Томпсон




НазваниеТомпсон
страница1/16
Дата публикации08.12.2013
Размер2.37 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Астрономия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16




ХАНТЕР

ТОМПСОН

ромовый

дневник

роман

санкт- петербург

амфора

2002
Всадник мой ясноглазый,

Что вчера с тобой сталось?

Знала, в сердце ты у меня,

Покупала одежды нарядные —

Тебе, кого мир не погубит.
Смуглая Айлин О`Коннелл

1773




САН-ХУАН, ЗИМА 1958 ГОДА
В начале пятидесятых, когда Сан-Хуан только-только сделался туристским городком, один быв­ший жокей по имени Эл Арбонито устроил бару се­бя в патио на Калле-О'Лири. Он назвал его «У Эла на задворках» и прибил над уличной дверью вывеску, где стрелка указывала промеж двух ветхих строе­ний в патио на задний двор. Поначалу Эл не пода­вал ничего, кроме пива, по двадцать центов за бу­тылку, и рома, по десять за порцайку или по пят­надцать — со льдом. Через несколько месяцев он стал подавать гамбургеры, которые сам же и делал.

Славно бывало там выпить — особенно по утрам, когда солнце оставалось прохладным, а с океана приплывал соленый туман, придавая воздуху бод­рящий, здоровый аромат, который несколько ран­них часов отстаивал свои позиции против влажно­го пекла, что клещами стискивает Сан-Хуан в пол­день и держится еще долго после заката.

По вечерам там тоже бывало неплохо, но не так прохладно. Порой налетал ветерок, и «Задворки» обычно его ловили. Все дело было в удачном располо­жении — на самой вершине холма Калле-О'Лири, — так высоко, что, будь у патио окна, запросто мож­но было бы окинуть взором весь городок. Впрочем, патио окружала толстая стена, и видно оттуда было разве что небо да несколько банановых пальм.

Со временем Эл купил новый кассовый аппарат. Затем он купил для патио деревянные столики с зонтиками. Наконец, он вывез свою семью из дома на Калле-О'Лири в пригород, к новому урбанизасьону у аэропорта. Дальше Эл нанял здоровенного нег­ра по кличке Гуталин мыть тарелки и разносить гамбургеры. Постепенно Гуталин и стряпать вы­учился.

Из своей бывшей столовой Эл изобразил неболь­шой бар с фортепиано и пригласил из Майами пиа­ниста — тощую личность с грустной физиономией по имени Нельсон Отто. Фортепиано располагалось аккурат посередине между коктейльным залом и па­тио. Старый кабинетный рояль светло-серого цве­та был покрыт особым шеллаком, чтобы соленый воздух не проел полировку, — и семь ночей в неделю все двенадцать месяцев бесконечного карибского лета Нельсон Отто сидел за клавиатурой, разме­шивая пот в безрадостных аккордах своей музыки.

И туристическом бюро поговаривают об охлаж­дающих пассатах, что каждый день и каждую ночь в году ласкают берега Пуэрто-Рико — однако тако­му человеку, как Нельсон Отто, похоже, никакие пассаты отродись никуда не задували. Один удуш­ливый день за другим он пробивался через усталый ре­пертуар из блюзов и сентиментальных баллад — пот капал у него с подбородка и пятнал подмышки хлопчатобумажной футболки с цветочным узором. Порой Нельсон Отто с такой ненавистью и та­ким неистовством клял «сраную жарищу», что ат­мосфера заведения непоправимо портилась. Тогда народ вставал и уходил дальше по улице в бар пер­вого класса «Шик-блеск», где бутылка пива стоила шестьдесят центов, а бифштекс из филея—три­дцать пять.

Когда бывший коммунист по фамилии Лоттерман прибыл из Флориды, чтобы основать «Сан-Ху­ан Дейли Ньюс», «Задворки» стали англоязычным пресс-клубом, ибо никто из бродяг и фантазеров, подрядившихся работать в новой газете Лоттермана, не мог позволить себе дорогие бары торговой сети «Нью-Йорк», что вырастали по всему городу подобно россыпи неоновых поганок. Репортеры и ли­тературные сотрудники дневной смены приволаки­вались около семи, а ночные работники — спортив­ные обозреватели, корректоры и верстальщики — прибывали в районе полуночи, обычно скопом. Ино­гда кому-то случалось назначить свидание, но во всякую нормальную ночь девушка «У Эла на задвор­ках» была редким и весьма эротичным зрелищем. Белых девушек в Сан-Хуане вообще не так много, и большинство из них к тому же либо туристки, либо проститутки, либо стюардессы. Ничего уди­вительного, что все перечисленные типы предпочи­тали казино или бар на террасе в «Хилтоне».

Кто только не являлся работать в «Ньюс»: все типы — от диких молодых экстремистов, страст­но желавших порвать мир напополам и начать всё заново, до старых усталых ханыг с пивными брюш­ками, которым только и хотелось, что пожить в блаженном покое, прежде чем упомянутая банда психов порвет мир напополам.

Они составляли всю гамму красок — от подлин­ных талантов и честных людей до жутких дегене­ратов и безнадежных неудачников, едва способных написать почтовую открытку, просто придурков, беглых уголовников и опасных пропойц — к примеру, магазинный вор кубинского происхождения, который носил у себя в подмышке пистолет, слабоумный мек­сиканец, вечно пристававший к детишкам, — коро­че, когорта сводников, педерастов и шанкров в че­ловечьем обличье всех мастей. Большинство из них трудилось ровно столько времени, сколько требова­лось, чтобы заработать на несколько бутылок плюс билет на самолет.

С другой стороны, были там и люди вроде Тома Вапдервица, который потом работал в «Вашинг­тон Пост» и получил Пулицеровскую премию. Или человечка по фамилии Тиррелл, ныне редактора в лондонской «Тайме», который гнул спину по пятна­дцать часов в день —лишь бы газета не скапытилась.

К моменту моего прибытия на остров «Дейли Ньюс» уже стукнуло три годика, а Эд Лоттерман пребывал на грани нервного срыва. Послушать его, так можно было подумать будто он сидит на самом краю света, рассматривая себя как комбинацию Бога, пулицера и Армии спасения. Лоттерман часто клялся, что если бы все те личности, которые за три года успеют поработать в газете, смогли одновременно предстать перед троном Всевышнего — еслибы все они торчали там и пересказывали свои истории, описывали свои выкрутасы, преступления и сдвиги по фазе, сам Бог, несомненно, упал бы в обморок, а потом принялся бы рвать на себе волосы.

Конечно, Лоттерман преувеличивал. В своей вдохновенной тираде он совсем забыл про достойных лю­дей и говорил только про тех, кого называл «алканавтами». Таких, впрочем, оказывалось не так мало, и лучшее, что можно было об этой публике сказать, так это то, что составляла она странный и буй­ный легион. В лучшем случае эти люди были просто ненадежными, а в худшем — вечно пьяными, грязны­ми и достойными доверия не больше вонючих козлов. Однако им невесть как удавалось выпускать газету, и, когда они не работали, немалое их количество проводило время, нажираясь «У Эла на задворках».

Как они завыли и заскулили, когда Эл — в том, что кое-кто из них назвал «приступом жадности», — поднял цену на пиво до четвертака; и продолжали скулить, пока он не прибил на видное место над стой­кой табличку с начертанными черным мелком це­нами на пиво и выпивку в отеле «Карибе-Хилтон».

Раз газета была кормушкой для всякого писате­ля, фотографа и интеллигентного проходимца, ка­кому только случалось оказаться в Пуэрто-Рико, Эл тоже получал от всех этих дел сомнительный доход. Ящичек под кассовым аппаратом переполня­ли неоплаченные счета и письма со всего света, где обещалось «уладить этот вексель в ближайшем бу­дущем». Блудные журналисты всегда знатные не­плательщики, и для того, кто шляется по этому лишенному корней миру, крупный неоплаченный счет из бара может стать даже в чем-то модной обузой.

В те дни в собутыльниках недостатка не ощуща­лось. Эти люди никогда не задерживались надолго, зато и не переставали прибывать. Я зову их блудны­ми журналистами, ибо никакой иной термин не ка­жется мне в равной мере обоснованным. Ни один блудный журналист не был похож на другого. Как профессионалы они различались, но несколько вещей были у них общими. Так, на предмет большей части своего дохода они, главным образом в силу привычки, зависели от газет и журналов. Жизнь их подчиня­лась многочисленным шансам и внезапным переме­щениям. Они не проявляли ни малейшей преданнос­ти любому флагу и не ценили никакой валюты, кро­ме удачи и приятного общения.

Некоторые из них были скорее журналистами, чем бродягами, а другие — скорее бродягами, чем журна­листами. Однако все они, за немногими исключени­ями, были частично безработными, внештатными сотрудниками, потенциальными зарубежными кор­респондентами, которые по той или иной причине проживали на приличном удалении от журналист­ского истеблишмента. Вовсе не хитрожопые трудо­голики и ура-патриотические попугаи, что состав­ляли персонал ретроградных газет и журналов все­мирной империи. Эти были другой породы.

Пуэрто-Рико был стоячим болотом, а в «Дейли Ньюс» работала преимущественно норовистая бро­дячая шваль. На ветрах молвы и шанса эта шваль беспорядочно двигалась по всей Европе, Латинской Америке и Дальнему Востоку— везде, где только из­давались англоязычные газеты, перескакивая из од­ной в другую и вечно высматривая большой прорыв, решающее задание, богатое наследство или доход­ное место в конце очередного перелета.

В каком-то смысле я был одним из них—компе­тентнее некоторых и надежнее прочих — и все те годы, что я нес это рваное знамя, я редко оказы­вался безработным. Порой я работал сразу на три газеты. Писал рекламки для новых казино и кегель­банов, бывал консультантом синдиката пету­шиных боев, предельно безнравственным ресторан­ным критиком, яхтенным фотографом и рутин­ной жертвой полицейской жестокости. Эта жизнь была жадной, и я для нее годился. Я завел интерес­ных друзей, получил достаточно денег, чтобы перебиться, и узнал о жизни много такого, чего я никак иначе бы не узнал.

Подобно большинству остальных я был искате­лем, человеком действия, оппозиционером, а порой тупым скандалистом. Мне никогда не хватало вре­мени хорошенько подумать, но я чувствовал, что инстинкт ведет меня верным путем. Я делил с дру­гими оптимизм скитальца на тот счет, что кое-кто из нас действительно прогрессирует, что мы избрали честную дорогу и что лучшие неизбежно до­берутся до вершины.

В то же самое время я разделял и мрачное подозре­ние, что жизнь, которую мы ведем, безнадежное пред­приятие, а мы — всего лишь актеры, дурачащие сами себя в процессе бессмысленной одиссеи. Именно на­пряжение между двумя этими полюсами — неугомон­ным идеализмом с одной стороны и ощущением не­минуемого рока с другой — и держало меня на ногах.

^ ГЛАВА ПЕРВАЯ
Моя нью-йоркская квартира находилась на Пер­ри-стрит, в пяти минутах ходьбы от «Белой лоша­ди». В этом заведении я частенько выпивал, на меня там никогда не считали за своего, потому что я носил галстук. Реальный народ на дух меня не переносил.

Я малость выпил там вечером, когда отбывал в Сан-Хуан. Фил Роллине, мой сослуживец, платил за эль, а я усиленно им накачивался, стараясь на­жраться так, чтобы наверняка заснуть в самолете. Арт Миллик, самый лихой таксист во всем Нью-Йорке, тоже там был. Был там и Дюк Петерсон, который только-только вернулся с Виргинских ос­тровов. Припоминаю, как Петерсон дал мне спи­сок людей, которых следовало поискать, когда я доберусь до Сент-Томаса, но я потерял список и так ни с кем из них и не познакомился.

Висел гнилой вечер середины января, но на мне была легкая вельветовая куртка. Все остальные на­пялили плотные куртки и фланелевые костюмы. Последнее, что я помню, это как я стою на грязных кирпичах Хадсон-стрит, пожимая руку Роллинсу и проклиная ледяной ветер, люто задувавший с ре­ки. Дальше я забрался в такси Миллика и проспал всю дорогу до аэропорта.

Я припозднился, и у окошка стояла очередь. При­шлось встать позади штук пятнадцати пуэрторикан­цев и одной невысокой блондинки за несколько человек передо мной. Я было увидел в ней туристку, отчаянную юную секретаршу в поисках шумных двухнедельных приключений на Карибах. У девуш­ки была стройная фигурка, а стояла она, то и дело переминаясь с ноги на ногу, что указывало на мас­су накопленной энергии. Внимательно за ней на­блюдая, я улыбался и чувствовал, как добрый эль бежит по моим жилам. Я все дожидался, когда де­вушка наконец повернется, чтобы обменяться с ней быстрым многозначительным взглядом.

Она взяла билет и направилась к самолету. Пе­редо мной оставалось еще три пуэрториканца. Двое сделали свое дело и отвалили, а третий никак не мог смириться с отказом клерка позволить ему пронести на самолет здоровенную картонную ко­робку в качестве ручкой клади. Пока они спорили, я громко скрипел зубами.

Наконец пришлось вмешаться,

— Эй, контора! — воскликнул я. — Что за дела? Мне нужно на этот самолет!

Утомленный занудством упрямого латиноса, клерк поднял голову.

— Как ваша фамилия?

Я назвал свою фамилию, взял билет и рванул к выходу. Когда я добрался до самолета, мне при­шлось растолкать пять-шеегь человек, ожиддвших посадки. Я показал недовольной стюардессе билет и вошел в салон, обшаривая глазами сиденья по обе стороны прохода.

Светлых волос в упор не наблюдалось. Я поспе­шил вперед, прикидывая, что у такой невысокой девушки голова вполне может не торчать над спин­кой. Но ее в самолете не было, а свободными к то­му времени оставались только два двойных сиде­нья. Я плюхнулся на то, что было ближе к прохо­ду и водрузил пишущую машинку на соседнее с окном. Уже запускали моторы, когда, выглянув на­ружу, и увидел, как маленькая блондинка бежит по взлетно-посадочной полосе, отчаянно маша рукой стюардессе, которая как раз собиралась запереть дверцу.

— Минутку! — крикнул я. — Еще пассажирка! — Я смотрел, пока девушка не добежала до подножия трапа. Тогда я повернулся к проходу, желая встре­тить се радостной улыбкой. Но не успел я снять на пол пишущую машинку, как какой-то старикан пролез прямо у меня перед носом и уселся па то самое сиденье, которое я приберегал.

— Место занято, — быстро сказал я, хватал его за руку.

Старик выдернул руку и что-то буркнул по-испански, отворачиваясь к окну. Пришлось снопа его схватить,

— Подъем, — злобно проговорил я.

Мой сосед начал орать в тот самый момент, ко­гда девушка прошла мимо и остановилась в не­скольких футах дальше по проходу, высматривая свободное сиденье.

— Здесь есть место, — сообщил я ей, отгружая старикану жестокий тычок. Прежде чем девушка успела повернуться, на меня, хватал за руки, насе­ла стюардесса.

— Он на мою пишущую машинку взгромоздил­ся, — объяснил я, беспомощно наблюдая, как де­вушка находит себе место далеко в передней части самолета.

Стюардесса похлопала старика па плечу и опу­стила его обратно на сиденье.

— Какой вы хулиган! — воскликнула она, обра­щаясь ко мне. — Следовало бы вас высадить.

Я проворчал себе под нос пару ласковых и раз­валился в кресле. Пока мы отрывались от земли, старик смотрел прямо перед собой.

— Сволочь трухлявая, — любезно пробормотал я соседу. — Чтоб тебе псы на могилу насрали.

Он даже глазом не моргнул, и в конце концов я закрыл глаза и попытался заснуть. Время от време­ни я бросал взгляд на светлую головку в передней части самолета. Потом выключили свет, и я боль­ше ничего не видел.

Когда я проснулся, уже светало. Старикан дрых, и я потянулся через него выглянуть в окно. В не­скольких километрах под нами лежал океан — тём­но-синий и спокойный, как озеро. Впереди виднелся остров, ярко-зеленый в первом утреннем свете. По краю острова шли пляжи, а за пляжами тянулись бурые болота. Самолет пошел на посадку, и стю­ардесса объявила, чтобы все пристегнули ремни.

За считанные мгновения мы пронеслись над це­лыми акрами пальм и подрулили к большому аэро­вокзалу. Я решил оставаться на месте, пока не прой­дет девушка, а уж тогда встать и выйти вместе с ней на взлетно-посадочную полосу. Поскольку белы­ми в самолете были только мы двое, это могло по­казаться вполне естественным.

Другие пассажиры, смеясь и болтая, вставали и выстраивались в ожидании, пока стюардесса откро­ет дверцу. Внезапно старик вскочил и, как собака, на четырех точках попытался через меня пере­браться. Особо не думая, я отшвырнул его обрат­но к окну. От глухого удара толпа разом притихла. Похоже, приятеля тошнило, и он снова через меня полез, истерически вопя на испанском.

— Ну ты, придурок! — заорал я, одной рукой от­талкивая его назад, а другой дотягиваясь до пишу­щей машинки, — Куда тебя понесло? — Дверца уже была открыта, и все вытряхивались наружу. Де­душка прошла мимо, и я попытался ей улыбнуть­ся, одновременно припирая старикана к окну. На­конец мне удалось задом вытолкнуться в проход. Старик поднял такой хай, крича и размахивая ру­ками, что мне страшно захотелось перетянуть ему чем-нибудь горло, чтобы он малость угомонился.

Тут прибыла стюардесса на пару со вторым пи­лотом. Их очень интересовало, что я такое творю,

— Он этого старика с самого Нью-Йорка мутузит, — сказала стюардесса. — Наверно, он садист.

Они продержали меня минут десять, и понача­лу я подумал, что они хотят сдать меня полиции. Я попытался все объяснить, но так устал и запу­тался, что сам не соображал, что несу. Когда меня в конце концов выпустили, я прокрался вниз по трапу точно преступник, а потом, щурясь и потея на солнце, поплелся по взлетно-посадочной поло­се к камере хранения.

Там была целая толпа пуэрториканцев, но де­вушки нлвде не наблюдалось. Мало надежды было найти ее теперь, а вдобавок я не испытывал особо­го оптимизма по поводу того, что будет, если я все-таки ее найду. Очень мало девушек благосклонно взирают на людей моей породы — мучителей без­защитных стариков. Мне вспомнилось, какое вы­ражение появилось у нее ка лице, когда она увиде­ла, как я припираю дряхлого ублюдка к окну. Тут я решил сперва немного позавтракать, а уж потом забрать багаж.

Аэропорт Сан-Хуана — чудесное современное сооружение, полное ярких красок, загорелых лю­дей и латиноамериканских ритмов» ревущих из ди­намиков на голых балках над вестибюлем. Я про­шел по длинному пандусу — пальто и пишущая машинка в одной руке и небольшой саквояж в другой. Указатели вывели меня к еще одному пан­дусу и наконец к буфету. Едва я туда вошел, как мне явилось мое отражение в зеркале — грязное и позорное, характерный образ бледного бродяги с красными глазами.

В придачу к неряшливой внешности я насквозь провонял элем. Он болтался у меня в животе, как ком скисшего молока. Садясь за стойку и заказы­вая ломтики ананаса, я отчаянно старался ни на ко­го не дышать.

Снаружи под ранним солнцем сверкала взлетно-посадочная полоса. Дальше между мной и океаном высились пальмовые джунгли, В нескольких ми­лях от берега вдоль горизонта медленно двигался корабль. Некоторое время я пристально на него та­ращился и буквально впал в транс: такой мирный у него был вид — мирный и горячий. Мне хотелось забрести в пальмы и лечь поспать; запихнуть в себя еще пару-другую ломтей ананаса и умотать в джунгли, чтобы там вырубиться.

Вместо этого я заказал еще кофе и снова взгля­нул на телеграмму, которую мне доставили вмес­те с билетом на самолет. Там указывал ось, что для меня забронирован номер в отеле «Кондадо-Бич».

Стрелки часов еще не дотянули до семи утра, но в буфете было полно народу. Группы мужчин сидели за столиками у длинного окна и оживлен­но переговаривались. На некоторых были костю­мы, но большинство красовалось в чем-то вроде местной униформы: темные очки с массивными дужками, блестящие темные брюки, белые рубаш­ки с короткими рукавами и галстуки.

То и дело я ловил обрывки разговоров: «…больше нет такой вещи, как дешевый береговой участок.» конечно, джентльмены, но здесь и не Монтего... не беспокойтесь, у него навалом, и все мы в этом нуждаемся... ударили но рукам, но надо шевелить-ем, пока Кастро со своей толпой не подскочил.»»

Мнлут через десять, равнодушно прислушива­ясь к этим обрывкам, я заключил, что попал пря­миком в логово дельцов. Большинство из них, по­хоже, ожидали самолета в семь тридцать до Майами, который — судя по тому, что я наковырял из разговоров, будет трещать по швам от обилия бегущих с Кубы архитекторов, разработчиков зе­мельных участков, консультантов и сицилийцев.

Их болтовня порядком меня достала. Вообще-то я на деляг особо не жалуюсь и никаких разум­ных претензий к ним не имею, но сам акт купли-лридйжи чем-то меня отталкивает. И живет во мне тихое стремление навалять торгашу по морде, сломать ему лучшие зубы и зажечь багровые фо­нари под глазами.

Из-за этого разговора ни к чему другому я уже прислушиваться не мог. Он в куски разбил прият­ную леность и в конце концов задолбал меня так, что я высосал остаток кофе и поспешил прочь из этого заведения.

В камере хранения было пусто. Я отыскал два своих вещмешка и нанял носильщика дотащить их до такси. На всем пути по вестибюлю он посто­янно одаривал меня улыбкой и без конца пригова­ривал:

— Си, Пуэрто-Рико эста буэно... эх, си, муи бу-эно… мучо ха-ха, си -

В такси я откинулся на спинку сиденья и закурил небольшую сигару, которую купил в буфете. Те­перь я чувствовал себя намного лучше — тепло, спокойно и совершенно свободно. Пока пальмы проскакивали мимо, а огромное солнце выжигало дорогу впереди, во мне вспыхнуло что-то такое, че­го я не ощущал со времени моих первых месяцев о Европе, — смесь неведения и отвязанности — само­уверенность типа «а фиг с ним», что обретает че­ловек, когда ветер дует в спину и он по четкой пря­мой начинает двигаться к неведомому горизонту.

Мы неслись по шоссе с четырьмя полосами. По обе стороны тянулся объемистый комплекс жилой застройки, окаймленный высокими циклонически­ми ограждениями. Вскоре мы проехали мимо того, что походило на совсем новую секцию, полную одинаковых розово-голубых домов. У въезда туда висел указатель, объявлявший всем путешественникам что они минуют «Эль-Хиппо-Урбанизасьон». В нескольких ярдах от указателя ютилась крошеч­ная хибара из пальмовых листьев и кусков жести, рядом с которой имелась намалеванная от руки вывеска с надписью «Коко-Фрио». Внутри хибары пацан лет тринадцати, упираясь локтями в прила­вок, глазел на проезжающие машины.

Прибытие полупьяным в незнакомое место, да еще и за границей, очень действует на нервы. Воз­никает чувство, что то не так и это не этак, и в ито­ге все валится из рук. У меня было именно такое чувство» а посему, едва добравшись до отеля, я сра­зу завалился в постель.

Когда я проснулся, была уже половина пятого. Я был грязный, голодный и не вполне понимал, где нахожусь. Тогда я вышел на балкон и воззрил­ся на пляж. Целая толпа женщин, детей и брюха­тых мужчин плескалась на мелководье. Справа тор­чал еще отель, и еще — каждый с собственным людным пляжем.

Я принял душ, а затем спустился в вестибюль на открытом воздухе. Ресторан был закрыт, и я толк­нулся в бар, этот по всем внешним признакам в целости и сохранности перетек из Кэтскплльских предгорий. Я торчал там два часа — пил, ел ореш­ки и глазел на океан. Мужчины с тонкими усика­ми походили па мексиканцев, а их шелковые кос­тюмы блестели на солнце, как пластик. Женщины в основном были американками — все дохловатые на вид, все немолодые, все в длинных платьях без рукавов, облегавших их неказистые фигуры как резиновые мешки.

Я почувствовал себя куском гнилого бревна, выброшенным на берег. Моей мятой вельветовой куртке стукнуло пять лет, и она порядком поис­трепались по вороту. На брюках не было стрелок, и хотя мне и 5 голову кс приходило носить здесь галстук, без него я чувствовал себя не в своей та­релке. Не желая показаться пижоном, я отказался от рома и заказал пиво. Бармен довольно хмуро на меня посмотрел, и я прекрасно его понял — я не носил ничего такого, что бы блестело. Несомнен­но» на его взгляд я был чем-то вроде надкушенно­го яблока. Чтобы сойти здесь за человека, мне сле­довало надеть какие-то слепящие глаз наряды.

В шесть тридцать я вытряхнулся из бара. Уже темнело, и большая авенида казалась шикарной в своем изяществе. По одной стороне тянулись дома, которые некогда выходили на пляж. Теперь они выходили на отель, и большинство из них отсту­пило за высокие стены и изгороди, отрезавшие их от улицы. Тут и там мне попадались патио или ве­ранды с навесами, где люди сидели под вентиля­торами и пили ром. Где-то дальше по улице я слы­шал колокольцы, сонное позвякивание «Колыбель­ной» Брамса.

Я прошел примерно с квартал, пытаясь разо­браться в своих ощущениях от этого места. Коло­кольцы продолжали приближаться. Вскоре пока­зался грузовик с мороженым, медленно продвигав­шийся по самой середине улицы. На его крыше располагалось гигантское фруктовое эскимо, ко­торое, то и дело вспыхивая алым неоном, освещало все окрестности. Откудато из нутра грузовика и до­носился убаюкивающий перезвон господина Брам­са. Проезжая мимо меня, шофер натянул на физи­ономию радостную ухмылку и нажал на клаксон.

Я тут же поймал такси и велел водиле отвезти меня в центр города. Старый Сан-Хуан представ­ляет собой островок, соединенный с остальной ча­стью Пуэрто-Рико несколькими дорогами по на­сыпям. Мы проехали по той из них, что тянется из Кондадо. Десятки пуэрториканцев стояли у огра­ды, рыбача в неглубокой лагуне, а справа маячило массивное белое сооружение, неоновая надпись на самом верху которого гласила: «Карибе-Хилтон». Это сооружение, насколько я знал, было крае­угольным камнем Бума. Конрад прибыл сюда как Иисус, и все оглоеды за ним последовали. До «Хил­тона» здесь не было ничего; теперь же только не­бо стало пределом. Такси миновало заброшенный стадион, и вскоре мы оказались на бульваре, что бежал вокруг утеса. По одну сторону лежала тем­ная Атлантика, а по другую виднелись тысячи кра­сочных огней на круизных судах, пришвартован­ных у береговой линии. Мы свернули с бульвара и остановились у места, которое, по словам води­лы, называлось Пласа-Колон, Плата за проезд со­ставила полтора доллара, и я дал мастеру две ку­пюры.

Он посмотрел на деньги и покачал головой.

— В чем дело? — поинтересовался я. Он развел руками.

— Нет сдачи, сеньор.

Я порылся в кармане, но ничего, кроме пятака, не нашел. Я наверняка знал, что он врет, но впуты­ваться в размен доллара не очень хотелось.

— Ворюга чертов, — буркнул я, швырнув купюры ему на колени. Водила пожал плечами и отъехал.

Пласа-Колон представляла собой средоточие не­скольких узеньких улочек. Здания в два-три этажа высотой плотно теснились друг к другу, а их про­сторные балконы нависали над тротуарами. Воздух был горячим и легкий ветерок разносил смрадный запах пота и отбросов. Из открытых окон грохота­ла музыка и смеси с визгливой разноголосицей. Тротуары были так узки, что сложно было не сва­литься в канаву, а торговцы фруктами перегора­живали улочки своими тележками, торгуя очи­щенными от кожуры апельсинами по десять цен­тов за штуку.

Я минут тридцать погулял, любуясь витрина­ми магазинов, которые торговали одеждой «айвилига», вглядываясь в грязные бары, полные шлюх и матросов, сталкиваясь с людьми на тротуаре и думая о том, что вот-вот рухну, если только не найду ресторан.

Наконец я сдался. Похоже, ресторанов в Старом городе не было вовсе. Единственным мало-маль­ски подходящим заведением, какое мне удалось приметить, оказалась «Нью-йоркская закусочная», но она была закрыта. В отчаянии я снова поймал такси и велел шоферу везти меня к «Дейли Ныос».

Он вылупил на меня глаза.

— В газету! — выкрикнул я, захлопывая за собой дверцу.

— А, си, — промычал он. — «Эль-Диарио», си.

— Ни черта подобного, — возразил я. — «Дейли Ныос» — американская газета — эль «Ныос».

Ни о чем таком водила никогда и слыхом не слы­хивал, и мы поехали назад к Пласа-Колон, где я высунулся из окна и спросил полицейского. Он то­же не знал, но в конце концов с автобусной оста­новки подошел какой-то мужичок и сказал нам, где она.

Мы поехали по булыжной мостовой вверх по холму, в направлении береговой полосы. Там не было никаких признаков газеты, и я заподозрил, что водила привез меня сюда только лишь бы из­бавиться. Завернув за угол, он вдруг выжал тор­моз. Впереди дорогу почти перегораживало что-то вроде уличной драки — орущая толпа пыталась проникнуть в старое зеленоватое здание, похожее на пакгауз.

— Вперед, — бросил я шоферу. — Тут можно проехать.

Он что-то буркнул и покачал головой.

Я треснул кулаком по спинке переднего сиденья.

— Двигай! Нет езды — нет денег.

Водила снова что-то забормотал, но все же вру­бил первую передачу и откатил к другой стороне улицы, стараясь держаться как можно дальше от драки. Он остановился вплотную к зданию, и тут я понял, что там не все дрались друг с другом, а банда примерно из двадцати пуэрториканцев ата­ковала высокого американца в рыжевато-коричне­вом костюме. Он стоял на ступеньках, размахивая большой деревянной вывеской точно бейсбольной битой.

— Недоноски вонючие! — проорал американец. Дальше последовал какой-то вихрь движения, и я услышал звуки глухих ударов вперемешку с воп­лями. Одни из атакующих с разбитой физиономи­ей рухнул на мостовую. Здоровенный парень, не­прерывно размахивая вывеской, попятился к двери. Двое пуэрториканцев попытались выхватить у не­го вывеску, но парень рванул ее на себя, а затем треснул одного из них по груди, сшибая его со сту­пенек. Другие, крича и размахивая кулаками, отступили. Тут американец зарычал: — Вот она, уро­ды! На драку собакам!

Никто не двинулся с места. Парень немного выждал, а потом закинул вывеску за плечо и швыр­нул ее и самую середину толпы. Она угодила одно­му пуэрториканцу в брюхо, отбросив его на дру­гих. Раздался взрыв смеха, после чего американец исчез в здании.

— Ну ладно, — сказал я, поворачиваясь к води­ле. — Здесь повестка дня исчерпана. Поехали.

Но тот покачал головой и указал на здание, за­тем на меня.

— Си, эста «Ньюс». — Шофер кивнул и снова ука­зал на здание. — Си, — торжественно заключил он.

Тут до меня дошло, что мы торчим как раз пе­ред редакцией «Дейли Ньюс» — моим новым до­мом. Бросив еще один взгляд на грязную толпу между такси и дверью, я решил вернуться в отель. Но тут снова начался переполох. Сзади подкатил «фольксваген», и оттуда, размахивая длинными дубинками и что-то крича на испанском, вылез­ли трое полицейских. Часть толпы разбежалась, но кое-кто остался поспорить. Я немного подождал, затем дал таксисту доллар и рванул к зданию.

Согласно указателю, редакция «Ныос» распо­лагалась на втором этаже. В лифт я вошел, почти ожидая, что он поднимет меня прямиком в свалку еще почище. Однако створки раскрылись в тем­ный коридор. Слева, совсем рядом, шумел отдел местных городских новостей.

Войдя туда, я почувствовал себя много лучше. Всё там — и мирный беспорядок, и равномерное перестукивание пишущих машинок с телетайпа­ми — казалось родным. Даже запах был знаком. Помещение было таким просторным, что каза­лось пустым, хотя я заприметил там не меньше де­сяти человек. Единственным наработавшим пред­ставлялся невысокий брюнет за столом у двери. Откинувшись на спинку стула, он таращился в потолок.

— Ну чего? — рявкнул он. — Какого еще хрена? Я свирепо на него глянул.

— Завтра начинаю здесь работать, — сказал я. — Моя фамилия Кемп. Пол Кемп.

Брюнет еле заметно улыбнулся.

— Извини. Я думал, ты за моей пленкой.

— За чем, за чем? — переспросил я.

Он что-то пробурчал про «подлый грабеж» и что «за ними только глаз да глаз». Я оглядел помещение.

— На вид они вроде в норме. Брюнет фыркнул.

— Ворюги самые натуральные. — Тут он встал и протянул мне руку. — Боб Сала, штатный фото­граф, — представился он. — А сегодня ты здесь зачем?

— Ищу, где бы перекусить. Он улыбнулся.

— На мели?

— Нет, деньги есть. Просто ресторан не найти. Сала откинулся на спинку стула.

— Тебе повезло. Первым делом здесь как раз сле­дует научиться избегать ресторанов.

— А что? — поинтересовался я. — Дизентерия? Он рассмеялся.

— Дизентерия, колики, подагра, болезнь Хатчин­сона — здесь все что угодно можно заполучить. — Он взглянул на часы. — Подожди минут десять, вместе к Элу закатимся.

Я сдвинул в сторону фотоаппарат и сел на стол. Сала откинулся на спинку стула и снова уставился в потолок, время от времени почесывая курчавую голову и явно отплывая в какие-то более счастли­вые земли, где было навалом ресторанов и совсем не водилось воров. Смотрелся он здесь довольно нелепо — вроде билетера на каком-нибудь карна­вале в штате Индиана. С зубами у фотографа было скверно, ему не мешало побриться, рубашку дав­но никто не стирал, а ботинки выглядели так, буд­то он пришел в них пешком аж из самого Гудвиля.

Мы сидели молча, пока из двери кабинета в даль­нем конце помещения не вышли двое мужчин. Одним из них был тот высокий американец, кото­рого я видел с вывеской в руках. Другой, лысый шибздик, что-то возбужденно болтал, бурно жес­тикулируя обеими руками.

— Кто это? — спросил я у Салы, указывая на вы­сокого.

Фотограф оторвал глаза от потолка.

— Тот парень с Лоттерманом?

Я кивнул, резонно предполагая, что лысый шибздик — Лоттерман.

— Его фамилия Йемон, — сказал Сала, снова раз­ворачиваясь к столу. — Новенький — недели две, как прибыл.

— Я видел, как он на улице дрался, — сказал я. — Банда пуэрториканцев наскакивала на него у са­мых дверей.

Сала покачал головой.

— Выходит, он просто псих. — Он кивнул само­му себе. — Наверное, сказал пару ласковых этим профсоюзным кретинам. Здесь ведь сейчас что-то вроде незаконной забастовки — ни одна душа не знает, в чем тут соль.

Тут Лоттерман крикнул из другого конца поме­щения:

— Эй, Сала, ты чего там делаешь? Сала даже глаз не поднял.

— Ничего не делаю. Через три минуты ухожу.

— А кто это там с тобой? — спросил Лоттерман, с подозрением меня разглядывая.

— Судья Кратер, — отозвался Сала. — Может знатная заметка выйти.

— Какой такой судья? — переспросил Лоттерман, приближаясь к столу.

— Проехали, — отмахнулся Сала. — Его фамилия Кемп, и он говорит, вы его наняли.

Лоттерман явно был озадачен.

— Судья Кемп? — пробормотал он, а затем, что-то припомнив, широко улыбнулся и протянул мне обе руки. — Ах да — Кемп! Рад тебя видеть, дружи­ще. Когда прибыл?

— Сегодня утром, — ответил я, слезая со стола, чтобы пожать ему руку. — Почти весь день я про­спал.

— Отлично! — похвалил Лоттерман. — Очень да­же мудро. — Он порывисто кивнул. — Теперь, я на­деюсь, ты готов.

— Пока еще нет, — сказал я. — Перекусить бы не мешало.

Он рассмеялся.

— Нет-нет — завтра. Сегодня вечером я тебя на работу не поставлю. — Он снова рассмеялся. — Нет, и хочу, чтобы вы, парни, хорошо кушали. — Он улыбнулся Сале. — Наверное, Боб собирается тебе город показать, ага?

— Как пить дать, — заверил Сала. — Издержки за счет заведения, ага?

Лоттерман нервно рассмеялся. — Ты знаешь Боб, что я имею в виду. Давай по­пробуем вести себя цивилизованно. Тут он повернулся и поманил к себе Йемона, который стоял посреди комнаты, изучая дыру в подмышке.

Йемон подошел к нам размашистой косолапой походкой и вежливо улыбнулся, когда Лоттерман меня подставил. Роста этот парень был высокого, а на лице его читалась то ли надменность, то ли что-то такое, чего я так сразу не определил.

Лоттерман с довольным видом потер руки.

— Ну как, Боб? — произнес он с ухмылкой. — Славная у нас команда собирается, ага? — Он хлоп­нул Йемона по спине. — Старина Йемон как раз поцапался с теми коммунистическими ублюдками на улице. Они просто хамы — их следует посадить.

Сала кивнул.

— Очень скоро они кого-нибудь из нас при­кончат.

— Брось, Боб, — отозвался Лоттерман. — Нико­го они не прикончат.

Сала пожал плечами.

— По этому поводу я сегодня утром звонил ко­миссару Рогану, — пояснил Лоттерман. — Мы не можем терпеть подобного безобразия — это пря­мая угроза.

— Святая правда, — согласился Сала. — Но толь­ко к черту комиссара Рогана. Нам нужно несколько «люгеров». — Он встал и стащил со спинки стула пиджак. — Ну, пора на выход. — Он взглянул на Йемона. — Мы к Элу — ты проголодался?

— Буду немного позже, — ответил Йемон. — Хочу посмотреть, как там квартира и спит ли еще Шено.

— Ладно, — сказал Сала и поманил меня к две­ри. — Пошли. Выйдем через задний ход — драться меня что-то не тянет.

— Осторожнее, парни, — крикнул нам вслед Лот­терман. Я кивнул и последовал за Салой. Лестница привела нас к металлической двери. Сала перочин­ным ножиком поковырялся в замке, и дверь рас­крылась. — А снаружи так не получится, — заметил он, когда я вслед за ним вышел в проулок.

Его машина оказалась крошечным «фиатом» с открывающимся верхом, наполовину съеденным ржавчиной. Заводиться она не пожелала, так что мне пришлось выбраться и толкать. Наконец эта рухлядь заработала, и я запрыгнул в салон. Мотор мучительно ревел, пока мы катили вверх по хол­му. Я сильно сомневался, что мы одолеем подъем, однако старая машинка мужественно перевалила через гребень и вскоре пустилась вверх по еще од­ному крутому холму. Салу такая нагрузка, похоже, не заботила, и он давил на сцепление всякий раз, как мотор собирался заглохнуть.

Припарковавшись рядом с Элом, мы прошли в патио.

— Я возьму три гамбургера, — сказал Сала. — Больше он ничего не подает.

Я кивнул.

— Без разницы — лишь бы побольше.

Сала подозвал повара и сказал, что нам нужно шесть гамбургеров.

— И два пива, — добавил он. — По-быстрому.

— Хорошо бы рома, — вмешался я.

— Два пива и два рома, — громогласно объявил Сала. Затем он откинулся на спинку стула и заку­рил сигарету. — А ты репортер?

— Ага, — отозвался я.

— И как тебя сюда занесло?

— А в чем дело? — спросил я. — Разве хуже Кари­бов не бывает?

Он хмыкнул.

— Тут не Карибы. Тебе надо было дальше на юг двигать.

С той стороны патио притащился повар с на­шей выпивкой.

— А раньше ты где был? — поинтересовался Са­ла, снимая бутылки пива с подноса.

— В Нью-Йорке, — ответил я. — А до Нью-Йор­ка в Европе.

— Где в Европе?

— Да везде. В основном — в Риме и Лондоне.

— «Дейли Американ»? — спросил он.

— Ага, — сказал я. — Подвернулась временная работенка на шесть месяцев.

— Фреда Баллинджера знаешь? — спросил Сала. Я кивнул.

— Он здесь, — сказал он. — Все богатеет. У меня вырвался стон.

— Блин, вот ведь мудак!

— Скоро его увидишь, — пообещал Сала. — Он часто у конторы ошивается.

— За каким хреном? — поинтересовался я.

— К Доновану присасывается. — Он рассмеял­ся. — Говорит, был завотделом спорта в «Дейли Американ».

— Мудаком он был, а не завотделом, — сказал я. Сала рассмеялся.

— Однажды вечером Донован его с лестницы спустил. Потом он какое-то время не показывался.

— Замечательно, — отозвался я. — А кто такой Донован — завотделом спорта?

Он кивнул.

— Алкаш — вот-вот уволится.

— Почему?

Сала снова рассмеялся.

— Все увольняются. И ты уволишься. Всякий, кто хоть чего-то стоит, здесь не работает. — Он покачал головой. — Люди как мухи разлетаются. Я здесь дольше всех остальных — если не считать Тиррелла, завотделом городских новостей, а он скоро ухо­дит. Лоттерман еще не знает — так оно спокойнее.

Кроме Тиррелла тут стоящих людей почти, что и не осталось. — Он испустил смешок. — Погоди, еще познакомишься с главным редактором — этому да­же заголовок слабо написать.

— Кто такой? — поинтересовался я.

— Некто Сегарра — или Скользкий Ник. Он био­графию губернатора пишет. Днем и ночью, в лю­бое время суток он пишет сволочную биографию губернатора. Никак нельзя его отвлекать.

Я глотнул рома.

— А сколько ты уже здесь? — спросил я у Салы,

— Слишком долго. Год с лишним.

— Значит, все не так плохо, — заключил я. Он улыбнулся.

— Черт возьми, лучше бы ты мне на нервы не действовал. Тебе, может, здесь и понравится — есть такой народ, которому нравится.

— Какой такой народ? — поинтересовался я.

— Махинаторы, — ответил он. — Деляги и торгаши они это место обожают.

— Понятно, — сказал я. — В аэропорту мне имен­но так и показалось. — Я внимательно посмотрел на Салу. Что тебя здесь держит? Отсюда всего со­рок пять. долларов до Нью-Йорка.

Он фыркнул.

— Проклятье, я столько за час заработаю — стоит только кнопку нажать.

— А ты жадина. Сала ухмыльнулся.

— Ага. Я самый жадный на этом поганом острове. Порой хочется самого себя по яйцам лягнуть.

Гуталин прибыл с нашими гамбургерами. Сала схватил с подноса свои три штуки и раскрыл их на столике, выбрасывая в пепельницу латук и ломтики помидоров.

— Чудище безмозглое, — устало произнес он. — Сколько раз я тебе говорил держать этот мусор по­дальше от моего мяса?

Официант воззрился на «мусор».

— Тысячу раз! — возопил Сала. — Каждый бо­жий день!

— Слушай, приятель, — сказал я с улыбкой. — Тебе лучше уйти — это заведение совсем тебя достало.

Вместо ответа Сала запихнул в пасть один из гамбургеров.

— Ладно-ладно, — пробормотал он затем. — Еще увидишь. И Йемон тоже. Этот парень совсем не­нормальный. Он долго не продержится. Никто из нас долго не продержится. — Он треснул кулаком по столу. — Гуталин — еще пива!

Официант вышел с кухни и внимательно на нас посмотрел.

— Два пива! — проорал Сала. — По-быстрому! Я улыбнулся и откинулся на спинку стула.

— А что такое с Йемоном?

Он глянул на меня так, словно дико с моей сто­роны было об этом спрашивать.

— Ты что, его не видел? — спросил он. — Этого сукина сына с безумным взором? И как Лоттерман его ссыт — ты что, не видел?

Я покачал головой.

— Мне показалось, всё нормально.

— Нормально? — заорал Сала. — Тебе бы несколь­ко вечеров назад здесь оказаться. Он ни с того ни с сего этот столик опрокинул — вот этот самый сто­лик. — Он треснул ладонью по столику. — Вообще без всякой причины, — продолжил он. — Разметал всех наших алкашей по углам и обрушил столик на одного несчастного ублюдка, который сам не знал что болтает. А потом еще грозился его растоп­тать! — Сала покачал головой. — Понятия не имею, где Лоттерман этого парня откопал. Он так его бо­ится, что сотню долларов ему одолжил. А Йемон эти доллары тут же в мотороллер вбухал. — Он го­ра то рассмеялся. — А теперь он вдобавок выписал сюда девчонку, чтобы она с ним жила.

Появился официант с бутылками пива, и Сала ухватил их с подноса.

— Ни одна девушка, у которой хоть капля разу­ма в голове, сюда не явится, — заяпил он. — Разве что девственницы — девственные истерички. — Тут он погрозил мне пальцем. — Ты здесь пидором станешь, Коми, — попомни мои слова. В этом мес­те все в пидоров и психов превращаются.

— Очень может быть, — отозвался я. — А вооб­ще-то со мной на самолете прелестная штучка ле­тела. Пожалуй, завтра ее поищу. Наверняка она где то па пляже будет.

— Она как пить дать лесбиянка, — заверил меня Сала. — Тут их навалом. — Он покачал головой. — Черт бы побрал эту тропическую гниль — эту не­прерывную бесполую пьянку! Она меня бесит — Я уже просто психую!

Гуталин подоспел еще с двумя бутылками пива, и Сала сцапал их с подноса. Тут в проходе появился Йемон. Заменив нас, он подошел к столику.

Сала испустил горестный стон.

— Нот он, черт бы его побрал, — пробормотал он. — Не топчи меня, Йемон, — я же не всерьез.

Йемон улыбнулся и сел.

— Все ворчишь насчет Моберга? — Он рассмеял­ся и повернулся ко мне. — Роберт считает, я плохо обошелся с Мобергом.

Сала пробурчал что-то по поводу «психов». Йемон снова рассмеялся.

— Сала в Сан-Хуане — самый старожил. Сколь­ко тебе, Роберт, - лет девяносто?

— Кончай кормить меня этим дерьмом, — вы­крикнул Сала, подскакивая на стуле.

Йемон с пониманием кивнул.

— Роберту нужна женщина, — нежно вымолвил он. — А то пенис давит ему на мозги, и он совсем думать не может.

Сала простонал и закрыл глаза. Йемон хлопнул ладонью по столику.

— Роберт, на улицах полно шлюх. Не мешало бы иногда по сторонам оглядываться. По дороге сюда я встретил их столько, что захотелось снять штук пять-шесть, раздеться — и пусть бы они все, как щенята, по мне ползали. — Он рассмеялся и по­махал официанту.

— Ты подонок, — пробормотал Сала. -- Твоя девушка еще и дня здесь не пробыла, а ты уже болтаешь о том, как бы по тебе шлюхи пополза­ли. — Он с умным видом кивнул. — Ты очень ско­ро сифилис заполучишь. Будешь блядовать, топ­тать всех подряд — и очень скоро наступишь в дерьмо.

Йемон ухмыльнулся.

— Годится, Роберт. Ты меня предупредил. Сала поднял взгляд.

— Ну как, она еще спит? Когда мне наконец мож­но будет в собственную квартиру вернуться?

— Как только мы оттуда отчалим, — ответил Йемон. — Я отвезу ее к себе домой. — Он кивнул. — Но мне, ясное дело, придется твою машину по­заимствовать. Для мотороллера слишком много багажа.

— Блин, — вымолвил Сала. — Ты просто чума, Йемон, — ты же всю кровь из меня выпьешь.

Йемон рассмеялся.

— А ты добрый христианин, Роберт. Тебя непре­менно ждет воздаяние. - Проигнорировав скепти­ческое хмыканье Салы, он повернулся ко мне.

— Это ты утренним самолетом прилетел?

— Угу, — буркнул я. Он улыбнулся.

— Шено сказала, в самолете какой-то парень ста­рика колошматил. Часом, не ты?

Я простонал, чувствуя, как над столом смыкается сеть, вины и случайности. Сала с подозрением за мной наблюдал. Я кое как объяснил, что рядом со мной сидел npeстарелый псих, который всю дорогу пытался через меня перелезть.

Йемон рассмеялся.

— А Шено подумала, это ты псих. Сказала, ты 6ез конца на нее пялился, а потом совсем сбрендил и на старика накинулся. Когда она слезала с самолета, ты все еще его утюжил.

— Боже милостивый! — воскликнул Сала, с отвращением па меня поглядывая.

Я покачал головой и попытался отделаться сме­хом. Однако выводы были крайне неутешитель­ны — я представал придурочным бабником и истязателем стариков. Вряд ли такая рекомендация подходила дня человека, собравшегося устроиться на новую работу.

Йемона это, похоже, развеселило, а вот Сала смотрел на меня с откровенной опаской. Я заказал еще выпивку и быстро сменил тему.

Мы сидели там несколько часов — болтали, ле­ниво потягивали алкоголь и убивали время, пока в доме грустно бренчало фортепиано. Минорные ноты выплывали в патио, придавая вечеру безна­дежно-меланхолический тон, который, впрочем, казался почти приятным.

Сала был убежден, что газета вот-вот закроется.

— Я обязательно выйду из тупика, — заверил он нас. — Дайте только еще месяц. — У него остава­лось еще два крупных задания, а потом он думал уехать — скорее всего, в Мехико. — Да-да, — сказал он. — Пожалуй, еще месяц, а потом можно пако­вать барахлишко.

Йемон покачал головой.

— Роберт хочет, чтобы газета закрылась. Тогда у него будет повод для отъезда. — Он ухмыльнул­ся. — Ничего, она еще какое-то время протянет. Лично мне нужно месяца три — поднакопить день­жат и отправиться дальше по островам.

— Куда? — поинтересовался я. Йемон пожал плечами.

— Да куда угодно — на какой-нибудь хороший остров, где подешевле.

Сала присвистнул.

— Ты прямо как пещерный человек, Йемон. На самом деле тебе требуется хорошая работа в Чикаго.

Йемон рассмеялся.

— Ничего, Роберт. Когда кого-нибудь употре­бишь, тебе полегчает.

Сала что-то проворчал и приналег на пиво. Не­смотря на скверный характер, он мне нравился. Я прикинул, что он немного старше меня — воз­можно, лет тридцати двух—тридцати трех. Было в нем что-то такое, отчего он казался мне старым знакомым.

Йемон тоже казался мне знакомым, но не так близко — скорее наводил на воспоминания о неком человеке, которого я в каком-то другом месте знал, но затем потерял его след. Ему было лет двадцать пять, и он смутно напоминал мне меня самого в этом возрасте. Не того, кем я действительно был, а того, кем я мог бы себя увидеть, если бы перестал слишком об этом задумываться. Слушая его, я по­нимал, сколько воды утекло с тех пор, когда мне казалось, что я держу весь мир за яйца, сколько стремительных дней рождения пронеслось со вре­мени моего первого года в Европе, когда я был так наивен и так уверен в себе, что каждая крохотная удача заставляла меня чувствовать себя ревущим от счастья чемпионом.

Давно уже я так себя не чувствовал. Наверное, в западне тех лет мысль о том, что я чемпион, не­весть как оказалась выбита у меня из головы. Те­перь же я снопа ее уловил, и оттого показался себе совсем старым. Вдобавок я задергался, что за такую бездну времени сделал так мало.

Откинувшись на спинку стула, я потягивал пиво. На кухне грохотал повар, а фортепиано от­чего-то сдохло. Из дома доносилась болтовня на испанском, создавая невнятный фон для моих спутанных мыслей. Впервые я остро ощутил всю чужеродность этого места, реальное расстояние, которое я оставил между собой и своей последней точкой опоры. Не было никакой причины испы­тывать напряжение, но я тем не менее его испы­тывал — давление жаркого воздуха и проходяще­го времени — холостое напряжение, что накапли­вается в тех краях, где люди потеют все двадцать четыре часа в сутки.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Томпсон iconАнгелы ада ocr litPortal «Томпсон Х. С. Ангелы ада»: Adaptec/T‑ough...
С. Томпсон стал классикой американской контркультуры начала семидесятых и остается классикой по сей день, «Ангелы Ада» — первая книга...

Томпсон iconМог ли “великий и ужасный” Хантер Томпсон повторить успех своего...
Что для этого надо сделать а чего, наоборот, не делать ни за что? Хантер Томпсон во всеуслышание рассказывает о том, о чем не принято...

Томпсон iconХантер С. Томпсон. Поколение свиней

Томпсон iconЭ. Сетон-Томпсон. Рассказы о животных
Виннипегский волк. Королевская Аналостанка. Мальчик и рысь. Снап. Джек Боевой конек. Арно. Уличный певец. Тито

Томпсон iconБрэдли Томпсон перевод: Никонов Владимир
Спросите выбранных наугад нескольких человек, что в действительности означает осознанное сновидение, и Вы получите самые разнообразные...

Томпсон iconТомпсон Уокер «Век чудес»
Что, если конец света наступит не сразу, а будет надвигаться постепенно, так, что мы сперва ничего и не заметим?

Томпсон iconКарен Томпсон Уокер Век чудес ocr: Dark6813 SpellCheck : love-l
Что, если конец света наступит не сразу, а будет надвигаться постепенно, так, что мы сперва ничего и не заметим?

Томпсон iconЭрнест Сетон-Томпсон Маленькие дикари часть первая гленьян
Ян рано пристрастился к чтению. Как и многие его сверстники, двенадцатилетние мальчишки, он больше всего любил книги про индейцев...

Томпсон iconДоктор Рональд Джеймс Томпсон
«Мы создавали гель «Alura» для решения проблем, связанных с женскими заболеваниями, но результаты превзошли все ожидания. Сегодня...

Томпсон iconРичард Томпсон, Майкл А. Кремо Неизвестная история человечества
Долгое время эти сведе­ния были вне поля зрения ученых благодаря так называемой «филь­трации знаний». Суть сводится к тому, что современный...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов