать, я должен освободить помещение и вручить домовладельцу, господину Бернару, семьдесят пять франков за девять минувших месяцев, которые он требует с меня в крайне нелюбезных выражениях. Я, как обычно, надеялся, что подвернется счастливый случай и дело будет улажено, но, видно, случаю было недосуг. Как бы то ни было, впереди у меня еще шесть часов, если их употребить с толком, быть может, как-нибудь… Итак, итак — вперед! — добавил Шонар.

Он уже собрался надеть пальто, ворс которого, некогда пышный, сильно облысел, как вдруг, словно его укусил тарантул, принялся исполнять хореографические номера собственной композиции, благодаря которым он на общественных балах уже не раз удостаивался лестного внимания полицейских.

— Подумать только! — вскричал он. — Просто невероятно, как утренний воздух способствует возникновению идей! Кажется, я набрел на мелодию! Посмотрим…

Тут Шонар, полуодетый, сел к роялю, разбудил дремлющий инструмент каскадом бурных аккордов и начал, приговаривая, развивать на клавишах мелодию, которую так долго искал.

— До, соль, ми, до, ля, си, до, ре, бум, бум! Фа, ре, ми, ре. Аи, аи! Это ре фальшивит, как Иуда, — буркнул Шонар, яростно выколачивая сомнительную ноту. — Попробуем в миноре… Минор должен тонко передать грусть девушки, которая у голубого озера гадает на белой ромашке. Идея, правда, не первой свежести. Но что поделаешь, такова мода, и ни один издатель не решится напечатать романс, если в нем нет голубого озера. Приходится с этим считаться… До, соль, ми, до, ля, си, до, ре. Недурно! Тут возникает представление о маргаритке, особенно если человек силен в ботанике. Ля, си, до, ре. Ну и подлое же это ре! Теперь, чтобы дать Представление о голубом озере, нужно что-нибудь влажное, лазурное, лунный свет (без луны не обойтись!). Да вот оно, получается! Не забыть еще лебедя!… Фа, ми, ля, соль, — продолжал Шонар, передавая плеск воды кристальными переливами верхней октавы. — Остается только прощанье девушки — она решает броситься в голубое озеро, чтобы соединиться с возлюбленным, который погребен под снегом. Развязка не вполне понятная, зато интересная, — прошептал Шонар. — Тут надо что-то нежное, меланхолическое. Вот, вот, выходит! Эти такты льют слезы, как Магдалина, от них раскалывается сердце. Брр! — буркнул Шонар, дрожа в юбке, усеянной звездочками, — если бы от этих звуков раскололось полено! В алькове у меня балка, которая страшно мешает, когда у меня к обеду… гости. Она дала бы немного тепла. Ля, ля… ре, ми… а то у вдохновения может начаться насморк. А, наплевать! Утопим же девушку окончательно!

Пальцы Шонара терзали покорную клавиатуру, глаза горели, слух был насторожен, он гнался за мелодией, а она, как неуловимая сильфида, реяла в звучном тумане, которым вибрирующий инструмент, казалось, наполнял комнату.

— Теперь посмотрим, вяжется ли музыка со словами стихотворения, — продолжал Шонар.

И он гнусавым голосом промурлыкал следующие строки, как бы специально написанные для комической оперы или уличной песенки:
Белокурая красотка,

Сбросив кружевную шаль,

К звездам взор туманный, кроткий

Устремляет томно вдаль.

И лазурь волны сияет

На озерном серебре…
— Что за вздор! Что за вздор! — воскликнул Шонар в порыве справедливого негодования. — Лазурная волна на серебряном озере! Я это просмотрел! Это уж чересчур романтично! Поэт — идиот! Он, значит, никогда не видел ни серебра, ни озера. Впрочем, и вся баллада — галиматья! Ритм стиха только помеха для моей музыки. Впредь буду писать стихи сам и приступлю к делу немедленно, сейчас я в ударе, не сходя с места сочиню куплеты и приспособлю к ним музыку.

Шонар схватился руками за голову и застыл в торжественной позе, как смертный, вступивший в общение с Музами.

В итоге этого эфирного сожительства несколько минут спустя появились на свет те нелепости, которые любой сочинитель либретто сам же справедливо называет «чудовищами» и без особого труда мастерит в расчете, что они послужат канвой для вдохновения композитора.

Но дело в том, что чудовище Шонара обладало здравым смыслом, оно довольно ясно передавало волнение, охватившее автора "при мысли, что настал роковой срок: 8 апреля!
Вот эта строка:

Восемь! Цифра роковая!

Как ее мне избежать?

Кто бы мог, не рассуждая,

Восемьсот мне франков дать?

Был бы я счастливый малый,

Вот бы славно покутил!

А при случае, пожалуй,

И долги бы заплатил.
Припев:
Услыхав без четверти двенадцать

Башенных часов удар,

Был бы рад я честно расквитаться

С вами, господин Бернар!
— Черт возьми! — воскликнул Шонар, перечитывая свое произведение. — «Двенадцать» и «расквитаться» — рифма не ахти какая богатая, но обогащать ее мне некогда. Посмотрим теперь, как ноты сочетаются со слогами.

И снова раздался его ужасный гнусавый голос. Явно удовлетворенный достигнутым результатом, Шонар приветствовал свое детище радостной гримасой, которая появлялась на его лице всякий раз, когда он бывал доволен собою. Но это горделивое блаженство длилось недолго.

На ближней колокольне пробило одиннадцать. Удары колокола один за другим проникали в комнату, и насмешливые их звуки как бы говорили несчастному: «Готов ли ты?»

Шонар подскочил на месте.

— Время несется словно лань, — промолвил он. — На поиски семидесяти пяти франков и нового пристанища. У меня остается всего только три четверти часа! Едва ли я успею что-нибудь сделать, теперь уже нужна магия. Итак, даю себе пять минут на решение этой проблемы.

И, уронив голову на грудь, он погрузился в бездны размышления.

Пять минут прошли, и Шонар очнулся, так и не придумав ничего, что хотя бы отдаленно напоминало семьдесят пять франков.

— Ясное дело, мне остается попросту удрать отсюда, погода прекрасная, и мой друг случай, быть может, уже прогуливается на солнышке. Ему поневоле придется позаботиться обо мне, пока я не придумаю, как расплатиться с господином Бернаром.

Шонар набил глубокие как пропасть карманы пальто всем, что они могли вместить, собрал узелок белья и покинул свое обиталище, не забыв обратиться к нему с кратким прощальным словом.

Но стоило Шонару выйти во двор, как швейцар, по-видимому карауливший его, сразу же его остановил.

— Послушайте, господин Шонар, — воскликнул он, преграждая ему дорогу. — Неужто вы забыли? Нынче восьмое число!

— Восемь! Цифра роковая!

Как ее мне избежать? -

промурлыкал Шонар. — Я только об этом и думаю.

— Вы малость замешкались с переселением, — продолжал швейцар. — Сейчас половина двенадцатого, а новый жилец, которому сдали вашу комнату, может прибыть с минуты на минуту. Вам надо бы поторопиться.

— В таком случае пропустите меня, — ответил Шонар, — я иду за фургоном.

— Так, так. Но прежде чем съехать с квартиры, надобно выполнить небольшую формальность. Мне приказано не выпускать вас, покамест вы не уплатите за три пропущенных срока. Вы, конечно, при деньгах?

— Ну разумеется, — ответил Шонар, делая шаг вперед.

— В таком случае, — продолжал швейцар, — зайдите ко мне в швейцарскую, я выдам вам расписку.

— Я ее возьму на обратном пути.

— А почему не сейчас? — настойчиво спросил швейцар.

— Я иду к меняле… У меня нет мелочи.

— Вот оно что! — тот с тревогой. — Вы идете за мелкими деньгами? В таком случае позвольте вам услужить и взять узелок, что у вас под мышкой. Он вас обременит.

— Господин швейцар, вы, кажется, мне не верите? — с достоинством возразил Шонар. — Неужели вы думаете, что в этом свертке я уношу свою мебель?

— Простите, сударь, так мне велено, — сказал швейцар, несколько понизив тон. — Господин Бернар наказал мне не давать вам вынести ни единого волоска, покуда вы с ним не рассчитаетесь.

— Ну посмотрите, — сказал Шонар, развязывая сверток, — тут нет никаких волос, тут сорочки, которые я несу к прачке. Она живет около менялы, в нескольких шагах отсюда.

— Тогда другое дело, — пробурчал швейцар, увидав содержимое узелка. — Простите за нескромность, господин Шонар, нельзя ли узнать ваш новый адрес?

— Я поселился на улице Риволи, — холодно ответил художник, одной ногой он уже ступил на тротуар и тут же пустился наутек.

— На улице Риволи! — шептал швейцар, прочищая пальцем нос. — Странно, что ему сдали комнату на улице Риволи, даже не справившись у нас. Очень даже странно! Но как бы то ни было, мебель ему не унести, покуда он не рассчитается. Только бы новый жилец не заявился как раз в то время, когда господин Шонар станет переезжать. На лестнице поднимется галдеж. Вот так штука! — вдруг воскликнул швейцар, высунувшись в форточку. — Так оно и есть! Новый жилец!

В вестибюле появился молодой человек в белой шляпе времен Людовика XIII, за ним следовал носильщик с какими-то не слишком тяжелыми пожитками.

— Скажите, моя квартира освободилась? — молодой человек у швейцара, который поспешил ему навстречу.

— Нет еще, сударь, но вот-вот освободится. Господин, который там жил, пошел за фургоном, чтобы увезти свои вещи. А покамест, сударь, вы можете поставить мебель во дворе.

— Боюсь, как бы не пошел дождь, — ответил молодой человек, спокойно покусывая букетик фиалок, который он держал в зубах. — Мебель может попортиться. Носильщик! — обратился он к человеку, стоявшему за его спиной с ворохом каких-то предметов не вполне понятного назначения. — Сложите все это в передней, вернитесь на мою прежнюю квартиру и доставьте сюда остальную ценную мебель и предметы искусства.

Носильщик прислонил к стене несколько рам, обтянутых холстом, высотой в шесть-семь футов, рамы эти, в данный момент сложенные гармошкой, по-видимому, можно было при желании раздвинуть.

— Смотрите-ка! — сказал молодой человек, обращаясь к носильщику и указывая на одну из рам, где светилась дырочка в холсте. — Какая досада! Вы повредили мое венецианское зеркало! Когда понесете остальные вещи, будьте поосторожнее. Особенно берегите библиотеку.

— О каком это венецианском зеркале он толкует? — с тревогой промолвил швейцар, вертевшийся возле рам, приставленных к стене. — Никакого зеркала не вижу. Верно, пошутил. Тут просто ширма. Посмотрим, что принесут во вторую носку.

— Когда же ваш жилец освободит комнату? Уже половина первого, я хотел бы устроиться, — сказал молодой человек.

— Вряд ли он теперь задержится, — отвечал швейцар. — Да беда не велика, раз вашей мебели еще нет, — добавил он многозначительно.

Не успел молодой человек ответить, как во дворе показался рассыльный драгун.

— Здесь живет господин Бернар? — спросил он, вынимая конверт из огромной сумки, болтавшейся у него на бедре.

— Здесь, — ответил швейцар.

— Ему пакет, — сказал драгун. — Распишитесь.

Он подал швейцару рассыльную книгу, и тот пошел с ней к себе, чтобы расписаться.

— Простите, что я вас оставляю, — сказал он при этом молодому человеку, который нетерпеливо прохаживался по двору. — Письмо из министерства на имя моего хозяина, надо ему отнести.

Когда швейцар вошел к господину Бернару, тот брился.

— Что вам, Дюран?

— Рассыльный принес вам пакет, сударь, — ответил швейцар, сняв фуражку. — Из министерства.

И он протянул господину Бернару конверт с печатью военного министерства.

— Боже мой! — воскликнул господин Бернар, он был до того взволнован, что чуть не порезался. — Из военного министерства! Уверен, что это пожалование в кавалеры Почетного легиона! Я добиваюсь этого так давно! Наконец-то оценили меня! Вот вам, Дюран, сто су, выпейте за мое здоровье, — сказал он, шаря в кармашке жилета. — Нет, кошелек не при мне, подождите, дам немного погодя.

Швейцар был до того растроган этим взрывом ошеломляющей щедрости, отнюдь не свойственной хозяину, что опять надел фуражку,

В другое время господин Бернар сурово осудил бы такое нарушение законов социальной иерархии, но сейчас он этого, по-видимому, даже не заметил. Он надел очки, с благоговейным волнением, как визир, получивший султанский фирман, распечатал конверт и стал читать бумагу. С первых же строк по его жирным, как у монаха, щекам пошли пунцовые рубцы, лицо сморщилось, в маленьких глазках замелькали искорки, от которых чуть было не воспламенился его всклокоченный парик.

Словом, все черты господина Бернара до того исказились, точно на лице его произошло землетрясение.

Вот каков был текст послания, написанного на бланке военного министерства, которое экстренно доставил ему драгун и в получении коего расписался господин Дюран.

«Милостивый государь и домовладелец!

Политика, если верить мифологии, является праматерью учтивости, она-то и повелевает мне сообщить вам, что в силу жестоких обстоятельств я лишен возможности последовать принятому обычаю расплачиваться за квартиру, особенно в тех случаях, когда за нее задолжаешь.

До нынешнего утра я лелеял надежду, что этот день отпраздную тем, что расплачусь по всем трем счетам. Химера, иллюзия, мечта! В то время как я дремал на подушке безмятежности, рок — по-гречески «ананке» — развеял все мои надежды. Денег, на которые я рассчитывал (боже, до чего хромает коммерция), мне не уплатили, и вместо крупных сумм, которыми я должен был располагать, у меня оказалось всего лишь три франка, — да и то взятые взаймы, — и я не решаюсь их вам предложить. Но не сомневайтесь, сударь, и для нашей прекрасной Франции, и для меня настанут лучшие дни. Едва забрезжит их заря, я на крыльях полечу, чтобы возвестить вам об этом и взять из вашего дома те драгоценные вещи, которые я там оставил, в ожидании этого дня отдаю их под вашу защиту, а также под защиту закона, который запрещает вам продавать их в течение года, буде вы попытаетесь это сделать, дабы вернуть сумму, коей кредитовали меня в залог моей честности. Особенно прошу вас позаботиться о моем рояле и о большой раме с шестьюдесятью локонами различных цветов, они охватывают всю гамму оттенков волос и срезаны с головок Граций скальпелем Амура.

Итак, милостивый государь и домовладелец, располагайте стенами, в которых я жил, как вам заблагорассудится. Дарую вам на это свое милостивое соизволение, в чем и подписываюсь.

^ Александр Шонар».

Прочитав это послание, написанное живописцем в канцелярии его приятеля, чиновника военного министерства, господин Бернар в негодовании скомкал его. Затем взгляд его упал на папашу Дюрана, который дожидался обещанной награды, и он резко спросил, что ему надо.

— Я жду, сударь.

— Чего?

— Подарка, который вы… по случаю доброй вести…— пролепетал швейцар.

— Вон отсюда! Это еще что такое? Стоите передо мной в фуражке!

— Но, сударь…

— Без рассуждений! Вон! Или нет, подождите. Пойдемте в комнату художника… Проходимец! Съехал, не расплатившись!

— То есть как? Вы это о господине Шонаре? — недоумевал швейцар.

— А то о ком же? — продолжал хозяин, ярость которого все возрастала. — Если окажется, что он хоть что-нибудь вынес, — я выгоню вас вон! Понимаете: вы-го-ню!

— Быть не может! — шептал бедняга швейцар. — Господин Шонар не съехал, он пошел разменять деньги, чтобы с вами рассчитаться, и наймет подводу для вещей.

— Для вещей! — воскликнул господин Бернар. — Скорей туда! Уверен, что он их уже перевозит. Он вам расставил ловушку и нарочно выманил вас из швейцарской, чтобы вы ему не мешали! Болван вы этакий!

— Боже мой! И болван же я! — дрожью в голосе восклицал папаша Дюран, устрашенный олимпийским гневом хозяина. А тот тащил его вниз по лестнице.

Едва они появились во дворе, как к швейцару подскочил молодой человек в белой шляпе.

— Что же это такое! — он. — Когда же я, наконец, попаду в свою комнату? Ведь сегодня восьмое апреля! Ведь если не ошибаюсь, я именно здесь снял комнату и задаток дал! Так или не так?

— Простите, сударь, простите, — сказал хозяин. — Я к вашим услугам. Я сам объяснюсь с господином, — добавив он, обращаясь к швейцару. — А вы бегите наверх. Этот проходимец Шонар, вероятно, уже вернулся и укладывается. Если застанете — заприте его на ключ и скорей сюда, чтобы вызвать полицию.

Папаша Дюран скрылся в подъезде.

— Простите, сударь, — с поклоном сказал хозяин, когда остался один на один с молодым человеком, — с кем имею честь говорить?

— Сударь, я ваш новый жилец: я снял тут комнату на седьмом этаже и уже начинаю терять терпение, потому что комната до сих пор не освободилась.

— Я в отчаянии, сударь, — отвечал господин Бернар, — у меня тут вышло недоразумение с одним жильцом, вашим предшественником.

— Хозяин, хозяин! — закричал папаша Дюран, высунувшись из окна верхнего этажа. — Господина Шонара здесь нет… но комната есть… Какой же я болван… то есть я хочу сказать, что он ничего не унес, сударь, ни единого волоска!

— Хорошо, спускайтесь сюда, — ответил господин Бернар. — Прошу вас, сударь, капельку терпения, — продолжал он, обращаясь к молодому человеку. — Сейчас швейцар перенесет вещи моего несостоятельного жильца в кладовую, и через полчаса комната будет в вашем распоряжении. К тому же и обстановка ваша еще не прибыла.

— Простите, а это что? — невозмутимо ответил молодой человек.

Господин Бернар осмотрелся вокруг и заметил одни лишь большие ширмы, уже смутившие его швейцара.

— То есть как? Простите… не понимаю…— прошептал он. — Я тут ничего не вижу.

— Вот, — отвечал молодой человек, раздвигая створки ширмы и являя взору изумленного хозяина великолепный дворцовый интерьер с яшмовыми колоннами, барельефами и картинами великих мастеров.

— Ну а ваша мебель? — господин Бернар.

— Вот она, — ответил молодой человек, указывая на роскошную обстановку «дворца», который он только что купил во дворце Бюльона, где распродавались декорации для любительского спектакля.

— Сударь, мне хочется верить, что у вас есть мебель и посолиднее этой…

— Как! Да ведь это чистейший Буль!

— Вы сами понимаете, мне нужен залог.

— Помилуйте! Целый дворец — для вас недостаточный залог за какую-то мансарду?

— Нет, сударь, мне нужна мебель, настоящая мебель красного дерева.

— Увы, не в золоте и не в красном дереве счастье, как сказал древний мудрец. Кроме того, я не терплю красного дерева. Это дурацкое дерево. В наше время оно имеется у всех.

— Короче говоря, есть у вас, сударь, хоть какая-нибудь мебель?

— Нет, она занимает слишком много места. Как только заведутся стулья, не знаешь, куда сесть.

— Но есть же у вас кровать? На что вы ложитесь?

— Я полагаюсь на провиденье, сударь.

— Простите, еще вопрос, — продолжал господин Бернар. — Скажите, пожалуйста, какова ваша профессия?

В эту минуту во дворе показался носильщик со второй партией пожитков молодого человека. Среди вещей, висевших за спиной носильщика, виднелся мольберт.

— Сударь! — в ужасе вскричал папаша Дюран, указывая хозяину на мольберт. — Он художник!

— Живописец! Так я и знал! — воскликнул господин Бернар, и волосы его парика поднялись от ужаса. — Художник!!! Так вы не навели справок об этом молодом человеке? — обратился он к швейцару. — Так вы не знали, чем он занимается?

— Что поделаешь, — отвечал бедняга. — Он дал мне пять франков въездных, мне и в голову не пришло…

— Долго это будет продолжаться? — наконец молодой человек.

— Раз у вас нет мебели, сударь, я не могу сдать вам комнату, — сказал господин Бернар, поправляя на носу очки. — Закон разрешает не пускать в дом жильца, который не предоставляет никаких гарантий.

— А мое честное слово? — возразил художник с достоинством.

— Оно ценится меньше мебели… Ищите себе квартиру в другом месте. Дюран вернет вам въездные.

— Гм? — промычал в недоумении швейцар. — А я их уже положил на книжку.

— Помилуйте, сударь. Но ведь не могу же я сию минуту найти другую комнату. Приютите меня хотя бы на сутки.

— Обратитесь в гостиницу, — ответил господин Бернар. — Впрочем, — спохватился он, внезапно осененный Удачной мыслью, — если хотите, я могу вам сдать комнату, которая вам предназначалась и где осталась мебель моего должника, но только как комнату меблированную. Однако в таких случаях, как вам известно, плата вносится вперед.

— А вы сначала скажите, сколько требуется за эту конуру? — ответил художник, очутившийся в безвыходном положении.

— Помещение вполне приличное. Плата, принимая во внимание все обстоятельства, будет двадцать пять франков в месяц. Деньги вперед.

— Что деньги вперед — это вы уже сказали. Такие слова не заслуживают того, чтобы их повторяли дважды, — отвечал молодой человек, роясь в кармане. — Найдется у вас сдача с пятисот франков?

— Что? — изумился хозяин. — Как вы сказали?

— Ну, с полтысячи, другими словами. Вы никогда не видели такой ассигнации, что ли? — художник, помахав кредиткой перед глазами хозяина и швейцара, которые при виде ее совершенно оторопели.

— Сейчас разменяю, — почтительно ответил господин Бернар. — С вас только двадцать франков, так как Дюран должен вернуть въездные.

— Пусть оставит их себе, — ответил художник. — Только пусть каждое утро докладывает мне, какой сегодня день, какое число, какая четверть луны, какая ожидается погода и какая у нас форма правления.

— С удовольствием, сударь! — вскричал папаша Дюран, сгибаясь под углом в девяносто градусов.

— Так-то вот, почтенный. Вы будете заменять мне календарь. А пока помогите моему носильщику внести вещи.

— Сию минуту пришлю вам расписку, сударь, — сказал хозяин.

В тот же вечер новый квартирант, художник Марсель, расположился в комнате беглеца Шонара, которая теперь преобразилась во дворец.

А вышеупомянутый Шонар тем временем носился по Парижу в поисках денег.

В умении занимать Шонар достиг подлинного искусства. Предвидя, что ему придется «прижимать» иностранцев, он постиг науку добывания пяти франков на всех языках земного шара. Он досконально изучил все увертки, к коим прибегает металл, ускользая от тех, кто за ним гонится, как капитан знает часы прилива и отлива, так и Шонару было известно, в какие дни «вода» на высоком или на низком уровне, то есть когда его друзья или знакомые получают деньги. Поэтому в некоторых домах при его появлении не говорили: «Вот господин Шонар», — а восклицали: «Оказывается, сегодня первое (или пятнадцатое) число!» Для облегчения и упорядочения сбора подати, которую он в силу необходимости взимал с состоятельных людей, Шонар составил таблицу, где в алфавитном порядке значились все его друзья и знакомые, проживающие в том или ином районе города. Против каждого имени значилась сумма, какую можно занять у этого человека в зависимости от его состояния, дни, когда он должен быть при деньгах, а также часы обеда и ужина, и меню, обычное для данного дома. Кроме того, Шонар вел книгу, куда тщательно заносились все занятые им суммы, вплоть до самых ничтожных, ибо он не хотел, чтобы общая сумма его долгов превысила наследство, которое он надеялся со временем получить от дяди-нормандца.

Задолжав человеку двадцать франков, Шонар на этом останавливался и всякий раз отдавал долг целиком хотя бы для этого ему пришлось занять у других лиц, коим он должен был меньше. Поэтому ему никогда не отказывали в кредите, он называл его своим перемежающимся долгом, а так как всем было известно, что он при первой же возможности возвращает деньги, то его всегда охотно выручали.

Но на этот раз, отправившись на поиски семидесяти пяти франков в одиннадцать часов утра, он при содействии букв М, В и Р. своего знаменитого реестра, набрал лишь одно ничтожное экю. Остальным буквам алфавита, как и Шонару, приспело время погашать долги, и они не могли помочь ему.

В шесть часов неукротимый аппетит так зычно заявил о себе, словно ударили в колокол, приглашающей к обеду. В это время Шонар находился у Менской заставы, где проживала буква У, Шонар зашел к букве У, здесь для него всегда ставился прибор (в те дни, когда вообще ставились приборы).

— Вы к кому, сударь? — спросил его швейцар.

— К господину У, — отвечал художник.

— Его нет дома.

— А супруга?

— Тоже нет дома. Они поручили передать тому, кто к ним придет, что нынче обедают в гостях. Но если вы тот самый, кого они ждали, вот вам адрес, который они оставили.

И он протянул Шонару клочок бумаги, на которой рукою У было написано:

«Мы отправились обедать к Шонару, улица такая-то, такой-то дом. Приезжай туда».

— Отлично, — сказал Шонар, уходя. — Когда случаю вздумается пошутить, он сочиняет презабавные водевили!

Тут он вспомнил, что неподалеку, на Менском шоссе, есть кухмистерская, известная в кругах захудалой богемы под названием «Мамаша Кадэ», где ему раза два-три довелось недорого закусить. Он направился в это заведение. Обычными посетителями ресторанчика являются возчики с Орлеанской дороги, певички с Монпарнаса и первые любовники от Бобино. В летнее время сюда гурьбой сходятся ученики художников из многочисленных мастерских, расположенных вокруг Люксембургского сада, никогда не издававшиеся писатели, репортеры никому не ведомых газет. Ресторанчик славится тушеным кроликом, настоящей квашеной капустой и дешевым белым винцом с привкусом ружейного кремня.

Шонар расположился в рощице — так у «Мамаши Кадэ» именуется навес, образуемый реденькой листвой двух-трех чахлых деревьев.

«Что ж, наплевать! — подумал Шонар. — Наемся до отвала, устрою сам себе Валтасаров пир».

И, не долго думая, он заказал суп, полпорции капусты и две полпорции кроличьего рагу: он давно приметил что когда берешь полпорции, дают по крайней мере три четверти.

Такой заказ привлек к нему внимание юной особы белом платье и бальных туфельках, с флердоранжем «а голове, за ее плечами, которые лучше бы не выставлять на вид, порхало жалкое подобие подвенечной вуали. Это была певичка из театра Монпарнас, кулисы которого выходят, можно сказать, прямо на кухню „Мамаши Кадэ“. Артистка забежала сюда перекусить во время антракта „Лючии“ и теперь завершала полчашкой кофея обед, состоявший всего-навсего из артишока с уксусом и прованским маслом.

— Два рагу! Малый не промах! — шепнула она девушке-официантке. — Молодой человек кушает недурно! Сколько с меня, Адель?

— Четыре су за артишок, четыре за полчашки кофея и су за хлеб. Всего девять.

— Получите, — сказала певица и ушла, напевая:

Любовь ниспослана мне богом…

— Вот ведь какое «ля» выводит! — заметил тут таинственный персонаж, сидевший за одним столиком с Шонаром и наполовину скрытый высоким бруствером из книг.

— Никуда она его не выводит! — возразил Шонар. — По-моему, «ля» так при ней и остается. Но подумать только, — продолжал он, указывая на тарелку, на которой Лючия ди Ламмермур ела артишок, — маринует свой фальцетик в уксусе!

— Что и говорить, уксус сердитый, — добавил неизвестный. — Орлеанский уксус славится недаром!

Шонар внимательно присмотрелся к посетителю, который явно втягивал его в разговор. Неподвижный взгляд больших голубых глаз незнакомца, словно что-то выискивавший, придавал его лицу выражение блаженной безмятежности, свойственное семинаристам. Цвет лица его напоминал старую слоновую кость, если не считать щек, которые были словно припудрены толченым кирпичом. Рот его, казалось, был нарисован учеником-приготовишкой, которого к тому же в это время кто-то толкнул под локоть. За выпяченными, как у негра, губами виднелись зубы, похожие на клыки охотничьей собаки, а двойной подбородок упирался в белый галстук, один кончик которого грозил звездам, а другой устремлялся в землю. Из-под потертой фетровой шляпы с чудовищно широкими полями каскадом вырывались белокурые волосы. На незнакомце было пальто орехового цвета с пелериной, ткань которого, давно утратив ворс, стала шершавой, как терка. Из оттопыренных карманов торчали связки каких-то бумажек и брошюр. Не смущаясь тем, что его разглядывают, он со смаком уничтожал кислую капусту с гарниром и то и дело во всеуслышанье выражал свое удовлетворение. Одновременно он читал лежащую перед ним книжонку, порой делая на полях пометки карандашом, который заткнул себе за ухо.

— Ну, где же мое рагу? — вдруг воскликнул Шонар, постучав ножом об стакан.

— Рагу кончилось, сударь, — ответила девушка, подошедшая с тарелкой в руках. — Вот последняя порция для этого господина, — добавила она и поставила рагу перед человеком с книжками.

— Черт побери! — вырвалось у Шонара.

В этом возгласе прозвучало такое разочарование и горечь, что человек с книжками был тронут до глубины души. Он отодвинул бруствер из книг, высившийся между ним и Шонаром, поставил тарелку на середину стола и сказал очень ласково:

— Позвольте, сударь, предложить вам разделить со мной это блюдо.

— Я не могу вас лишать его, сударь, — ответил Шонар.

— Но тем самым вы лишаете меня удовольствия сделать вам приятное.

— Если так, сударь…

И Шонар подставил свою тарелку.

— Позвольте предложить вам не голову, а…

— Нет, нет, сударь, — воскликнул Шонар, — на это я уж никак не могу согласиться.

И все же, пододвинув к себе тарелку, Шонар заметил, что незнакомец положил ему именно тот кусок, который он якобы собирался оставить себе.

— Что же это он разыгрывает великодушие! — мысленно проворчал Шонар.

— Хоть у человека голова и самая благородная часть тела, у кролика она наименее приятная, — заметил незнакомец. — Многие терпеть не могут кроличью голову. А я, наоборот, обожаю.

— В таком случае я крайне сожалею, что ради меня вы лишили себя этого удовольствия, — ответил Шонар.

— Как так? Простите, голова у меня, — возразил человек с книжками. — Даже имел честь обратить ваше внимание…

— Позвольте, — сказал Шонар, поднося свою тарелку к самому носу незнакомца. — Что же это, по-вашему?

— Вот так штука! Что я вижу! О боги! Еще голова! Да это кролик бицефал, — вскричал неизвестный.

— Би…? — переспросил Шонар.

— …цефал. Слово греческое. И в самом деле, господин де Бюффон, писавший свои сочинения не иначе как в манжетах, упоминает о таких удивительных случаях. Ну что ж, я рад, что могу отведать подобного чуда природы.

Благодаря этому инциденту сотрапезники окончательно разговорились. Чтобы не остаться в долгу, Шонар потребовал литр вина. Человек с книжками заказал второй литр. Шонар угостил собеседника салатом. Человек с книжками ответил десертом. К восьми часам вечера на их столике уже красовалось шесть пустых бутылок. Мало-помалу они разоткровенничались, побуждаемые обильными возлияниями, они рассказали друг другу свою биографию и под конец знали один другого так, словно никогда не разлучались. Выслушав признания Шонара, человек с книжками поведал художнику, что зовут его Густав Коллин, что работает он на поприще философии, а живет уроками математики, схоластики, ботаники и нескольких других наук, оканчивающихся на «ика».

Все деньжонки, какие Коллин сколачивал, бегая по урокам, он тратил на покупку книг. Его ореховое пальто было хорошо знакомо всем букинистам на набережной от моста Согласия до моста Сен-Мишель. Что он делал со всеми этими книгами — никому не было известно, в том числе и ему самому. У него их было такое множество, что на прочтение их не хватило бы целой жизни. Но привычка покупать книги превратилась у него в настоящую страсть. Когда ему случалось вечером возвратиться домой без новой книжки, он сетовал, перефразируя слова Тита: «Сегодня у меня день пропал зря». Учтивые манеры Коллина, его привычка говорить, сочетая как в мозаике всевозможные стили, чудовищные каламбуры, которыми он уснащал речь, совершенно покорили Шонара. Художник тут же попросил у нового знакомого позволения внести его имя в знаменитый реестр, о котором мы уже упоминали.

Они вышли от «Матушки Кадэ» в девять часов под изрядным хмельком, походка их свидетельствовала о продолжительной беседе с бутылками.

Коллин предложил Шонару чашку кофея, и тот принял предложение с условием, что, в свою очередь, позаботится о спиртном. Они зашли в кафе на улице Сен-Жермен-л'Оссеруа, под вывеской «Мои, божество игр и веселья».

Когда они входили в кабачок, между двумя его завсегдатаями разгорелась ссора. Один из них был молодой человек с лицом, утопавшим в пышной разноцветной бороде. Как бы в противовес этой пышной растительности на подбородке, на макушке его сияла преждевременная лысина, так что голова напоминала голое колено, которое тщетно пытался прикрыть пучок волос, столь редких, что их можно было бы пересчитать. На незнакомце был черный фрак с заплатами на локтях, когда же он взмахивал руками, то под мышками зияли вентиляционные отверстия. Брюки его, пожалуй, могли сойти за черные, зато башмаки, по-видимому никогда и не бывшие новыми, казалось, уже несколько раз обошли вокруг света на ногах Вечного Жида.

Шонар заметил, что его друг Коллин и бородатый юноша обменялись приветствиями.

— Вы с ним знакомы? — он философа.

— Не то чтобы знаком, но мы иногда встречаемся в библиотеке, — отвечал тот. — Он, кажется, литератор.

— Во всяком случае, одет как литератор, — заметил Шонар.

Человеку, с которым пререкался юноша, было лет сорок, судя по огромной голове, выраставшей у него прямо из плеч, при полном отсутствии шеи, он был предрасположен к апоплексии, его приплюснутый лоб, чуть прикрытый маленькой ермолкой, свидетельствовал о непроходимой глупости. То был господин Мутон, чиновник мэрии IV округа, ведавший записью смертей.

— Господин Родольф! — восклицал он тонким, как у евнуха, голосом и при этом теребил молодого человека, держа его за пуговицу. — Хотите знать мое мнение? Так вот: все газеты — ни к чему. Предположим так: я отец семейства, не правда ли? Так вот. Я прихожу в кафе, чтобы сыграть партию в домино. Следите внимательно за ходом моей мысли.

— Дальше, дальше, — сказал Родольф.

— Так вот, — продолжал папаша Мутон, при каждой фразе он так ударял кулаком по столу, что дребезжали бокалы и кружки. — Беру это я газеты и что же вижу? Одна говорит — белое, другая — черное, и тра-та-та, и тра-та-та. Какая мне от этого польза? Я добропорядочный отец семейства, я прихожу сыграть…

— Партию в домино, — подсказал Родольф.

— Каждый вечер, — продолжал господин Мутон. — Теперь предположим… Сами понимаете…

— Отлично понимаю, — поддакнул Родольф.

— Попадается мне статья, которая идет вразрез с моим мнением. Это меня бесит, и я порчу себе кровь. Ведь все газеты, господин Родольф, все газеты — одно вранье. Вранье, вранье, — завопил он пронзительным тенорком, — а журналисты — не что иное, как разбойники, борзописцы!

— Однако, господин Мутон…

— Да, да, разбойники, — не унимался чиновник. — От них-то и все несчастья. Это они придумали и революцию и ассигнации, доказательством этому — Мюрат.

— Простите, — поправил его Родольф, — вы хотите сказать: Марат.

— Вовсе нет, именно Мюрат, — настаивал господин Мутон, — я сам видел его похороны в детстве.

— Уверяю вас…

— Даже такую пьесу в цирке показывали…

— Вот оно как! Так, выходит, это Мюрат.

— Ну, а я о чем вам битый час толкую? — вскричал упрямый Мутон. — Мюрат, тот самый, что работал в подвале. Теперь предположим на минутку… Разве можно порицать Бурбонов за то, что они его гильотинировали, раз он предатель?

— Кто гильотинировал? Кого? Какой предатель? Что вы говорите? — завопил Родольф, теперь уже он схватил господина Мутона за пуговицу.

— Ну, Марат.

— Да нет, да нет же, господин Мутон, — М-ю-р-а-т. Поймите же наконец, черт возьми!

— Ясное дело. Сволочь Марат. Он предал императора в тысяча восемьсот пятнадцатом году. Вот поэтому-то я и говорю, что все газеты на один лад, — продолжал господин Мутон, развивая свои политические взгляды. — Знаете ли, чего бы мне хотелось, господин Родольф? Предположим на минутку… Мне бы хотелось иметь хорошую газету… Небольшую… Но хорошую. Без всяких фраз. Вот!

— Эк куда хватили! — прервал его Родольф. — Газета без фраз!

— Вот именно — без фраз. Поймите меня.

— Стараюсь.

— Газета, которая сообщала бы о здоровье короля и о всяких земных благах. А то, скажите на милость, к чему все эти ваши газеты, в которых все равно ничего не поймешь. Ну, предположим на минутку… Я служу в мэрии, так? Веду записи, — отлично. Так вот вдруг мне скажут: «Господин Мутон, вы записываете покойников, так сделайте еще то-то и то-то». Что это за «то-то»? Что это за «то-то»? Так вот газеты — это то же самое! — воскликнул он в заключение.

— Вполне с вами согласен, — поддакнул какой-то понятливый сосед.

И господин Мутон, приветствуемый своими единомышленниками, опять засел за домино.

— Здорово я его осадил, — хвастнул он, указывая на Родольфа, который тем временем сел за столик, где устроились Шонар и Коллин.

— Вот болван-то! — сказал Родольф, обращаясь к молодым людям.

— Голова крепкая! Веки у него — словно откидной верх кабриолета, а глаза — прямо как бильярдные шары, — заметил Шонар, вынимая из кармана превосходно обкуренную трубку.

— Славная у вас, сударь, трубка, — ничего не скажешь, — воскликнул Родольф.

— У меня есть и получше, для выездов в свет, — небрежно бросил Шонар. — Дайте-ка табачку, Коллин.

— А он у меня весь вышел.

— Позвольте услужить, — сказал Родольф, кладя на стол пачку табаку.

Коллин почел своей обязанностью, в ответ на эту любезность, чем-нибудь угостить собеседников.

Родольф принял предложение. Разговор коснулся литературы. Родольф, профессию которого и так уже выдал его фрак, признался, что дружит с Музами, и заказал еще по рюмочке. Официант хотел было унести бутылку, но Шонар попросил ее оставить. До слуха его донесся серебристый дуэт двух пятифранковых монет, позвякивавших в кармане Коллина. Слыша, как откровенничают его новые приятели, Родольф тоже пустился в признания и излил перед ними душу.

Они, несомненно, просидели бы в кафе до утра, но их попросили удалиться. Не успели они пройти и десятка шагов (на что потратили не меньше четверти часа), как хлынул проливной дождь. Коллин и Родольф жили в разных концах Парижа, один — на острове Сен-Луи, другой — на Монмартре.

Шонар, совсем забыв о том, что он бездомный, предложил приятелям переночевать у него.

— Пойдемте ко мне, я живу тут рядом, — сказал он, — проведем ночь за беседой о литературе и искусстве.

— Ты нам сыграешь, а Родольф почитает свои стихи, — сказал Коллин.

— Конечно, конечно, — подхватил Шонар, — надо веселиться, ведь живем-то один раз.

Подойдя к своему дому, который он узнал не без труда, Шонар присел на тумбу, а Родольф с Коллином зашли в еще открытый погребок, чтобы подкрепиться. Когда они вернулись, Шонар несколько раз постучался в дверь: он смутно помнил, что швейцар имеет обыкновение не слишком торопиться. Наконец дверь отворилась, и папаша Дюран, спросонок совсем позабывший, что Шонар больше не его жилец, ничуть не удивился, когда художник крикнул ему в форточку свое имя.

После длительного и тяжкого восхождения они наконец очутились на верхнем этаже, но тут Шонар, шедший впереди, заметил в своей двери ключ и вскрикнул от удивления.

— Что случилось? — спросил Родольф.

— Ничего не понимаю, — пролепетал тот. — Утром я унес ключ с собою, а он тут торчит. Погодите, сейчас разберемся. — Я положил его в карман. Так и есть! Вот он! — воскликнул Шонар, показывая ключ.

— Какое-то колдовство!

— Фантасмагория, — согласился Коллин.

— Чертовщина, — добавил Родольф.

— Однако прислушайтесь, — продолжал Шонар, и в голосе его звучал ужас.

— Что такое?

— Что такое?

— Мой рояль сам играет! До, ля, ми, ре, до, ля, си, соль, ре. Проклятое ре! Вечно фальшивит.

— Так это не у вас играют, а где-нибудь по соседству, — высказал предположение Родольф. Потом он шепнул Коллину, на которого грузно опирался всем телом:— Я пьян.

— По-видимому. Во-первых, это не рояль, а флейта.

— Однако и вы пьяны, голубчик, — проговорил поэт, обращаясь к философу, усевшемуся прямо на пол. — Это скрипка.

— Скри… Хм… Эй, Шонар! — бормотал Коллин, таща приятеля за ноги, — слышал? Сей господин считает, что это скри…

— Гром и молния! — вскричал Шонар вне себя от ужаса, — мой рояль все играет. Тут какое-то наваждение!

— Фантас… магория…— завопил Коллин и выронил одну из бутылок, которые держал в руках.

— Чертовщина, — завизжал Родольф.

В самый разгар этого кошачьего концерта дверь неожиданно отворилась, и на пороге появился человек с канделябром, в котором горели розовые свечи.

— Что вам угодно, господа? — спросил он приятелей, вежливо кланяясь.

— Боже, что я наделал! Я ошибся! Попал не к себе! — воскликнул Шонар…

— Извините нашего друга, сударь, — подхватили Коллин и Родольф, обращаясь к незнакомцу. — Он напился до чертиков.

Вдруг сквозь пьяный угар Шонара осенила трезвая мысль: он прочел на своей двери надпись, сделанную мелом:

«Я три раза заходила за новогодним подарком. Феми».

— Да нет же, нет! Я действительно у себя, — вскричал он. — Вот визитная карточка, которую оставила мне Феми к Новому году. Конечно, это моя дверь!

— Боже ты мой! Я весьма смущен, сударь…— проронил Родольф.

— Поверьте, сударь, — прибавил Коллин, — я всецело разделяю смущение моего друга.

Молодой человек не удержался от смеха.

— Соблаговолите зайти ко мне на минутку, — ответил он, — и ваш друг, конечно, сразу убедится, что он ошибся.

— Охотно.

Тут поэт и философ, подхватив Шонара под руки, ввели его в комнату, или вернее сказать, — во дворец Марселя, которого читатель, вероятно, уже узнал.

Шонар обвел комнату мутным взглядом и прошептал:

— Как украсилось мое жилище! Просто поразительно!

— Ну что? Теперь убедился? — спросил его Коллин.

Но тут Шонар заметил рояль, подошел к нему и заиграл гаммы.

— Эй, вы там, послушайте-ка! — сказал он, беря аккорды. — Все благополучно! Скотинка узнала хозяина! Си, ля, соль, фа, ми, ре! О-о! Проклятое ре! Ты неисправимо! Говорил же я, это мой рояль.

— Он настаивает на своем! — Коллин Родольфу.

— Он настаивает на своем! — повторил Родольф, обращаясь к Марселю.

— А это что? — добавил Шонар, показывая юбку, усеянную блестками, которая валялась на стуле. — Скажете, это не мой наряд?

И он в упор посмотрел на Марселя.

— А это? — продолжал он, снимая со стены повестку судебного исполнителя, о которой говорилось выше.

И он стал читать:

«Принимая во внимание изложенное, предписываю господину Шонару освободить помещение восьмого апреля, не позже полудня, и сдать его в полном порядке домовладельцу. Настоящая повестка вручена под расписку, гербовый сбор в сумме пяти франков взыскан».

— Ну и ну! Что же, по-вашему, я не тот господин Шонар, которого выселяют через судебного исполнителя и которого почтили гербовым сбором в сумме пяти франков? А это что такое? — продолжал он, увидав на ногах Марселя свои ночные туфли.

— Ведь это же мои шлепанцы, вышитые любезной мне рукой! Теперь вы, сударь, объясните, как вы попали к моим ларам? — спросил он Марселя.

— Господа, — ответил тот, обращаясь к Коллину и Родольфу, — признаю: ваш друг, — и он указал на Шонара, — действительно у себя дома.

— Ну вот и отлично, — воскликнул Шонар.

— Но и я, — продолжал Марсель, — я тоже у себя дома.

— Однако, — перебил его Родольф, — если наш друг узнаёт…

— Да, если наш друг…— подхватил Коллин.

— И если вы, со своей стороны, тоже помните… то как же могло случиться…

— Да, как же могло случиться…— повторил Коллин, словно эхо.

— Благоволите присесть, господа, — ответил Марсель. — Сейчас я вам разъясню эту загадку.

— Не спрыснуть ли нам разъяснение? — заикнулся Коллин.

— И не закусить ли малость? — добавил Родольф.

Молодые люди уселись за стол и дружно набросились на холодную телятину, которой они запаслись в погребке.

Тут Марсель рассказал о том, что произошло утром между ним и хозяином, когда он приехал сюда с вещами.

— В таком случае вы, сударь, вполне правы: мы находимся у вас, — сказал Марселю Родольф.

— Нет, нет, сударь, вы у себя дома, — учтиво ответил Марсель.

Но потребовалось немало труда, чтобы втолковать Шонару, что именно произошло. Тут приключился забавный инцидент, подливший масла в огонь. Разыскивая что-то в буфете, Шонар обнаружил там сдачу с пятисотфранковой ассигнации, которую господин Бернар утром разменял для Марселя.

— Так я и знал! Случай никогда меня не подведет! — вскричал он. — Теперь припоминаю: ведь я утром вышел из дому, твердо надеясь, что он мне подвернется! А он, узнав, что я просрочил все платежи, сам явился сюда, но как раз в мое отсутствие. Мы разошлись, вот и все. Вот здорово, что я оставил ключ в ящике!

— Счастливое заблуждение, — прошептал Родольф, наблюдая, как Шонар укладывает монеты ровными стопочками.

— Мечта, обольщение — такова жизнь, — добавил философ.

Марсель хохотал.

Час спустя все четверо крепко спали.

На другой день они проснулись около двенадцати и были крайне удивлены, увидев себя в такой компании. Шонар, Коллин и Родольф, по-видимому, не узнали друг друга и называли один другого не иначе, как «сударь». Марселю пришлось им напомнить, что накануне они явились к нему втроем.

В это время в комнату вошел папаша Дюран.

— Сударь, — обратился он к Марселю, — нынче девятое апреля тысяча восемьсот сорокового года. На улицах грязно. На троне по-прежнему его величество Луи-Филипп, король Франции и Наварры. Смотри-ка! — вскричал папаша Дюран при виде своего прежнего жильца, — господин Шонар! Как же вы сюда попали?

— По телеграфу! — ответил Шонар.

— Скажите на милость! Ну и шутник же вы! — ухмыльнулся швейцар.

— Дюран, я не терплю, чтобы слуги вмешивались в разговор! — его Марсель. — Сходите в соседнюю кухмистерскую и велите принести сюда завтрак на четыре персоны. Вот вам меню. — И он передал швейцару бумажку с перечнем блюд. — Ступайте.

— Вчера вы, господа, угостили меня ужином, — обратился Марсель к молодым людям, — позвольте же мне сегодня предложить вам завтрак — не у меня дома, а у вас, — добавил он, протягивая Шонару руку.

В конце завтрака Родольф взял слово.

— Господа, — сказал он, — позвольте расстаться с вами…

— Нет, нет, — воскликнул Шонар в порыве нежных чувств, — мы не расстанемся никогда!

— Конечно. Здесь так хорошо! — добавил Коллин.

— …расстаться ненадолго, — продолжал Родольф, — дело в том, что завтра выходит в свет «Покрывало Ириды» — модный журнал, который издается под моей редакцией. Я должен прочесть корректуры, через час я вернусь.

— Черт возьми! — воскликнул Коллин. — Вы мне напомнили, что у меня сегодня урок, я занимаюсь с одним индийским принцем, который приехал в Париж с целью изучить здесь арабский язык.

— Дадите урок завтра, — решил Марсель.

— Нельзя! — ответил философ. — Принц должен мне заплатить сегодня же. Кроме того, признаюсь, день для меня будет потерян, если я не загляну к букинистам.

— Но ты вернешься? — спросил Шонар.

— Со скоростью стрелы, пущенной умелой рукой, — ответил философ, любитель причудливых образов.

И они с Родольфом удалились.

— А в самом деле, — проговорил Шонар, оставшись наедине с Марселем, — чем нежиться на ложе безделия, не отправиться ли мне на поиски золота, чтобы утолить алчность господина Бернара?

— Разве вы все-таки собираетесь отсюда уезжать? — с беспокойством спросил Марсель.

— Ну да! Поневоле приходится, раз у меня повестка от судебного исполнителя. Одного гербового сбора пять франков!

— А если уедете, то и мебель с собой заберете? — допытывался Марсель.

— Разумеется. Не оставлю ни одного волоска, как выражается господин Бернар.

— Черт возьми! Это мне не по душе. Ведь я снял вашу комнату с мебелью, — возразил Марсель.

— А! Вот оно что! — протянул Шонар. — Увы! — добавил он грустно, — у меня нет никакой надежды раздобыть семьдесят пять франков — ни сегодня, ни завтра, ни в ближайшем будущем.

— Постойте! — воскликнул Марсель. — У меня идея!

— Какая?

— Дело обстоит так: юридически эта комната моя, раз я заплатил за нее за месяц вперед.

— Комната — ваша. Но мебель я увезу на законном основании, как только расплачусь. А если бы мог, то увез бы ее и незаконно, — сказал Шонар.

— Значит, — продолжал Марсель, — у вас есть мебель, но нет помещения, а у меня есть помещение, но нет мебели.

— Вот именно.

— Комната мне нравится, — сказал Марсель.

— Мне тоже нравится. Нравится как никогда, — сказал Шонар.

— Как когда?

— Как никогда. Кажется, ясно.

— Значит, все может устроиться, — продолжал Марсель. — Оставайтесь здесь, я предоставляю комнату, вы — мебель.

— А кто будет платить? — осведомился Шонар.

— Деньги у меня сейчас есть, значит платить буду я. За следующий месяц заплатите вы. Подумайте.

— Я не привык долго раздумывать, особенно когда мне делают приятное предложение. Согласен. Да и в самом деле, живопись и музыка — сестры.

— Двоюродные, — поправил Марсель.

В это время возвратились Коллин и Родольф, — они встретились у подъезда.

Марсель и Шонар сообщили им о своем союзе.

— Господа, угощаю всю компанию обедом, — воскликнул Родольф, у которого в жилетном кармане звякнули деньги.

— А я-то собирался предложить то же самое! — подхватил Коллин, вынимая из кармана золотой, который он затем вставил себе в глаз. — Мой принц дал мне червонец на покупку индусско-арабской грамматики, а мне удалось купить ее за шесть су!

— А я взял авансом тридцать франков у кассира «Покрывала Ириды», сославшись на то, что должен привить себе оспу, — заявил Родольф.

— Итак, сегодня день получек! — заметил Шонар. — Один только я ни при чем. Это прямо-таки унизительно.

— Как бы то ни было, повторяю свое предложение, — продолжал Родольф.

— А я свое, — подхватил Коллин.

— Что же, пусть жребий решит, кому из нас расплачиваться, — предложил Родольф.

— Нет, — воскликнул Шонар. — У меня другое предложение — куда лучше!

— А именно?

— Родольф пусть платит за обед, а Коллин — за ужин.

— Поистине Соломоново решение, — обрадовался философ.

— Это будет почище Камачовой свадьбы, — заключил Марсель.

Обед состоялся в провансальском ресторанчике на улице Дофин, который славился своими официантами и вином. На еду и возлияния особенно не налегали, принимая во внимание, что следовало оставить место для ужина.

Завязавшееся накануне знакомство Шонара с Коллином и Родольфом, а затем с Марселем приобрело еще более интимный характер. Каждый из молодых людей провозгласил свое кредо в области искусства, все четверо пришли к убеждению, что им присуще одинаковое мужества и одни и те же надежды. Беседуя и споря, они обнаружили, что у них общие вкусы, что все они владеют оружием шутки, которая забавляет, не нанося ран, что сердца их еще не остыли, живут благородными порывами и глубоко чувствуют красоту. Все четверо исходили из тех же отправных точек и стремились к той же цели, им казалось, что встреча их — не пустая прихоть случая, что, быть может, само провидение, неизменный покровитель отверженных, соединяет их руки и шепотом подсказывает им евангельскую истину, которая должна бы стать единственным законом человечества: «Помогайте ближним и любите друг друга».

К концу обеда, когда воцарилась некая торжественная тишина, Родольф встал и провозгласил тост за будущее. Коллин ответил ему краткой речью, отнюдь не заимствованной из книг и не блиставшей никакими стилистическими красотами, он говорил на том милом, простом языке, который хоть и неуклюж, зато доходит до глубины сердца.

— И глуп же наш философ! — Шонар, наклоняясь к бокалу. — Он хочет, чтобы я разбавлял вино водицей!

После обеда приятели отправились пить кофей к «Мому», где они провели вечер накануне. Именно с этого дня заведение стало совершенно невыносимым для прочих завсегдатаев.

Насладившись кофеем и ликерами, кружок богемы, уже окончательно сформировавшийся, водворился на квартире Марселя, которая получила название «Шонарова Элизиума». Пока Коллин заказывал обещанный ужин, остальные запаслись петардами, ракетами и прочими пиротехническими снарядами. Перед тем как сесть на стол, приятели пустили из окна великолепный фейерверк, всполошивший весь дом, тем более что он сопровождался песней, которую друзья распевали во все горло:

Отпразднуем, отпразднуем,

Отпразднуем чудесный день!

На другое утро они снова оказались вместе, но теперь их это уже не удивляло. А перед тем как разойтись по делам, они всей ватагой зашли к «Мому», скромно позавтракали и порешили встретиться там вечером. И с тех пор они долгое время неизменно сходились у «Мома».

Таковы главные герои, которые будут встречаться в кратких историях, составляющих эту книгу, она отнюдь не является романом и не притязает на большее, чем указано в ее названии, ибо «Сцены из жизни Богемы» всего лишь очерки нравов. Герои книги принадлежат к особому общественному слою, о котором до сих пор имели ложное представление, основной порок подобного рода людей — беспорядочность. Однако эту беспорядочность можно извинить тем, что она вызвана житейскими обстоятельствами.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Анри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI iconФанфик "Расплата за грехи" (в процессе)
Содержит сексуальные сцены, сцены насилия и тд далее по списку ну, вы меня знаете

Анри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI iconЕлена Прокофьева, Татьяна Умнова
Предупреждение: в книге наличествуют гомо- и гетеро-эротические сцены, жестокие сцены, а так же ненормативная лексика

Анри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI iconАнри Шарьер Бабочка
Прозванный «Бабочкой» из-за того, что на его груди вытатуирован этот символ, Анри совершает несколько попыток побега. В наказание...

Анри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI icon1. Искусство древнего Египта
Египта. На них изображали, как боги древнего Египта ведут умершего в загробный мир, и рисовали сцены потусторонней жизни, которую...

Анри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI iconАнри Гидель Коко Шанель Сканирование Faiber (май 2008) «Коко Шанель»: Эксмо; Москва; 2008
Коко Шанель – одна из ярчайших звезд на небосклоне высокой моды, просиявших в XX столетии. Ее яркая личная жизнь, Кокто, Жаном Маре,...

Анри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI iconЭмилио Сальгари На Дальнем Западе часть первая
Я был там совсем недавно, в моей памяти еще не изгладились характерные сцены повседневной жизни, и я хорошо помню лица встреченных...

Анри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI iconБергсон Анри Творческая эволюция
Четвертая. Кинематографический механизм мышления и механистическая иллюзия. Взгляд на историю систем. Реальное становление и ложны...

Анри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI iconАнри Гидель Коко Шанель
Это одна из самых умных и приятных женщин и самая сильная женщина, с которой мне когда‑либо приходилось иметь дело

Анри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI iconНа сцене 6 черных полотен. В глубине сцены, в центре лестница. На...
На сцене 6 черных полотен. В глубине сцены, в центре лестница. На ней спиной к залу сидят дети. У полотен, на полу спят, свернувшись...

Анри Мюрже Сцены из жизни богемы Анри Мюрже Сцены из жизни богемыI iconЭволюция сценического пространства
Функции организации — такой или иной — про­странства сцены исторически достоверные декорации мей-нингенских спектаклей не выполняли....

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов