Едва я увидел ее, я понял, это она




НазваниеЕдва я увидел ее, я понял, это она
страница1/16
Дата публикации14.12.2013
Размер2.08 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Астрономия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
Крэг Клевенджер.

Дермафория.



Dermaphoria.



Глава 1.

Едва я увидел ее, я понял, это – она.

На меня взглянула она, улыбаясь,

И были губы ее цвета диких роз,

Что растут вдоль кровавой и бурной реки.

Ник Кейв. «Где дикие розы растут»

Я запаниковал и проглотил пригоршню отвергнутых адом светлячков и черных вдов. Сверкающие стеклянные слезинки захрустели на зубах, светлячки лопались, будто рождественские лампочки. Я отхаркался кровью и голубыми искрами, и тут же за глазными яблоками вспыхнул еще один пожар, прожегший дыру в полу памяти. Вся моя жизнь, складывавшаяся из дней и лет, минут и часов, ухнула в эту дыру, оставив один-единственный клочок, обгорелый, повисший на растрепанном кончике нервного окончания и трепещущий, как листок на ветру.

Дезире.

Как я ни старался, весь имеющийся набор образов, звуков и запахов, синхронизированных и упорядоченных от начала до конца, роем устремился в холодную дыру в мозгу, где налетел на стену меркнущего света и с треском рассыпался, обратившись в дым. Другие воспоминания проявляются лишь с наступлением темноты. Я удерживаю картину долгих полсекунды, прежде чем свет проникает в глаза, и она рассеивается, ускользая через обгорелые трещины в мозгу. Одна задругой странички памяти желтеют по краям, сморщиваются и рассыпаются на чешуйки при малейшем прикосновении. Я ощущаю запах скисшей бумажной пульпы, старых, кишащих личинками газет, сырых, разлагающихся переплетов книг, которых уже не помню. От этого зловония по коже пробегают мурашки на лапках из наждачной бумаги. Спина начинает гореть от малейшего движения. Я чувствую на себе повязки, но не могу их потрогать. На запястьях и лодыжках у меня кандалы. Я прикован к стулу, стоящему в комнате, построенной точь-в-точь по чертежам из моей головы. Шелушащиеся стены цвета ногтей, цементный пол, на потолке лампочка с кружащейся вокруг нее мошкой. Я один на один против трех машин. Две пребывают в режиме паузы у меня за спиной, третья разговаривает по телефону у двери.

Я тоже скучаю по тебе, Снежинка… да… тоже тебя люблю… сильно-сильно… да, и мамочку тоже. – Его баритон доносится до меня ворчанием далекого грома.

Машины хороши. Тот, кто их сконструировал, заслуживает самых добрых слов. Лица проработаны до мельчайших деталей, память загружена разнообразными моделями поведения с широким спектром дополнительных функций, от покашливания в рукав и сопения до похрустывания суставами из синтетических хрящей и обкусывания ногтей. Единственное, что их выдает, это душок статических помех, специфический запах электричества, характерный для новых телевизоров.

Когда вернусь… да, хорошо… обязательно. Люблю тебя… пока-пока, Снежинка. – Частые гудки, нудное гудение обреченной, но исполненной непоколебимой решимости мошки, нарезающей круги по орбите вокруг лампочки, и машина усаживается наконец передо мной.

Дочка болеет, а у меня дел невпроворот. – Он разговаривает со мной как с засыпающим ребенком, кажется, еще немного и чмокнет в лобик. Вытряхивает из пачки сигарету с золотистым ободком и непроизносимым французским названием.

Не видел ее уже три дня. – Щелчок хромированной зажигалки как звон упавшей на тротуар монеты. – Курите?

Запрограммирован на искренность и сердечность. Те двое у меня за спиной прячут глаза за темными стеклами очков, его же – большие, слегка влажные, карие – излучают доверие и участие. Как и голос. Прическа молодящегося актера, рассчитывающего на успех у женщин, волосы гладко зачесаны назад. На нем приталенный пиджак темно-синего, как крылышки у жука, цвета, и мои глаза ощущают тонкую и нежную, будто горло неоперившегося птенца, структуру ткани. Сегодня он распространяет вокруг себя аромат мятных пастилок, сигарет и дорогого лосьона.

Змейка дыма собирается у него над головой в облачко. Облачко рассеивается, достигает меня, и запах бьет в нос.

Нет. – Надо быть вежливым, вспоминаю я и добавляю: – Спасибо, я не курю.

Я и не предлагаю. Как говорится, пока не проглотишь, не вспомнишь, что жевал. Я пока присматриваюсь. Так что? Помните, как курили? Может, уснули после пары затяжек?

Качаю головой – больно. Кожа натягивается и скребет по черепу.

Вы ведь намеренно это сделали. Заметали следы? Цепь размыкается на выдохе. Дым вверху съеживается

в клубок паутины. Мошка подслушивает. Слышу, как течет кровь в венах.

Вы хотя бы понимаете, почему я с вами разговариваю? Мысли есть?

Кое-что. – Кровь в ушах стучит громче и громче. Кажется, стошнит. – Кто вы?

Будем знакомиться, детектив Николас Энслингер. Длины цепи хватает ровно на то, чтобы дотянуться до

протянутой руки, заключенной в оболочку из какого-то синтетического полимера, имитирующего мою собственную кожу.

Можете называть меня просто детективом. Итак, что вы помните?

Я помню пожар, но не помню, чтобы что-то поджигал.

Не помню… – повторяет он. – Это я уже слышал. – Карие глаза неотрывно и не мигая смотрят на меня. Сырой сквозняк разворачивает ленту сигаретного дыма, и она обвивает мою голову.

Предлагаю начать с пауков. Сколько вы их создали и сколько их еще осталось?

Интересно, если он принимает меня за Создателя, то почему считает, что Бога можно приковать к каталке и вытащить под свет прожектора?

А если я скажу вам, – он подается вперед, – что мы нашли галактику?

Все верно, я – Создатель. Память наконец возвращается. Тьма и свет, потопы, семь дней творения и ангелы, грызущиеся за право быть поближе к Творцу. В какой-то момент я вышел из себя, разозлился, наслал на землю громы и молнии и поубивал моих драгоценных динозавров. А ведь говорил: договаривайтесь, сотрудничайте, учитесь компромиссу. После утконоса махнул рукой, распустил комиссию и дальше занимался сольными проектами. Как результат – недовольство, разобщенность, перманентный организационный разлад.

Энслингер открывает записную книжечку и начинает читать:

«Форд» 1964 года выпуска, двухдверный, с жестким верхом, цвет яблочно-красный, модель «Гэлакси 500», зарегистрирован на имя Эрика Эшуорта. Восстановлен полностью, если не считать выбитого заднего стекла и обгоревшей краски. – Он закрывает блокнот. – Веселенькая поездка.

Значит, я все-таки не Бог. Я – Эрик Эшуорт. Память возвращается.

Нет, не возвращается.

В голове темнеет. Из мрака выползают жуки. Я прищуриваюсь, вглядываясь в темноту. Помню, как хрустнуло, когда Бог расколол небеса и потряс землю. Помню поднимающийся из пылающего дома огненный шар. Ногти плавятся как кусочки серебристого воска. Балки и кровельная плитка падают в кучу пылающей пыли, и земля выплевывает их в воздух. С неба прямо на меня катится раскаленный до красноты булыжник. Я бегу, задыхаясь, отхаркивая пауков и светлячков, упрямо карабкающихся вверх по стенкам горла. Сверху вот-вот посыплются жуки. Бронированные насекомые с полированными, углеродистыми головами и громадными глазами, блестящими, как черная ртуть, и способными видеть в темноте.

В пустоте – одинокая телефонная будка. За пустотой – тьма. Невидимый рой вгрызается в спину, буравит кожу. Я кричу в трубку. Я взываю о помощи из телефонной будки, стоящей посреди пустоты. Оборачиваюсь – на меня наступает шестифутовый пучеглазый штурмовик-богомол, облаченный в бронированные доспехи. Бью его тяжелой пластиковой трубкой между глаз, пока он не успел слопать меня и узнать все, что знаю я.

Для Энслингера это полная бессмыслица, для меня – полнейшая.

Ваша машина была единственной припаркованной у того дома, от которого, к сожалению, ничего не осталось. Вы напали на патрульного полицейского, обнаружившего вас у заброшенной автозаправки, где вы разговаривали по отключенному телефону. От места пожара до бензоколонки примерно час пешком. Ночь была холодная, так что вы вполне могли умереть от переохлаждения.

Я убил жука. – Кожа под повязками горит. Я как будто вижу маслянисто-черные волдыри и клочки отшелушившейся, словно краска на стенах, здоровой кожи.

Обрывки памяти складываются в целое. Вот оно, есть. Нет, они снова разваливаются. Я шевелю большим пальцем, потом вспоминаю, как это делается. Есть, вспомнил. Проигрываю произошедшее в обратном порядке. Секунда за секундой. Секунды складываются в целые минуты, куски часов. Я нанизываю мгновения одно на другое, скрепляю их в хрупкую конструкцию.

Мои руки и ноги привязаны к кровати, окруженной мешочками, трубочками и попискивающими ящичками. Машина в белом дает мне пососать ледяных чипсов и говорит, что я буду в порядке. Говорит, что они срезают кожу с ног и пришивают на спину. Другая машина в белом задает вопросы и показывает фотографии, чтобы я мог сочинить для них историю. Я рисую картинки, решаю паззлы и писаю в баночки. Машина дает мне блокнот. Если я буду записывать, что помню, это поможет вернуть память. Первая машина втыкает в одну из трубочек шприц. Жидкость проползает от мешочка до локтевого сгиба, но там ничего нет, кроме приклеенного липучкой клочка ваты. Мои руки скованы наручниками и висят под металлическим столиком. Напротив сидит Энслингер.

Мозг пытается запустить нервы. Наномолнии испепеляют гнездо памяти, дроны валятся на спину, беспомощно суча лапками.

Мы могли бы допросить вас с пристрастием, – говорит Энслингер. – Сыграть в хорошего и плохого полицейского. Обычная процедура, верно? Но это не мой стиль. Да и вы не в лучшей форме. Отдохните немного, а потом мы еще потолкуем.

Энслингер тушит сигарету.

Знаете, я ведь уже давно вас разыскиваю. Вас или кого-то вроде вас. Откровенно говоря, начал подумывать, что вы вымышленный персонаж. Что-то вроде городской легенды. Не поймите неправильно, но я даже рад, что наконец-то с вами познакомился.

Глава 2.

Меня окружает выбеленная белизна. Белизна, в которой нет теней. От пальцев до стен может быть как три фута, так и все тридцать. Первый инстинкт говорит, что я в Аду. Второй подсказывает, что я пришелся не по вкусу Дьяволу. Третий твердит, что может найти себе клиента получше. Слова вылетают из него как пули из пулемета. Похоже, разоряется уже не первый час, не обращая внимания, что я все это время пребывал в коме.

Без меня о деле не говорить. Ни с кем. Точка. Ни с полицейскими, ни с Энслингером, ни с кем. Если кто-то из врачей задает вам вопрос, не касающийся напрямую темы вашего лечения, держите рот на замке. То же относится к сестрам и сиделкам. К ним особенно. Пока вы здесь, вы не должны ни с кем разговаривать. Когда выйдете, тоже. Любой, кто с вами заговорит, может быть вызван в суд в качестве свидетеля. Что еще хуже, любой из них может быть информатором или даже работающим под прикрытием агентом. Вам понятно? Я достаточно ясно выражаюсь?

Он трещит и трещит без умолку, не делая пауз, не переводя дыхания, не дожидаясь моего ответа.

Вы утверждаете, что ничего не помните, а потому, как только и если начнете говорить, прокуратура предъявит вам обвинение в выборочном умолчании и медленно, но верно выпотрошит вас перед присяжными. Вы знаете, что они уже пытались вынудить вас отказаться от адвоката?

Нет. – Стараюсь удержать его слова, собрать их в какое-то целое, но они нагромождаются слишком быстро, и старые секунды рушатся под весом новых.

Так вот, пытались. Но вы оказались не в состоянии поставить подпись, не говоря уж о том, чтобы вспомнить, как расписываетесь. Могло быть и хуже. Итак, запомните, никаких разговоров о вашем деле. Ни с кем. Запомните?

Да.

Повторите.

Я запомню.

Запомните что?

Я не должен ни с кем говорить о своем деле без вас. О своем деле. У меня есть дело. Я пролетел на красный

свет, или меня схватили с отрубленной головой в бумажном пакете. Спрашивать боюсь.

Мы заявили о нежелании оспаривать обвинение. Судья установил сумму залога в пятьдесят тысяч долларов за нападение на патрульного полицейского. Сейчас этим вопросом занимается поручитель. Он мне кое-чем обязан, а иначе бы вы остались здесь, поскольку у вас нет ни кредитки, ни финансовых гарантий. Вас выпустят во второй половине дня.

То есть в суде я уже побывал.

Да. – Он сжимает челюсти, словно готовится меня ударить. – Мы с вами уже встречались, и я еще тогда настоятельно посоветовал держать рот на замке, о чем вы сразу же позабыли. Слышал, у вас тут побывал детектив Энслингер.

Энслингер… Да, верно. Я еще принял полицейских за роботов. – В ушах шумит кровь. – Хороший человек. Мне понравился.

А вот этого не нужно. Он не должен вам нравиться. И прекратите меня перебивать. Да, новость не из приятных. Окружной прокурор несомненно постарается убедить большое жюри, что это вы занимались производством той дряни, которой сами и перебрали. Некая комбинация метамфетамина и ЛСД. В больнице говорят, что вас едва откачали, а в долговременном плане ваше здоровье никто не гарантирует. Знаете, что такое «светляк»?

Жук. Он светится в темноте и выбрасывает яд, когда его раскусываешь.

Неверно. Я имею в виду наркотик, ставший за последний год весьма популярным в Лос-Анджелесе и распространившийся по всему побережью. В полиции полагают, это ваших рук дело.

Последнее предложение повисает между нами в воздухе. Расчет на то, что я клюну на наживку, но я не поддаюсь. Он закатывает глаза и продолжает:

Им удалось связать вас с взорвавшейся лабораторией. Люди Энслингера прошлись по пепелищу частым гребнем. Полагаю, окружному прокурору будет что показать большому жюри. Список вещественных доказательств я получу, но не раньше чем через четыре-пять дней, а до тех пор нам остается только гадать, что у них есть на вас. В любом случае можно почти со стопроцентной гарантией предположить, что присяжные вынесут обвинительный приговор, а это означает, что после суда вы вернетесь в тюрьму. Ну, теперь вам есть что сказать?

Нечего. Поверьте, я совершенно ничего не помню.

Кто такая Дезире?

Твое имя бьет, как стрела. Я цепенею. Мысли останавливаются.

Не знаю.

Вы постоянно повторяете это имя. Должен сказать, помощи от вас немного. – Он берет в руки какой-то листок и читает: – «Дезире. Будь ты проклята, Дезире». – Смотрит на меня. – Ну, вспомнили что-нибудь?

Пульс учащается. Под пересаженной кожей как будто шевелятся, копошатся, пробиваясь наружу, сотни личинок. Жутко хочется почесаться, но я только смотрю на повязки – ничего не поделаешь, надо ждать, пока рубцы заживут.

Ладно. У вас неделя или около того, – говорит он, убирая листок в папку. – Лучший вариант – пойти на сотрудничество со следствием. Я должен передать им как можно больше информации: на кого вы работали, ваши дистрибьюторы, поставщики и все прочее. В противном случае готовьтесь к тому, чтобы провести в таком вот окружении ближайшие лет двадцать. Если мы не пойдем на сотрудничество до суда, то после его начала вам уже ничто не поможет. – Он поднимается. – Буду на связи.

Подождите, – говорю я и останавливаюсь. Мысли вспархивают, кружатся у лампы под потолком, потом медленно возвращаются в голову. – Когда выпустят, куда мне идти?

Он молчит. Я опускаю глаза. Рассматриваю повязку на предплечье. Бинты на спине промокли – через них постоянно что-то сочится. На мгновение я забываю, что кроме меня в камере есть кто-то еще.

Я что, похож на агента из бюро путешествий? – Он наклоняется вперед и смотрит мне в лицо. – У меня на кармашке бэджик? Или, может, вы видите на стене постер с рекламой отдыха на Карибских островах?

Он не говорит – лает, так что я не успеваю вставить ни слова. Качать головой больно, поэтому я снова опускаю глаза.

У вас была при себе немалая сумма наличными. Деньги вам вернут. Какое-то время протянете, если не будете сильно шиковать. У вас впереди пять дней свободы – гуляйте.

Он стучит в дверь – от этого звука меня бросает в дрожь. Где-то звенит звонок. Дверь открывается.

У вас моя карточка, – говорит он, поднимаясь со стула. – Морелл. Раз уж вы не спрашиваете, Морелл – это я. В будущем будьте осторожнее. Проверяйте, с кем разговариваете. Когда устроитесь где-нибудь, позвоните мне.

Охранник захлопывает дверь, и сердце на мгновение замирает. Шаги Морелла исчезают в шуме звонков и стуке дверей. В голове как будто жужжат электрические мухи, слетающиеся на пульсирующие огоньки памяти. Они неутомимы и упрямы, но я знаю, что если дам им исчерпать запас сил, выработать ресурс и свалиться на пол, то, может быть, обнаружу в разбросанных чешуйках некое скрытое, зашифрованное послание. Час или больше я смотрю на руки, стараясь определить свой возраст. Если стальное зеркало над туалетом не врет, я представляю собой человеческую кляксу. Отражение – расплывчатые очертания ничем не примечательного лица.

Удар дубинкой о дверь камеры. Я вздрагиваю и судорожно поворачиваю голову. Через находящееся на уровне пояса отверстие протискивается бумажный поднос в целлофане. На нем четыре рыбные палочки, пластиковая чашечка с фруктами и пакетик сока комнатной температуры. Сдираю целлофановую упаковку – в лицо бьет неприятный запах. Так пахнет летом полный мусоровоз, если подойти к нему сзади. Проглатываю рыбные палочки и, уткнувшись носом в локоть, пережидаю рвотный импульс. Печенье и теплый сок действуют на желудок успокаивающе.

Я смотрю на белые стены и пытаюсь вспомнить, чем занимался до того, как мы с белой цементной стеной стали играть в эти бесконечно долгие гляделки. Я заношу в журнал то, что удается вспомнить, и надеюсь набольшее.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Едва я увидел ее, я понял, это она icon«Пламенное сердце» Переведено специально для группы «Академия вампиров» вконтакте
Не стану лгать. Когда я вошел комнату и увидел свою девушку, читающую детские книги, мое сердце едва не остановилось

Едва я увидел ее, я понял, это она iconКнига для учащихся 5 8 классов © Издательство «Просвещение»
Смотрите ли телевизор, слушаете ли радиоприемник, пользуетесь ли проигрывателем — всюду «работает» электроника. Это она «рисует»...

Едва я увидел ее, я понял, это она iconДень начинался с того что Киска повела Дадли на Экскурсию оружий...
Экскурсию оружий и других предметов Дадли увидел тостер взглянул на него с изумлением и сказал: «а это что?» а Киска сказала: «это...

Едва я увидел ее, я понял, это она iconВы знаете, Уотсон, я хотя и врач, но я, как видите, не посвящаю сайт...
И кто давно на сайте, тот знает, что иногда Холмс медицинских вопросов касается. Кто понял их, тот понял, а нам надо идти дальше...

Едва я увидел ее, я понял, это она iconДеннис Лихэйн Святыня Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга...
«шевроле» 82-го года выпуска; после таких непомерных расходов того, что остается у них, едва-едва хватает на поездку в Арубу

Едва я увидел ее, я понял, это она iconПоэт стоял возле моста и смотрел на приближающуюся мо-лодую женщину....
Движения — уверенными и грациозными. Но в ее лице и фигуре было нечто, сразу напомнившее ему девушку, в которую когда-то он был без...

Едва я увидел ее, я понял, это она iconАнисовая водка. Сегодня анисовые водки производят едва ли не повсеместно:...
Коронный номер: анисовая водка. Сегодня анисовые водки производят едва ли не повсеместно: в Турции – это «раки», в Греции – «узо»,...

Едва я увидел ее, я понял, это она iconАбсолют, Творец, Создатель
Создатель, Бог, наконец, это безконечный океан мыслящей энергии, но это неосязаемая пустота. Пустота не может себя ощущать, она может...

Едва я увидел ее, я понял, это она iconС этой минуты, когда гаснет день и вступает в свои права багровый...
Жара была невыносимой Мы шли по неровной почве; на нее никогда не ступала нога человека; она едва лишь зародилась, она лишь недавно...

Едва я увидел ее, я понял, это она iconПервая
Я не могу сказать, откуда пришла эта мысль. Как она родилась – это тайна для меня, и всё же она есть, она, словно вирус, проникает...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов