Томпсон




НазваниеТомпсон
страница4/16
Дата публикации08.12.2013
Размер2.37 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
^ ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Как я и ожидал, разговор с Сегаррой обернулся даром потраченным временем. Мы битый час си­дели у него за столом, обмениваясь общими фра­зами и хихикая над пустопорожними шуточками. Хотя Сегарра говорил на превосходном англий­ском, языковой барьер все же существовал, и я не­медленно почувствовал, что ничем действительно существенным мы с ним никогда не поделимся. У меня возникло ощущение, что Сегарра знает о происходящем в Пуэрто-Рико, но понятия не име­ет о журналистике. Когда он говорил как политик, вес звучало вполне разумно, однако представить его редактором газеты было довольно тяжело. По­хоже, Сегарра думал, что, раз он знает истинное положение пещей, этого достаточно. Но мысль о том, чтобы передавать это знание кому-то еще, в особенности широкой читательской аудитории, потрясла бы его как опасная ересь. По ходу разго­вора он один раз не на шутку меня удивил, сооб­щив, что они с Сандерсоном были однокурсника­ми в Колумбийском университете.

Мне потребовалось немало времени, чтобы уяс­нить для себя функцию Сегарры в газете. К нему обращались как к редактору, но на самом деле он был проходимцем, и особого внимания я ему не уделил.

Пожалуй, именно из-за этого невнимания у меня В Пуэрто-Рико друзей появилось меньше, чем я мог бы завести. Ибо, как однажды весьма учти­во объяснил мне Сандерсон, Сегарра происходил из одной из богатейших и влиятельнейших фами­лий на остроме, а его отец был в свое время генеральным прокурором, Когда Ник стал редактором «Дайли Ныос», газета мигом заимела немало ценнных союзников.

Я не ставил в заслугу Лоттерману подобное ла­вирование, однако со временем понял, что он использует Сегарру лишь как своего рода витрину — холеное, сладкоречивое подставное лицо, которому надлежало заверять читающую публику, что «Ньюс» является не рупором янки, а превосход­ным местным институтом — вроде рома и сахара. После первой беседы мы с Сегаррой обменива­лись в среднем тридцатью словами в неделю. По­рой он оставлял в моей пишущей машинке запи­ску, однако и там стремился сказать как можно меньше. Поначалу это меня вполне устраивало, хотя Сандерсон и объяснил, что, пока я остаюсь для Сегарры нулем, я обречен на социальное за­бвение.

Однако в то время у меня отсутствовали соци­альные амбиции, зато имелась лицензия на сво­бодное блуждание. Я был действующим журнали­стом и обладал свободным доступом ко всему не­обходимому, включая роскошнейшие котильоны, дом губернатора и тайные бухточки, где по ночам плавали нагишом светские девицы.

Но вскоре Сегарра начал меня раздражать. По­явилось чувство, будто меня от чего-то отрезают и будто причина этого — он. Когда меня не при­глашали на вечеринки, на которые я, впрочем, и так бы не пошел, или когда я звонил какому-то правительственному чиновнику, а секретарша меня отфутболивала, я начинал чувствовать себя социальным изгоем. Если бы мне казалось, что тут всецело моя вина, это бы меня вовсе не раз­дражало, но тот факт, что у Сегарры имелся надо мной некий зловредный контроль, начинал дей­ствовать мне на нервы. В чем именно он меня ог­раничивал, было несущественно; важно было то, что он вообще способен был в чем-то меня ограничить — даже в том, чего мне и так совершенна не хотелось.

Поначалу я было решил отделываться смехом, доставлять Сегарре как можно больше неприятных минут и позволять ему строить свои каверзы. Од­нако так поступать я не стал, ибо не вполне был го­тов упаковать вещички и двинуться дальше. Я уже становился слишком стар, чтобы наживать могу­щественных врагов, когда у меня на руках совсем не было козырей. А кроме того, я лишился преж­него энтузиазма, который раньше меня заводил, позволяя делать то, что, на мой взгляд, безуслов­но требовалось делать, и наделяя уверенностью, что от последствий я всегда убегу. Устал я бегать — и устал не иметь совсем никаких козырей. Однаж­ды вечером, сидя один в патио у Эла, я вдруг яв­ственно осознал, что человек может жить собст­венным умом и собственной волей лишь опреде­ленное время. Я жил так уже лет десять, и у меня возникло ощущение, что резерв почти исчерпан.

Сегарра тесно дружил с Сандерсоном — и, как ни странно, хотя Сегарра считал меня хамом, Сан­дерсон тут с ним разошелся и неизменно был со мной мил. Через несколько недель я встретился с ним, когда мне нужно было связаться с «Аделанте» но поводу одной моей заметки, и подумал, что с таким же успехом могу поговорить с Сандерсоном.

Он приветствовал меня как старого приятеля, и, обеспечив всей необходимой информацией, при­гласил тем же вечером к себе на обед. Я был так удивлен, что без всяких раздумий согласился. Тон Сандерсона придавал приглашению абсолютную естественность — и только повесив трубку, я по­нял, что оно вовсе даже не естественно.

После работы я поймал такси до его дома. Там я обнаружил Сандерсона на веранде с мужчиной и женщиной, которые только-только прибыли из Нью-Йорка. Они направлялись на Сент-Люсию, чтобы встретить там свою яхту, которую команда пригнала от Лиссабона. Общий знакомый посове­товал им по прибытии в Сан-Хуан поискать Сан-дерсона, так что они застали его врасплох.

— Я послал за омарами, — сказал он. — Пока они не прибудут, нам остается только пить.

Вечер вышел превосходный. Пара из Нью-Йор­ка напомнила мне что-то, давным-давно не ви­денное. Мы поговорили о яхтах, в которых я раз­бирался, потому как работал на них в Европе, и ко­торые знали они, ибо пришли из мира, где все, похоже, имеют хотя бы одну яхту. Мы пили белый ром, который Сандерсон ставил много выше джи­на, и к полуночи все опьянели вполне достаточно, чтобы отправиться на купание нагишом.

После того вечера я проводил у Сандерсона не меньше времени, чем у Эла. Квартира его была обустроена так, словно ее специально изготовили в Голливуде для съемок фильма о Карибах. Она располагалась в нижней половине старого оштука­туренного дома, стоявшего прямо у пляжа на са­мом краю городка. Гостиная имела куполообраз­ный потолок, откуда свисал вентилятор, и широ­кую дверь, что открывалась на обзорную веранду. Перед верандой был сад, полный пальм, ворота которого выводили на пляж. Веранда находилась выше сада, и по вечерам славно было сидеть там с бокалом и оглядывать роскошную панораму. Время от времени мимо, сверкая огнями, проплы­вал круизный корабль по пути к Сент-Томасу или на Багамы.

Если вечер был слишком жарким или если ты перебирал с выпивкой, можно было взять поло­тенце и сойти на пляж искупаться. В дальнейшем под рукой оказывался хороший бренди, а если ты так и не протрезвлялся, то лишняя постель.

Только три вещи раздражали меня у Сандерсо­на. Первой был сам Сандерсон — хозяин настоль­ко великолепный, что я просто недоумевал, что же с ним не в порядке; еще одной был Сегарра, с ко­торым я там нередко пересекался; третьей же — не­кто по фамилии Зимбургер, проживавший в верх­ней половине дома.

Зимбургер оказался скорее зверем, нежели чело­веком — высокий, пузатый и лысый, физиономию он словно бы позаимствовал из какого-то дьяволь­ского комикса. Объявляя себя инвестором, он веч­но болтал о том, чтобы тут и там возводить оте­ли, по и действительности, насколько я мог судить, занимался только тем, что каждый вечер по средам ходил на собрания резервистов морской пехоты. Зимбургер никак не мог распрощаться с тем фак­том, что некогда он служил в морской пехоте в чи­не капитана. В среду он чуть ли не с утра напяли­вал форму и спускался на веранду к Сандерсону, чтобы пить, пока не подойдет время собрания. По­рой Зимбургер носил форму по понедельникам или пятницам, обычно придумывая какую-нибудь неубедительную отговорку.

— Сегодня дополнительное занятие, — говорил он. — Капитан имярек хочет, чтобы я помог с пи­столетным инструктажем.

Затем он смеялся и выпивал еще. Свою пилотку он никогда не снимал — даже после пяти-шести часов в помещении. Пил Зимбургер беспрерывно и время от времени нажирался до поросячьего виз­га. Тогда он расхаживал по веранде или гостиной, глухо рыча и обличая «трусов и саботажников в Вашингтоне» за то, что они не посылают морскую пехоту на Кубу.

— Я сам поеду! — орал он. — Будь я проклят, ес­ли не поеду! Кто-то должен растоптать эту гадину! — Почему бы не я?

Часто Зимбургер надевал ремень с пустой кобу­рой — пистолет ему пришлось оставить на базе. То­гда он время от времени хлопал ладонью по кобуре и рычал на какого-то воображаемого врага за две­рью. Неловко было наблюдать, как он тянется за оружием. Похоже, Зимбургер думал, что пистолет, тяжелый и готовый к использованию, и впрямь ви­сит на его дряблом бедре—«аккурат как это было на Айво-Джима». Зрелище было предельно жалкое, и я был безумно рад всякий раз, как он отчаливал.

Когда только мог, я старался избегать Зимбургера, но порой он заставал нас врасплох. Бывало, я знакомился где-нибудь с девушкой и отправлял­ся к Сандерсону; мы обедали, а потом просто сиде­ли и беседовали — и вдруг раздавался стук в сетча­тую дверь. Вваливался Зимбургер — рожа красная, рубашка цвета хаки заляпана потом, на лысый че­реп в форме пули нахлобучена пилотка — и он си­дел с нами черт знает сколько времени, рыча во всю глотку про какую-то интернациональную ка­тастрофу, которой с легкостью можно было бы из­бежать, «если бы эти, твою мать, гады дали мор­ской пехоте проделать свою работу, а не держали, блин, нас на привязи, как собак».

По моему глубокому убеждению, Зимбургера не просто следовало держать на привязи, как собаку, а требовалось пристрелить, как бешеного пса. Я не мог понять, как Сандерсон его переносит. Никогда он не проявлял по отношению к Зимбургеру ниче­го, кроме любезности, — даже когда всем станови­лось совершенно ясно, что бравого пехотинца не­обходимо связать и выкатить в море, как мешок с дерьмом. Я догадывался, что причиной тому бы­ла слишком сильная приверженность Сандерсона своей работе пиарщика. Ни разу я не видел, чтобы он вышел из себя. Надо полагать, на работе его седлало куда больше всевозможных зануд, ублюд­ков и ншрлатипон, чем любого другого человека на острове.

Взгляд Сандерсона на Пуэрто-Рико сильно раз­нился от всех, какие мне случалось слышать в ре­дакции. Никогда ему не доводилось видеть места с таким богатым потенциалом, утверждал Сандер­сон. Через десять лет оно станет настоящим раем, новым американским золотым берегом. Многооб­разие возможностей просто поражало его вообра­жение.

Рассуждая обо всем, что происходило в Пуэрто-Рико, Сандерсон очень возбуждался, но меня все­гда терзали сомнения, в какую часть своих заявле­ний верит он сам. Я никогда ему не противоречил, но он знал, что до конца серьезно я его не воспри­нимаю.

— Не надо меня кривой улыбкой одаривать, — говорил он, — Я работал в газете и знаю, о чем эти Идиоты толкуют.

Затем Сандерсон еще сильней возбуждался.

— Откуда такое высокомерное отношение? — го­ворил он, — Тут никому нет дела, кончил ты Йельский университет или нет. Для этих людей ты всего­ навсего жалкий репортер, очередной бродяга из «Дейли Ньюс».

Упоминание о Йельском университете было мрачной шуткой. Мне никогда не доводилось бы­вать ближе, чем в радиусе пятидесяти миль от Нью-Хейвена, но в Европе я обнаружил, что куда про­ще представиться выпускником Йельского уни­верситета, чем объяснять, почему после двух лет в Вандербилте я ушел добровольцем в армию. Я ни­когда не врал Сандерсону, что учился в Йельском университете; должно быть, он услышал об этом от Сегарры, который наверняка читал мое письмо Лоттерману.

Сандерсон учился в Канзасском университете, а затем в Колумбийской школе журналистики. Он заявлял, что гордится своим крестьянским проис­хождением, но так явно его стыдился, что мне его даже бывало жалко. Как-то раз, в сильном подпи­тии, он рассказал мне, что Хел Сандерсон из Канза­са умер — скончался в поезде до Нью-Йорка. А Хел Сандерсон, которого я знаю, родился в тот самый момент, когда поезд подкатил на станцию Пени.

Разумеется, он лгал. Несмотря на карибские шмотки и манеры Мэдисон-авеню, квартиру с ви­дом на море и лимузин «альфа-ромео», в Сандерсоне осталось столько канзасского, что было не­ловко смотреть, как он это отрицает. В нем также была масса нью-йоркского, немного европейского и какого-то еще, что вовсе не имело страны и, ско­рее всего, являлось крупнейшим обособленным фактом его жизни. Когда Сандерсон впервые ска­зал мне, что задолжал две с половиной тысячи дол­ларов психиатру в Нью-Йорке и платит пятьдесят долларов в неделю еще одному в Сан-Хуане, я про­сто остолбенел. С того дня я видел его совсем в ином свете.

Не то чтобы я считал его сумасшедшим. Конеч­но, Сандерсон был шарлатаном, но долгое время я считал его одним из тех шарлатанов, которые мо­гут «включаться» и «выключаться», когда захотят. Со мной он казался достаточно честным, и в ред­кие минуты расслабления он мне чертовски нра­вился. Но он не так часто сбрасывал свои защит­ные доспехи, а когда сбрасывал, то обычно под воздействием рома. Сандерсон расслаблялся так редко, что в его естественных манерах было что-то нелов­кое и ребячливое, почти трогательное. Он так дале­ко ушел от себя, что уже, как мне кажется, не знал, кто он такой.

Несмотря на все изъяны, я уважал Сандерсона. Он пришел в Сан-Хуан репортером новой газеты, которую большинство посчитало за скверный анек­дот, — и через три года стал вице-президентом крупнейшего рекламного агентства на Карибах. Сандерсон чертовски славно тут поработал — и да­же если это было не то, чем я склонен был зани­маться, все равно приходилось признать, что он справился превосходно.

У Сандерсона была веская причина питать оп­тимизм по поводу Пуэрто-Рико. Благодаря своей выигрышной позиции в «Аделанте», он заключал колоссальное количество сделок и получал больше денег, чем, как ему представлялось, мог потратить. Я ни секунды не сомневался, что, если, конечно, исключить резкое повышение гонораров психо­аналитиками, Сандерсон находился максимум в де­сяти годах от того, чтобы стать миллионером. Сам он считал, что в пяти, но тут я уже сомневался, ибо для человека, занимавшегося такой работой, как Сандерсон, казалось почти неприличным зарабо­тать миллион долларов еще до сорока лет.

Он вознесся так высоко, что, как я подозревал, уже утратил ощущение границы между бизнесом и тайным сговором. Когда кому-то требовалась земля для нового отеля, когда несогласие на выс­шем уровне с рокотом прокатывалось по админи­страции или когда должно было вот-вот случить­ся нечто важное, Сандерсон обычно знал об этом куда больше губернатора.

Это меня завораживало, ибо сам я всегда был наблюдателем — то есть человеком, который при­бывает на место действия и получает небольшие деньги за описание того, что видит. Все, что такой человек может выяснить, заключено в ответах на несколько торопливых вопросов. Теперь же, слушая Сандерсона, я чувствовал себя на грани мощного прорыва. Обдумывая неразбериху Бума и хищническую мораль, что несла его вперед, я впер­вые в жизни почувствовал, что могу получить шанс влиять на ход вещей, вместо того чтобы про­сто за ним наблюдать. Я даже мог разбогатеть, ви­дит Бог, это представлялось делом несложным. Я много над этим размышлял и, хотя старался осо­бенно не болтать, начал видеть во всем происхо­дящем новое измерение.
^ ГЛАВА ПЯТАЯ
Квартира Салы на Калле-Тетуан была не уютней пещеры, являя собой сырой грот в самом нутре Старого города. Соседство было ниже среднего.

Сандерсон этого района всячески избегал, а Зимбургер звал его клоакой. Квартира напоминала большой гандбольный зал в каком-нибудь зловон­ном здании Христианского союза молодежи. По­толок футах в двадцати от пола, ни глотка чистого воздуха, никакой мебели, если не считать двух ме­таллических коек и импровизированного столика для пикника. Поскольку квартира была на первом этаже, мы никогда не могли оставить открытыми окна, иначе туда забрались бы воры и очистили это место от того немногого, что там находилось. Через неделю после того как Сала туда въехал, он забыл закрыть одно из окон на шпингалет, и все его жалкие пожитки, включая старые ботинки и грязные носки, были украдены.

Раз у нас не было холодильника, то, следователь­но, не было и льда, а посему мы пили теплый ром из грязных стаканов и что было сил старались дер­жаться от этого места подальше. Нетрудно было понять, почему Салу не раздражало совместное пользование, — туда мы отправлялись исключи­тельно за тем, чтобы сменить одежду или поспать. Ночи напролет я просиживал у Эла, напиваясь до полного оцепенения, ибо не мог выносить даже мысли о том, чтобы вернуться в квартиру.

Прожив там неделю, я установил для себя абсо­лютно четкий распорядок дня. Я спал примерно до десяти, в зависимости от уровня шума на улице, за­тем принимал душ и шел к Элу завтракать. За не­многими исключениями нормальный рабочий день в газете длился от полудня до восьми вечера. Изред­ка случались колебания на несколько часов в ту или другую сторону. Затем мы возвращались к Элу по­обедать. После этого — казино, случайные вечерин­ки или просто сидение у Эла и суды-пересуды, по­ка мы все в дым не напивались и не разбредались по постелям. Порой я отправлялся к Сандерсону, и обычно там находились люди, с кем вполне можно было выпить. Если не считать Сегарры и жуткого недоумка Зимбургера, все гости у Сандерсона бы­ли из Нью-Йорка, Майами или с Виргинских ост­ровов. В той или иной степени все они были поку­пателями, строителями или продавцами — и те­перь, оглядываясь назад, я не припоминаю ни единого имени или лица из той доброй сотни лю­дей, с которыми я там познакомился. Ни одной са­мобытной души из всего того множества. Зато там всегда была приятная, компанейская атмосфера и желанное отдохновение от жутких ночей у Эла.

Однажды в понедельник утром меня разбудил дикий визг. Похоже было, будто под самым окном малых детей разделывали на мясо. Вглядевшись через трещину в ставне, я увидел штук пятнадцать пуэрториканских крох, что выплясывали на тро­туаре и мучили трехлапого пса. Я от всей души по­желал, чтобы их разделали на мясо, и поспешил к Элу завтракать.

Там оказалась Шено. Сидя в патио, она читала затрепанный экземпляр «Любовника леди Чаттерлей». В белом платье и сандалиях, со свободно спа­давшими по спине волосами она выглядела совсем юной и прелестной. Когда я подошел к столику и сел, она улыбнулась.

— Что это ты здесь так рано? — поинтересо­вался я.

Шено закрыла книжку.

— Да Фрицу понадобилось куда-то поехать и за­кончить рассказ, над которым он работал. А я долж­на оплатить кое-какие дорожные чеки. Вот жду, пока банк откроется.

— Кто такой Фриц? — спросил я.

Она посмотрела на меня так, словно хотела про­верить, проснулся я или еще нет.

— Йемон? — быстро сказал я. Шено рассмеялась.

— Я зову его Фрицем. Это его второе имя — Аддисон Фриц Йемон. Правда, чудно?

Я согласился, что чудно. Для меня он всегда был только Йемоном. По сути дела, я почти ничего о нем не знал. В течение тех вечеров и ночей у Эла я выслушал жизнеописания едва ли не всех сотруд­ников газеты, но Йемон после работы неизменно отправлялся прямо домой, и мне пришлось счесть его одиночкой без всякого реального прошлого и с будущим столь туманным, что о нем не имело смысла разговаривать. Тем не менее мне казалось, я знаю его достаточно хорошо, чтобы по этому по­воду не обмениваться лишней информацией. С са­мого начала я чувствовал с Йемоном определен­ный контакт — нечто вроде смутного понимания, что разговор на этом уровне стоит очень дешево и что у человека, знающего, чего он хочет, остает­ся чертовски мало времени на то, чтобы выяснять, как и что, и уж совсем мало времени на то, чтобы сесть поудобней и объясниться.

Про Шено я тоже почти ничего не знал — кроме того, что с тех пор, как я впервые увидел ее в аэро­порту, она очень сильно изменилась. В ней нынеш­ней, счастливой и загорелой, не было и следа того нервного напряжения, которое столь очевидно про­глядывало, когда она носила костюм секретарши. Однако не все это напряжение ушло. Где-то под светлыми распущенными волосами и дружелюб­ной улыбкой маленькой девочки я почуял нечто, неуклонно и стремительно движущееся к долго­жданному выходу. От этого мне стало как-то не по себе; вдобавок я вспоминал свою первоначальную страсть к ней и как она в то утро смыкала ноги на бедрах Йемона. Вспоминал я и две нескромные по­лоски белой ткани на ее спелом теле в патио. Все это крутилось у меня в голове, пока я сидел напро­тив нее у Эла и завтракал.

Завтрак состоял из гамбургера и яичницы. Ко­гда я приехал в Сан-Хуан, меню Эла включало в се­бя только пиво, ром и гамбургеры. Такой завтрак оказывался весьма легковесным, и я не раз нади­рался к тому времени, как надо было идти на ра­боту. Однажды я попросил Эла сообразить немно­го яичницы и кофе. В первый раз он отказался, но, когда я попросил снова, сказал, что попробует. Теперь на завтрак подавали яичницу из одного яйца с гамбургером и кофе вместо рома.

— Ты здесь навсегда? — спросил я. Шено улыбнулась.

— Не знаю. С работы в Нью-Йорке я уволилась — Она подняла глаза к небу. — Я просто хочу быть счастлива. С Фрицем я счастлива—поэтому я здесь.

Я задумчиво кивнул.

— Звучит разумно. Шено рассмеялась.

— Это не надолго. Надолго ничего не бывает. Но сейчас я счастлива.

— Счастлива, — пробормотал я, пытаясь удер­жать это слово в уме. Но это было одно из тех слов, вроде Любви, значение которых я всегда не впол­не понимал. Большинство людей, постоянно име­ющих дело со словами, не слишком в них верят, и я не исключение. Особенно мало я верю в боль­шие слова вроде Счастливый, Любимый, Честный и Сильный. Они слишком размыты и относитель­ны, когда сравниваешь их с резкими, гадкими сло­вечками вроде Подлый, Дешевый и Фальшивый. С этими словами я чувствую себя легко и свобод­но, ибо они тощие и запросто лепятся на место, а большие слова тяжелы — чтобы наверняка с ни­ми сладить, нужен или священник, или кретин.

Я не был готов клеить какие бы то ни было яр­лыки к Шено, поэтому постарался сменить тему.

— А над каким рассказом он работает? — спро­сил я, предлагая ей сигарету.

Шено покачала головой.

— Все над тем же, — ответила она. — Он так с ним намучился — с этой ерундой про пуэрториканцев, которые уезжают в Нью-Йорк.

— Черт возьми, — выругался я. — Я думал, он его давно закончил.

— Нет, — сказала Шено. — Ему всё давали новые задания. Но теперь этот рассказ должен быть за­кончен сегодня — этим он сейчас и занимается.

Я пожал плечами.

— Напрасно он так беспокоится. Одним расска­зом меньше, одним больше — для этой паршивой газетенки особой разницы не будет.

Часов через шесть я выяснил, что разница все же существовала, хотя и не в том смысле, какой имел в виду я. После завтрака я прогулялся с Ше­но до банка, а потом направился на работу. Было уже шесть часов, когда Йемон вернулся оттуда, где он весь день находился. Я кивнул ему, затем с уме­ренным любопытством понаблюдал, как Лоттерман подзывает его к стопу.

— Хочу поговорить с тобой насчет того расска­за про эмиграцию, — сказал Лоттерман. — Что ты, черт возьми, пытаешься на меня свалить?

Йемон явно удивился.

— Вы о чем?

Лоттерман вдруг перешел на крик.

— Я о том, что у тебя ни черта не выходит! Ты три недели его мусолил, а теперь Сегарра говорит, что он никчемный!

Лицо Йемона побагровело, и он наклонился к Лоттерману, словно собираясь схватить его за горло.

— Никчемный? — тихо переспросил он. — Поче­му это он... никчемный?

Таким рассерженным я Лоттермана еще не ви­дел, но Йемон смотрелся так угрожающе, что он мигом сменил тон — самую малость, но все же заметно.

— Послушай, — сказал он. — Я плачу тебе жало­ванье не за журнальные статьи. О каком таком чер­те ты думал, когда сдавал двадцать шесть страниц текста?

Йемон еще подался вперед.

— Разбейте его на части, — ответил он. — Не обя­зательно все сразу печатать.

Лоттерман рассмеялся.

— Вот, значит, как? Хочешь, чтобы я запустил сериал? Не иначе, на Пулицеровскую премию за­махиваешься! — Он встал из-за стола и снова по­высил голос. — Вот что, Йемон! Когда мне пона­добится сериал, я попрошу сериал! Или ты такой тупой, что этого не понимаешь?

Теперь уже все за этим наблюдали, и мне каза­лось, что Йемон вот-вот разнесет зубы Лоттерма­на по всему отделу новостей. Когда он заговорил, я поразился его спокойствию.

— Послушайте, — резко произнес он, — ведь вы просили рассказ о том, почему пуэрториканцы по­кидают Пуэрто-Рико? Так?

Лоттерман вылупил на него глаза.

— Ну вот, я неделю над ним работал. Вовсе не три, если вы вспомните другой мусор, который вы мне отгружали. И теперь вы орете, что он полу­чился в двадцать шесть страниц длиной! Черт по­бери, да он должен был быть в шестьдесят страниц длиной! Напиши я рассказ, который мне хотелось написать, вас бы мигом выкинули из этого горо­дишки за его публикацию!

Лоттерман, похоже, засомневался.

— Что ж, — начал он после паузы, — если тебе приспичило написать шестидесятистраничный рас­сказ, это твое дело. Но если ты хочешь у меня ра­ботать, нужно будет сделать из этого рассказ в ты­сячу слов для завтрашней утренней газеты.

Йемон едва заметно улыбнулся.

— Такую работу очень классно Сегарра делает — почему вы не хотите, чтобы он сжал мой рассказ?

Лоттерман надулся, как жаба.

— О чем ты болтаешь? — заорал он. — Хочешь сказать, ты не станешь этого делать?

Йемон снова улыбнулся.

— Я тут вот о чем подумал, — проговорил он. — Вам никогда голову не сворачивали?

— Это еще что? — рявкнул Лоттерман. — Я вер­но расслышал? Ты грозился мне голову свернуть?

Йемон улыбнулся.

— Никогда не знаешь заранее, когда тебе свернут голову.

— Боже милостивый! — воскликнул Лоттер­ман. — Ты, Йемон, совсем спятил — за такие разго­воры в тюрьму сажают!

— Ага, сажают, — отозвался Йемон. — А головы все равно СВОРАЧИВАЮТСЯ! - Он произнес это громогласно и, не сводя глаз с Лоттермана, изо­бразил неистовый жест, будто откручивал ему го­лову.

Теперь Лоттерман не на шутку встревожился.

— Ты псих, Йемон, — нервно выговорил он. — Пожалуй, тебе лучше уволиться — прямо сейчас.

— Ну уж нет, — быстро откликнулся Йемон. — Невозможно — я слишком занят.

Лоттермана начало трясти. Я знал, что он не хо­чет увольнять Йемона, потому что тогда ему при­шлось бы выплатить месячное выходное пособие. После недолгой паузы он снова сказал:

— Да, Йемон, думаю, тебе лучше уволиться. Ты и сам этой работой не очень доволен — почему бы тебе не уйти?

Йемон рассмеялся.

— Я очень даже доволен. Почему бы вам меня не уволить?

Последовала напряженная тишина. Мы все жда­ли следующего хода Лоттермана, увлеченные и не­много озадаченные происходящим. Поначалу ожи­далась всего-навсего очередная лоттермановская тирада, но маниакальные реплики Йемона прида­ли сцене странный и буйный оттенок.

Лоттерман какое-то время молча на него пялил­ся, явно нервничая больше обычного, а затем по­вернулся и ушел в свой кабинет.

Я откинулся на спинку стула, ухмыляясь Йемону, — и тут услышал, как Лоттерман выкликает мою фамилию. Демонстративно разведя руками, я не спеша поднялся и прошел в его кабинет.

Лоттерман горбился за столом, держа в руке бейсбольный мячик, который он обычно исполь­зовал как пресспапье.

— Вот, взгляни, — сказал он. — А потом скажи, стоит ли он сжатия. — Он протянул мне стопку га­зетной бумаги, которая, как я знал, была расска­зом Йемона.

— Допустим, стоит, — сказал я. — Тогда я его сжимаю?

— Верно, — отозвался Лоттерман. — А теперь кончай кормить меня дерьмом. Просто прочти и скажи, что ты с ним можешь сделать.

Я взял стопку и дважды ее прочел. После перво­го прочтения я понял, почему Сегарра назвал рас­сказ никчемным. Там в основном были диалоги — беседы с пуэрториканцами в аэропорту. Они рассказывали, почему отправляются в Нью-Йорк и что думают о той жизни, которую оставляют позади.

На первый взгляд материал был весьма невзрач­ный. Большинство пуэрториканцев казались на­ивными и невежественными — они не читали ту­ристских брошюрок и рекламок рома, ничего не знали о Буме. Все, чего им хотелось, это добрать­ся до Нью-Йорка. Документ вышел скучноватый, за то когда я его дочитал, мне стало совершенно ясно, почему эти люди уезжают. Какие-то осмыс­ленные причины отсутствовали, и все же без при­чин не обходилось — они ненавязчиво прогляды­вали в простых заявлениях, что родились в умах, которых я никогда не понимал, ибо вырос в Сент-Луисе, в доме с двумя ванными, ходил на футбол, на вечеринки с джином, в танцевальную школу и проделал массу всякой всячины, но никогда не был пуэрториканцем.

Мне пришло в голову, что подлинная причина, почему эти люди уезжали с острова, в целом та же, почему я уехал из Сент-Луиса, бросил университет и послал к черту все те вещи, которые мне предпо­лагалось хотеть, — а на самом деле, все те вещи, ко­торые я был обязан хотеть, — на самом деле, хра­нить их и удерживать. И тут я задумался, как бы прозвучали мои ответы, если бы кто-то проинтер­вьюировал меня в аэропорту Ламберта в тот день, когда я вылетал в Нью-Йорк с двумя чемоданами, тремя сотнями долларов и конвертом, полным вы­резок из армейской газеты с моими заметками.

— Скажите, мистер Кемп, почему вы все-таки покидаете Сент-Луис, где жили многие поколе­ния ваших предков и где вы при необходимости могли бы вырезать удобную нишу для себя и сво­их детей, чтобы всю вашу сытую и благополуч­ную жизнь прожить в мире и безопасности?

— Ну, видите ли... гм... у меня такое странное чувство. Я... гм... я сидел здесь, смотрел на это ме­сто и просто хотел отсюда убраться, понимаете? Хотел сбежать.

— Мистер Кемп, вы кажетесь мне достаточно ра­зумным человеком — что же такое в Сент-Луисе вызывает у вас желание отсюда сбежать? Боже упа­си, я не лезу в душу, я просто репортер и сам из Таллахасси, но меня сюда направили, чтобы...

— Да-да, конечно. Хотел бы я... гм... знаете, хо­тел бы я вам об этом рассказать... гм... быть может, мне следует сказать, что я чувствую... гм... чувст­вую, будто на меня опускается резиновый мешок... знаете, чисто символически... корыстное невежест­во отцов карает их сыновей... можете вы что-то из этого извлечь?

— Гм, ха-ха-ха, я вроде как знаю, о чем вы, мис­тер Кемп. У нас в Таллахасси мешок был хлопча­тобумажный, но полагаю, он того же размера и...

— Да-да, это все проклятый мешок — потому я и улетаю, и мне кажется, я... гм...

— Мистер Кемп, хотел бы я сказать, как я вам сейчас симпатизирую, но понимаете, если я вер­нусь в редакцию с рассказом про резиновый ме­шок, там скажут, что такой рассказ никчемный, и меня скорее всего уволят. Не хотел бы на вас давить, но не могли бы вы дать мне что-то более конкретное? Скажем, достаточно ли здесь возмож­ностей для агрессивных молодых людей? Выпол­няет ли Сент-Луис свои обязательства в отноше­нии молодежи? Быть может, наше общество недо­статочно гибкое для молодых людей с идеями? Можете быть со мной откровенны, мистер Кемп, — так в чем же все-таки дело?

— Гм, приятель, хотел бы я вам помочь. Видит Бог, я не хочу, чтобы вы вернулись без рассказа и были уволены. Я знаю, каково это, — ведь я сам журналист, — но понимаете... у меня тут этот Страх... такое вам сгодится? «Сент-Луис вселяет страх в молодежь» — как, неплохой заголовок?

— Давайте, давайте, Кемп, — пожалуй, это мне сгодится. Итак, Резиновые Мешки, Страх.

— Черт возьми, приятель, говорю вам, тут страх мешка. Скажите им, этот самый Кемп бежит из Сент-Луиса, потому как подозревает, что мешок полон чего-то пакостного, и не хочет, чтобы его туда посадили. Он издалека это чует. Этот самый Кемп совсем не образцовый молодой человек. Он вырос с двумя туалетами и футболом, но где-то по дороге с ним что-то такое случилось. И теперь все, чего ему хочется, это прочь, сбежать. Ему глубоко насрать на Сент-Луис, на друзей, на семью и на все остальное... он просто хочет найти другое место, где можно дышать... ну, такое вам сгодится?

— Гм, Кемп, это уже истерикой попахивает. Не знаю, смогу ли я сделать про вас рассказ.

— Ну и хрен с вами тогда! С дороги! Уже объяв­ляют посадку на мой самолет — слышите этот го­лос? Слышите?

— Вы ненормальный, Кемп! Вы плохо кончите! Я знавал таких людишек в Таллахасси, и все они кончили как...

Ага, все они кончили как пуэрториканцы. Они сбежали и не смогли объяснить, почему, но им чертовски хотелось прочь, и их не трогало, пони­мают это газеты или нет. Невесть как они обрета­ли уверенность, что, убравшись отсюда к черту, найдут что-то лучшее. Они слышали слово, то са­мое дьявольское слово, что заставляет людей впа­дать в противоречие с желанием двигаться даль­ше, — не все в мире живут в жестяных лачугах без туалетов, совсем без денег и без другой еды, кроме риса и бобов; не все убирают сахарный тростник за доллар в день или волокут в город кокосовые орехи, чтобы продавать их по десять центов, — но дешевый, жаркий, голодный мир их отцов и дедов, их братьев и сестер еще не конец истории, ибо если человек способен собраться с духом или да­же совладать с отчаянием и отвалить на несколько тысяч миль, есть чертовски хорошая надежда, что у него будут деньги в кармане, кусок мяса в желуд­ке и пропасть славно проведенного времени.

Йемон идеально уловил их настрой. На двадца­ти шести страницах он зашел много дальше рас­сказа о том, почему пуэрториканцы отчаливают в Нью-Йорк; в конечном итоге вышел рассказ о том, почему человек покидает дом вопреки самым дох­лым шансам на удачу, и когда я кончил читать, то почувствовал себя мелким и ничтожным из-за всей той чепухи, которую уже успел понаписать в Сан-Хуане. Некоторые беседы увлекали, другие трога­ли — но сквозь все проходила красная нить, перво­причина, тот факт, что в Нью-Йорке у них могла оказаться надежда, а в Пуэрто-Рико у них никакой надежды попросту не было.

Прочитав рассказ во второй раз, я отнес его Лоттерману и сказал, что, на мой взгляд, его следует разбить на пять частей и прогнать как сериал.

Он треснул бейсбольным мячиком по столу.

— Черт побери, ты такой же псих, как Йемон! Не могу я запускать сериал, который никто читать не станет!

— Его станут читать, — заверил я, зная, что ни­почем не станут.

— Прекрати молоть эту чушь! — рявкнул Лоттерман. — Я прочел две страницы и чуть не помер от тоски. Одна чертова резь в животе. Откуда у не­го столько наглости? Он здесь меньше двух меся­цев — и уже пытается впутать меня в публикацию рассказа, который вполне годится для «Правды»! Да еще хочет запустить его как сериал!

— Очень хорошо, — сказал я. — Вы спросили мое мнение.

Он волком на меня посмотрел.

— Ты хочешь сказать, что не станешь этим зани­маться?

Я хотел было наотрез отказаться, но колебался на мгновение дольше, чем следовало. Всего лишь какую-то секунду, но ее мне хватило, чтобы осо­знать все последствия — увольнение, никакого жа­лованья, снова паковать вещички, отвоевывать позиции где-то в другом месте. Тогда я сказал:

— Газетой руководите вы. А я просто говорю вам то, что думаю. Ведь вы этого просили.

Лоттерман воззрился на меня, и я понял, что он переваривает всю ситуацию у себя в мозгу. Вне­запно он смахнул со стола мячик, и тот запрыгал в угол.

— Черт побери! — заорал он. — Я плачу этому парню солидное жалованье — и что я от него полу­чаю? Кучу дребедени, которая мне без пользы! — Он осел в кресле. — Ну все, с ним покончено. Я по­нял, что с ним будут одни проблемы, в тот самый момент, как его увидел. А теперь Сегарра говорит, что он носится по всему городу на мотоциклете без глушителя, народ до смерти пугает. Ты слы­шал, как он угрожал свернуть мне голову? Видел его глаза? Этот парень псих — следовало бы поса­дить его куда надо! — Он вытер лоб.

Я молчал.

— Такие нам не нужны, — продолжил Лоттер­ман. — Другое дело, если бы он чего-то стоил, но он ни черта не стоит. Он просто взрослый лобо­тряс, с которым одни проблемы.

Я пожал плечами и повернулся к двери, чувствуя злобу, смущение и некоторый стыд за свои слова. Лоттерман крикнул мне вслед:

— Скажи ему, чтобы зашел. Мы с ним распла­тимся и выкинем его на хрен.

Я прошел через комнату и сказал Йемону, что Лоттерман хочет его видеть. Тут я услышал, как Лоттерман зовет к себе Сегарру. Они оба были в кабинете, когда Йемон туда вошел.

Десятью минутами позже он снова появился и подошел к моему столу.

— Все, больше никакого жалованья, — негромко произнес он. — Лоттерман говорит, он и выходно­го пособия мне не должен.

Я грустно покачал головой.

— Блин, вот ведь свинство. Просто не знаю, что на него нашло.

Йемон не спеша оглядел помещение.

— Да ничего необычного, — отозвался он. — Лад­но, пойду к Элу — пивка выпью.

— Я там утром Шено видел, — сказал я. Йемон кивнул.

— Я отвез ее домой. Она свой последний дорож­ный чек оставила.

Я снова покачал головой, силясь придумать что-то веселое и находчивое. Но не успел я толком по­размыслить, как Йемон уже направился в другой конец комнаты.

— Увидимся позже, — крикнул я ему вслед. — И выпьем на славу.

Не поворачиваясь, Йемон кивнул. Я наблюдал, как он освобождает свой стол. Затем он, ничего ни­кому не сказав, вышел.

Оставшуюся часть рабочего дня я убил на напи­сание писем. В восемь я нашел Салу в темной ком­нате, и мы поехали к Элу. Йемон сидел один за уг­ловым столиком в патио, запихав ноги под стул. На лице у него читалась отчужденность. Когда мы подошли, он поднял глаза.

— А, — негромко произнес он. — Журналисты.

Мы что-то пробормотали и сели за столик с вы­пивкой, которую притащили из бара. Сала отки­нулся на спинку стула и закурил сигарету.

— Значит, этот сукин сын тебя уволил, — ска­зал он.

— Угу, — кивнул Йемон.

— Только не позволяй ему с выходным посо­бием шутки шутить, — заметил Сала. — Если будут проблемы, посади ему на жопу департамент тру­да — живо заплатит.

— Я сделаю лучше, — проговорил Йемон. — Как-нибудь вечерком я подловлю этого ублюдка на ули­це и выколочу из него все, что мне причитается.

Сала покачал головой.

— Не пори горячку. Когда он уволил Арта Глиннина, ему пять счетов навесили. Глиннин в конце концов приволок его в суд.

— Он мне за три дня заплатил, — сказал Йемон. — Все просчитал, до последнего часа.

— Вот урод, — выругался Сала. — Завтра же о нем доложи. Потребуй его ареста. Пусть подадут жалобу — он заплатит.

Йемон немного подумал.

— Тут должно выйти четыре с небольшим сот­ни. Еще немного я бы так и так протянул.

— На этом чертовом острове враз обломаешь­ся, — сказал я. — Четыре сотни совсем немного, если прикинуть, что пятьдесят тебе нужно, только что­бы до Нью-Йорка добраться.

Йемон покачал головой.

— Туда я в последнюю очередь отправлюсь. Я с Нью-Йорком не лажу. — Он хлебнул рома. — Нет, отсюда я, пожалуй, двину дальше на юг по остро­вам и там поищу грузовой корабль до Европы. — Он задумчиво кивнул. — Не знаю, как быть с Шено.

Мы торчали у Эла весь вечер, беседуя о местах» где человеку лучше осесть — в Мексике, на Кари­бах или в Южной Америке. Сала так переживал увольнение Йемона, что несколько раз заговари­вал про то, что и сам хочет уволиться.

— Кому на хрен нужен этот остров? — вопил он. — Стереть его на хрен с лица Земли! Ну кому он на хрен нужен?

Я знал, что это просто пьяная болтовня, но вскоре ром заговорил и за меня. К тому времени, как мы пустились по направлению к квартире, я тоже готов был уволиться. Чем больше мы го­ворили про Южную Америку, тем сильней мне хо­телось туда отправиться.

— Чертовски славное местечко, — без конца дол­донил Сала. — Кругом кучи денег плавают, во всех городах англоязычные газеты — клянусь Богом, вот это местечко что надо!

По холму мы спускались шеренгой, взявшись за руки, — пьяные и смеющиеся. Из нашего разгово­ра явствовало, что на рассвете мы расстаемся и от­правляемся в самые дальние уголки Земли.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Похожие:

Томпсон iconАнгелы ада ocr litPortal «Томпсон Х. С. Ангелы ада»: Adaptec/T‑ough...
С. Томпсон стал классикой американской контркультуры начала семидесятых и остается классикой по сей день, «Ангелы Ада» — первая книга...

Томпсон iconМог ли “великий и ужасный” Хантер Томпсон повторить успех своего...
Что для этого надо сделать а чего, наоборот, не делать ни за что? Хантер Томпсон во всеуслышание рассказывает о том, о чем не принято...

Томпсон iconХантер С. Томпсон. Поколение свиней

Томпсон iconЭ. Сетон-Томпсон. Рассказы о животных
Виннипегский волк. Королевская Аналостанка. Мальчик и рысь. Снап. Джек Боевой конек. Арно. Уличный певец. Тито

Томпсон iconБрэдли Томпсон перевод: Никонов Владимир
Спросите выбранных наугад нескольких человек, что в действительности означает осознанное сновидение, и Вы получите самые разнообразные...

Томпсон iconТомпсон Уокер «Век чудес»
Что, если конец света наступит не сразу, а будет надвигаться постепенно, так, что мы сперва ничего и не заметим?

Томпсон iconКарен Томпсон Уокер Век чудес ocr: Dark6813 SpellCheck : love-l
Что, если конец света наступит не сразу, а будет надвигаться постепенно, так, что мы сперва ничего и не заметим?

Томпсон iconЭрнест Сетон-Томпсон Маленькие дикари часть первая гленьян
Ян рано пристрастился к чтению. Как и многие его сверстники, двенадцатилетние мальчишки, он больше всего любил книги про индейцев...

Томпсон iconДоктор Рональд Джеймс Томпсон
«Мы создавали гель «Alura» для решения проблем, связанных с женскими заболеваниями, но результаты превзошли все ожидания. Сегодня...

Томпсон iconРичард Томпсон, Майкл А. Кремо Неизвестная история человечества
Долгое время эти сведе­ния были вне поля зрения ученых благодаря так называемой «филь­трации знаний». Суть сводится к тому, что современный...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов