Мишель Фейбер Побудь в моей шкуре




НазваниеМишель Фейбер Побудь в моей шкуре
страница5/26
Дата публикации30.01.2014
Размер3.45 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

* * *
– Итак, – сказала она, – что вам нужно в Турсо?

– Не знаю, – ответил он. – Возможно, что ровным счетом ничего.

Только теперь она заметила, какая у него великолепная фигура. Обманчиво худощавая, но на самом деле необычайно мускулистая. Он, наверное, смог бы бежать следом за медленно едущей машиной целую милю.

– И что вы будете делать в этом случае? – спросила она.

Он скорчил гримасу, которая, как догадалась Иссверли, у представителей его народа означала то же самое, что у британцев – пожатие плечами.

– Я еду туда, потому что я там никогда не был, объяснил он.

Подобная перспектива, судя по всему, казалась ему одновременно и скучной, и захватывающе интересной. Густые светлые брови нависали над его бледно‑голубыми глазами, словно два снеговых облака.

– Вы хотите пересечь всю страну? – подсказала Иссерли.

– Да. – Это утверждение в его устах прозвучало подчеркнуто твердо и решительно, словно произнести его было равноценно восхождению на небольшую гору, для которого требовалось определенное усилие, но при этом не надменно. – Я стартовал в Лондоне десять дней тому назад.

– Путешествуете в одиночку?

– Да.

– Впервые?

– В детстве я объездил всю Европу вместе с претками (последнее слово было первым в его речи, которое Иссерли не сразу поняла, – в основном его английский был весьма неплох). – Но тогда я видел все глазами моих претков. Теперь я хочу увидеть все своими собственными глазами.

Он нервно взглянул на Иссерли, словно внезапно осознал, что подобная откровенность нелепа, когда говоришь с незнакомцем.

– А ваши родители понимают вас? – поинтересовалась Иссерли. Отыскав к нему подход, она позволила себе расслабиться и слегка вдавить педаль газа.

– Надеюсь, что да, – ответил он, слегка нахмурившись.

Хотя было очень соблазнительно продолжать тянуть за эту пуповину, чтобы добраться наконец до того самого пупка, к которому она прикреплена, Иссерли поняла, что пассажир рассказал ей о своих «претках» ровно столько, сколько считал нужным, и дальнейшая настойчивость ни к чему не приведет. Вместо этого она спросила, откуда он приехал.

– Из Германии, – ответил автостопщик, вновь поглядев на нее так нервно, словно боялся, что она безо всякого предупреждения набросится на него. Иссерли решила, что он успокоится, если она проявит в беседе ту же основательность подхода, которая, судя по всему, была присуща ему самому.

– По вашим впечатлениям, в каких отношениях наша страна более всего отличается от вашей?

Немец обдумывал ответ в течение полутора минут. Бесконечные черные поля, испещренные бледными пятнами пасущихся коров, проплывали по обеим сторонам дороги. В огне фар мелькнула табличка, изображавшая стилизованное лохнесское чудовище, сложенное из трех фрагментов.

– Британцам, – изрек наконец автостопщик, – все равно, что о них думают другие.

Иссерли на какое‑то время задумалась. Она не могла понять, то ли он считает, что британское равнодушие к мнению окружающих свидетельствует об их внушающей зависть уверенности в себе, то ли является признаком достойной сожаления ограниченности, характерной для островитян. В конце концов Иссерли заключила, что подобная двусмысленность вполне могла быть преднамеренной.

Ночь упала на мир. Скосив глаза, Иссерли восхитилась профилем пассажира, выхваченным из темноты тусклым отсветом от фар и габаритных огней мчащихся по шоссе автомобилей.

– Вы останавливались в гостях у знакомых или ночевали в гостиницах? – спросила она.

– В основном в студенческих общежитиях, – ответил немец с небольшой задержкой, словно в интересах истины ему требовалось основательно порыться в памяти. – Только однажды в Уэльсе я познакомился с семьей, которая попросила меня погостить у них пару дней.

– Как любезно с их стороны, – пробормотала Иссерли, увидев в отдалении мерцающие огни Кессокского моста. – Они ждут вас на обратном пути?

– Нет. Пожалуй, что нет, – сказал он, вновь с таким видом, словно, произнося это, совершал восхождение на небольшую, но очень крутую гору. – Похоже, я… похоже, я слегка их обидел. Впрочем, я не понял – чем. Наверное, в определенных ситуациях мой английский все же недостаточно хорош.

– На мой взгляд, вы говорите просто превосходно. Он вздохнул:

– Возможно, проблема заключается именно в этом. Говори я хуже, англичане бы не ожидали… – Какое‑то время он обдумывал фразу в молчании, прежде чем позволить ей скатиться по склону горы. – Англичане бы не ожидали полного взаимопонимания.

Даже в окружавшем их полумраке Иссерли заметила, как он поежился, потирая свои большие ладони. Возможно, он просто заметил, как часто она дышит, хотя на этот раз – она была в этом уверена – ей удавалось дышать гораздо тише, чем обычно.

– Чем вы занимаетесь у себя в Германии? – спросила она.

– Я учусь… впрочем, это не совсем верно, – поправился он. – Когда я вернусь в Германию, я буду безработным.

– Вы, наверное, живете вместе с родителями? – высказала предположение Иссерли.

– М‑м‑м, – неопределенно промычал он.

– А что вы изучали раньше? Прежде чем закончили институт?

Повисла пауза. Мрачный черный фургон с плохо отрегулированным двигателем обогнал «тойоту», перекрыв ревом глушителя шумное дыхание Иссерли.

– Я его не закончил, – признался наконец автостопщик. – Я бросил его. Можете, если хотите, считать, что я скрываюсь.

– Скрываетесь? – эхом отозвалась Иссерли, подарив ему ободряющую улыбку.

Он печально улыбнулся в ответ.

– Не от правосудия, разумеется, – объяснил он. – От медицины.

– Вы хотите сказать… что вы психически больной? – шепотом предположила Иссерли.

– Нет, но я почти что дипломированный психиатр, что, в сущности, одно и то же. Мои претки думают, что я по‑прежнему учусь в институте. Они послали меня в очень далекий город и платили кучу денег, чтобы я мог учиться там. Они очень хотели, чтобы я стал врачом, специалистом. Я писал им в письмах, что готовлюсь к экзамейнам. На самом деле я пил пиво и читал путеводители по странам мира. А потом решил отправиться путешествовать.

– И что ваши родители думают по этому поводу?

Он вздохнул и опустил глаза.

– Они об этом еще ничего не знают. Я подготавливаю их постепенно. Сначала пара недель между письмами, затем еще пара недель, затем еще больше, чем пара недель. И все время я пишу им, что готовлюсь к экзамейнам. Следующее письмо я пришлю им уже из Германии.

– А ваши друзья? – настаивала Иссерли, – Они‑то знают, что вы отправились путешествовать?

– Друзья у меня были только в Бремене, еще до того, как я поступил в институт. На медицинском факультете у меня были в основном только знакомые, которые все, как один, хотели сдать экзамейны, стать специалистами и ездить на «порше». – Он с озабоченным видом повернулся к Иссерли, которая изо всех сил старалась не выдать свое волнение, и спросил: – С вами все в порядке?

– Да, да, спасибо, – выдохнула она и нажала на рычажок, приводящий в действие иглы с икпатуа.

Поскольку немец сидел к ней боком, Иссерли знала, что он неизбежно должен рухнуть на нее. Она подготовилась к этому, перехватив руль правой рукой, а свободной левой оттолкнув тело от себя, чтобы оно упало в сторону окна. Если все это видел водитель следовавшего за ней автомобиля, то он, скорее всего, решил, что стал свидетелем неудачной попытки поцеловать водителя. Всему свету известно, как опасно целовать водителя во время езды. Иссерли знала об этом еще до того, как научилась водить; она вычитала это вскоре после своего приезда в Шотландию в старинной книге о безопасном вождении для американских подростков. Чтобы понять книгу до конца, ей потребовалось немало времени. Она изучала ее, одновременно прислушиваясь к разговорам, доносившимся из включенного телевизора. Телевизор часто помогает понять такие вещи, какие не в состоянии объяснить ни одна книга – особенно если это книга из магазина для бедных.

Тело автостопщика снова начало наваливаться на нее. И она снова отпихнула его. «Сидя за рулем автомобиля, не стоит предаваться шалостям, нежничанию и прочим обезьяньим радостям», – было написано в той книге. Для того, кто только что приступил к изучению языка, смысл этой фразы мог показаться по меньшей мере загадочным. Но стоило Иссерли чуть‑чуть посмотреть телевизор, как все сразу встало на свои места. Иссерли поняла, что закон дозволяет заниматься в автомобиле чем угодно – включая секс – при условии, что машина никуда не едет.

Подъезжая к повороту, Иссерли включила сигнал. Голова автостопщика ударилась о стекло с глухим стуком.
* * *
Когда она очутилась на ферме, был уже седьмой час. Энсель и еще пара мужчин помогли ей извлечь добычу из «тойоты».

– Какой красавец! – сделал ей комплимент Энсель.

Иссерли устало кивнула. Он всегда произносил одни и те же слова.

Пока мужчины грузили обмякшее тело водселя на поддон, она нырнула обратно в «тойоту», завела двигатель и скрылась в ночной тьме, мечтая поскорее рухнуть в постель, чтобы унять невыносимую боль в спине.
3
На следующее утро Иссерли разбудил редкий гость – солнечный луч.

Обычно она спала не больше нескольких часов, а затем внезапно просыпалась с широко распахнутыми глазами в кромешной тьме и лежала, боясь распрямить закоченевшие мышцы спины, чтобы не испытать снова ту же мучительную, острую, как раскаленная игла, боль.

И вот она проснулась и увидела, что лежит в кровати, залитая золотым сиянием солнца, взошедшего, судя по всему, довольно давно. Стены ее спальни, расположенной на чердаке под остроконечной крышей коттеджа викторианской эпохи, оставались вертикальными только до середины, после чего встречались с крышей и сходились острым углом прямо над головой Иссерли. Сейчас, в солнечном свете, спальня казалась ей шестигранной ячейкой внутри заполненных золотым медом сот. В одно открытое окно было видно ясное голубое небо, в другое – затейливое плетенье ветвей дуба, прогнувшихся под весом свежевыпавшего снега. В воздухе не было ни ветерка; мертвые паучьи сети неподвижно свисали с покрытых пузырящейся краской оконных рам.

Только через пару минут в утренней тишине Иссерли расслышала практически инфразвуковой гул, свидетельствовавший о том, что на ферме продолжается жизнь. Угол, под которым падали солнечные лучи, оказался таким, что основной поток приходился как раз на постель Иссерли, и она, раскинув руки и ноги, немного понежила свою обнаженную кожу в их тепле.

На стенах спальни не висело ничего. Голый пол, старые покоробившиеся некрашеные доски, кривизна которых была видна невооруженным глазом, без помощи ватерпаса. Под одним из окон на полу искрился свежий иней. Из любопытства Иссерли протянула руку за стоявшим на полу стаканом воды и поднесла к глазам. Вода в стакане была жидкой – пока.

Иссерли отпила из стакана, несмотря на то что от ледяной воды ломило зубы. После долгой ночной неподвижности все ее тело занемело; нормальное кровообращение теперь восстановится не раньше, чем она сделает гимнастику.

А пока что Иссерли чувствовала себя такой же холодной и белой, как полярный гусь.

Выпив воды, она вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего завтрака. Перед тем как выехать на трассу, следует запастись энергией. Если она вообще сегодня выедет на трассу…

Я конце концов, кто сказал, что у нее не может быть выходных? Она ведь не рабыня.

Дешевый пластмассовый будильник на каминной полке показывал три минуты десятого. Кроме будильника, в комнате больше не имелось ни единого механизма, если не считать установленного прямо в очаге грязного, обшарпанного портативного телевизора, шнур которого был воткнут в удлинитель, уходивший куда‑то за дверь к розетке на первом этаже.

Иссерли выбралась из постели и попыталась встать на ноги. Не так уж и страшно. В последнее время она манкировала упражнениями, поэтому ее тело стало слегка более неуклюжим и больным, чем обычно. Если постараться, жить можно.

Она подошла к камину и включила телевизор. Она могла смотреть его без очков. На самом деле очки ей вовсе не были нужны – линзы их были изготовлены из толстого оконного стекла, только внешне напоминавшего оптическое. От очков у нее только болели голова и глаза, но на работе ей приходилось носить их постоянно.

По телевизору повар‑водсель объяснял какой‑то бестолковой самке, как правильно жарить почки. Когда у самки задымилась сковорода, она смущенно захихикала. По другому каналу пестрые мохнатые зверушки, которых Иссерли ни разу не видела в реальной жизни, скакали и пели песенку о буквах алфавита. Еще по одному каналу демонстрировался трясущийся миксер, который удерживали чьи‑то руки с ногтями, покрытыми лаком персикового цвета. И, наконец, по последнему каналу показывали мультипликационную хрюшку и мультипликационную курицу, которые летали в космосе на каком‑то странном драндулете с реактивным двигателем. Судя по всему, Иссерли проспала утренний выпуск новостей.

Она выключила телевизор, выпрямилась и встала посреди комнаты, собираясь заняться гимнастикой. Чтобы сделать все упражнения, требовалось немало усилий и терпения, но Иссерли в последнее время запустила себя, и теперь тело давало ей об этом знать. Нужно немедленно привести себя в форму. Боль, которой она мучилась несколько последних дней, была ей совсем ни к чему. Раскисать не имело никакого смысла, разве что, разумеется, в том случае, если у нее действительно возникла извращенная потребность в страдании. Очевидно, для того, чтобы постоянно раскаиваться в содеянном.

А она ни в чем не раскаивалась. Ничуть.

Поэтому Иссерли выгнула спину, покрутила руками, опираясь попеременно то на одну, то на другую ногу, затем встала на цыпочки и вытянула вверх дрожащие руки. В этой позе она стояла, покуда хватало сил. Кончики ее пальцев задевали за сгоревшую электрическую лампочку. Даже растянувшись таким образом, она не могла достать до потолка своей кукольного размера спаленки.

Через пятнадцать минут Иссерли, вспотев от усталости, доковыляла до шифоньера и выбрала одежду – ту же самую, что вчера. Выбор, впрочем, сводился к шести идентичным разного цвета трикотажным майкам с вырезом и двум парам расклешенных брюк из зеленого велюра. А вот ботинок у нее имелась одна‑единственная пара, сделанная на заказ. Ей пришлось шесть раз возвращать их на доработку сапожнику, прежде чем она смогла в них ходить. Ни трусов, ни бюстгальтера она не носила. Ее груди прекрасно стояли и без поддержки. Одной проблемой меньше, если не двумя.
* * *
Иссерли вышла из коттеджа с черного хода и втянула носом воздух. Морской бриз сегодня был особенно пряным. Она решила, что наведается к морю сразу, как позавтракает.

А после прогулки нужно не забыть обязательно принять душ и сменить одежду, на тот случай, если она снова напорется на такого же наблюдательного водселя, как тот, с раковиной в кармане.

Поля вокруг дома были покрыты снегом, сквозь который там и тут пробивалась черная земля, отчего мир казался пышным кексом, покрытым потрескавшейся глазурью. На западном поле крохотные золотистые овечки, заблудившиеся среди белизны, стояли, уткнув морды в снег, скрывавший вожделенную траву. На северном поле гигантская куча турнепса, наваленная на соломенную подстилку, сверкала на солнце, словно гора замороженных вишен. На южном, за коровниками и силосной ямой, виднелись густые рождественские елки Карболлского леса.

Нигде не было ни сельскохозяйственной техники, ни признаков жизни.

Все поля сдавались в аренду местным землевладельцам, которые появлялись на них, только когда наступала пора пахоты, жатвы или стрижки овец. В остальное время поля оставались безлюдными и пустынными, как и стоящие посреди них постройки, постепенно гниющие, ржавеющие и покрывающиеся мхом.

Во времена Гарри Бейли в некоторых коровниках зимовали коровы, но это было еще в ту пору, когда скотоводство приносило прибыль. Теперь от всего местного стада осталось только несколько волов, принадлежавших Маккензи, которые паслись на поле рядом с Кроличьим холмом. На скалах, возле того края фермы Аблах, который граничил с морем, около сотни черномордых овец жевали свой дармовой, крепко просоленный корм. К их счастью, через территорию фермы протекал маленький ручеек, поскольку старые чугунные поилки давно затянулись черными водорослями, похожими на перестоявший шпинат, либо проржавели насквозь.

Да, совершенно очевидно, новый владелец фермы Аблах, в отличие от Гарри Бейли, явно не принадлежал к числу столпов здешнего общества. Аборигены поговаривали, что это какой‑то скандинав – затворник и к тому же сумасшедший. Иссерли знала об этом, потому что, хотя она строго соблюдала запрет и никогда не брала в машину аборигенов, даже автостопщики, подобранные в двадцати милях от поворота на Аблах, заводили порой беседу о ферме. Вероятность случайного совпадения, учитывая низкую плотность населения Северной Шотландии, совершенно исключалась, особенно если принять во внимание тот факт, что Иссерли никогда и никому не говорила, где живет на самом деле.

Но, очевидно, мир этот являлся деревней в гораздо большей степени, чем казалось Иссерли, потому что пару раз в год какой‑нибудь болтливый автостопщик обязательно затрагивал тему иммигрантов и отрицательного влияния, которое они оказывают на традиционный шотландский образ жизни, и в этом контексте обязательно упоминал ферму Аблах. Иссерли делала вид, что ей ничего об этом не известно, выслушивая в очередной раз историю о сумасшедшем скандинаве, который завладел фермой старого Бейли, а затем, вместо того чтобы оборудовать ее по последнему европейскому слову техники и превратить в доходное хозяйство, довел до полного упадка и начал сдавать землю в аренду тем самым фермерам, у которых увел буквально из‑под носа этот лакомый кус.

– Вот вам еще доказательство, – сказал ей как‑то один автостопщик, – что у иностранцев мозги устроены иначе, чем у нас. Вы уж не обижайтесь, пожалуйста.

– А я и не обижаюсь, – отвечала Иссерли, одновременно обдумывая, заслуживает ли данный водсель того, чтобы его доставили в то самое место, о котором он с такой охотой разглагольствует.

– А вы сами откуда приехали? – спрашивал тогда пассажир.

В каждом случае она давала другой ответ. Все зависело оттого, насколько бывалым казался автостопщик. Она говорила, что приехала из бывшего Советского Союза, из Австралии, из Боснии… даже из Скандинавии (разумеется, только в том случае, если к этому времени пассажир не успевал еще сказать какую‑нибудь гадость о владельце фермы Аблах).

Но с течением времени (по крайней мере так казалось Иссерли) тот, кто был ей известен под именем Эссуис, начал постепенно завоевывать скупое уважение местных фермеров. Они постепенно стали называть его не иначе, как мистер Эссуис, и признали за ним право вести все дела, не выходя из большого коттеджа – раза в два больше, чем коттедж Иссерли, – стоявшего в центре участка. В отличие от ее коттеджа, там во всех комнатах имелось электричество, отопление, мебель, ковры, шторы, утварь и всякие безделушки. Иссерли не знала, что Эссуис делал со всеми этими вещами: скорее всего, они были нужны просто для того, чтобы производить впечатление на немногочисленных посетителей.

Иссерли вообще‑то не особенно хорошо знала Эссуиса, хотя он был единственным существом на свете, прошедшим через все то, через что прошла она. Теоретически, им было о чем поговорить, но на деле они избегали друг друга.

Общие страдания, обнаружила Иссерли, далеко не гарантируют взаимной симпатии.

То, что они были различного пола, не играло здесь никакой роли; Иссерли неохотно общалась и с другими мужчинами. Эссуис просто никуда не выходил из большого дома, сидел там и ждал, когда его услуги понадобятся.

Говоря по правде, выйти оттуда он не мог. Для успеха всего дела он, словно добровольный пленник, обязан был оставаться в доме все двадцать четыре часа в сутки, на случай, если неожиданно возникнет ситуация, в которой будет невозможно избежать общения между фермой Аблах и окружающим миром. В прошлом году, например, опрыскиватель, который распылял над полем пестицид, убил отбившуюся от стада овцу. Овца умерла не от яда и не оттого, что попала под колеса механизма: опрыскиватель просто снес ей череп, задев на ходу своей длинной металлической трубой. Мистер Эссуис ловко заключил мировое соглашение между собой, владельцем опрыскивателя, и владельцем овцы, введя в замешательство обоих фермеров тем, что согласился принять на себя полную ответственность за смерть животного, только бы избежать составления всяких неприятных бумажек.

Именно такие поступки и принесли ему почет и уважение в округе, несмотря на иностранное происхождение. Пусть он никогда не появлялся ни на соревнованиях пахарей, ни на кейли1 и все об этом знали, но, возможно, поступал он так вовсе не из равнодушия. Циркулировали всевозможные слухи о деревянной ноге, артрите, раке – рассказывали их неизменно с симпатией к инвалиду. К тому же он гораздо лучше большинства зажиточных чужеземцев понимал, какие тяжелые времена наступили для местных фермеров, и регулярно соглашался брать арендную плату соломой или продуктами вместо денег. Хотя Гарри Бейли и был столпом общества, когда дело доходило до арендного договора, большего кровососа следовало еще поискать. Что же касается Эссуиса, то одно тихо сказанное им в телефон слово значило больше, чем любая бумажка с подписью и печатью. А что до его яростной борьбы с наглыми туристами, во имя которой он огородил весь свой участок колючей проволокой и грозными табличками с надписями, – так бог ему в помощь! А то превратили шотландские горы в публичный парк!

Иссерли вышла на главную дорожку и посмотрела в сторону дома Эссуиса. Она вздохнула с облегчением, подумав, что может позволить себе хоть ненадолго походить без очков. В большом доме во всех окнах горел свет, но сквозь задернутые шторами и помутневшие от влаги стекла ничего не было видно. Эссуис мог находиться в любой из комнат.

Иссерли ужасно нравилось, как хрустит свежий снегу нее под ногами. Стоило только представить себе все эти водяные пары, которые испаряются, собираются в облака и падают обратно на землю, как ее охватывало восхищение. Она здесь уже так давно, но ей по‑прежнему трудно в это поверить! Потрясающее в своей бессмысленной расточительности природное явление! Но вот он, снег, лежит перед ней, такой мягкий и пушистый, такой чистый, что хоть ешь его. Иссерли зачерпнула ладошкой снег с земли и проглотила. Непередаваемое ощущение.

Она подошла к самому большому коровнику, который находился в лучшем состоянии, чем все остальные. Потрескавшуюся черепичную крышу перестлали кровельным железом, дырки в стенах, образованные выпавшими камнями, замазали цементом. В результате коровник стал походить не столько на здание, сколько на стоящую посреди полей гигантскую коробку, но все эти эстетические жертвы были продиктованы суровой необходимостью. Здание должно было обеспечивать полную защиту от стихии и от любопытных взглядов посторонних. Ибо оно хранило в себе главный секрет – тот, который был скрыт под землей.

Иссерли подошла к алюминиевой двери и нажала на кнопку звонка, расположенную под металлическими табличками с надписями «ОПАСНЫЕ ВЕЩЕСТВА» и «ПОСТОРОННИМ ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН», Еще одна предупреждающая табличка висела на самой двери – это было стилизованное изображение черепа со скрещенными костями.

Затрещал динамик интеркома. Иссерли наклонилась к решетке, почти коснувшись губами металла, и прошептала:

– Иссерли.

Дверь откатилась в сторону, и Иссерли вошла внутрь.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Похожие:

Мишель Фейбер Побудь в моей шкуре iconМефодий Буслаев. Книга Семи Дорог Препятствий не миновать, но имея...
Препятствий не миновать, но имея в себе опору, он, хоть с трудом, преодолел бы их. Побудь он весь день в этом преодолении, на другой...

Мишель Фейбер Побудь в моей шкуре iconМишель Фуко Археология знания Мишель Фуко Археология знания Об
Фуко кроме прочего, а может быть и прежде всего, способом «разотождествления», или говоря его языком: «открепления» от всяких «временных»...

Мишель Фейбер Побудь в моей шкуре iconСесилия Ахерн Время моей Жизни Scan: Ronja Rovardotter; ocr&SpellCheck:...
«Время моей Жизни» – девятый супербестселлер звезды любовного романа Сесилии Ахерн

Мишель Фейбер Побудь в моей шкуре iconКнига Семи Дорог
Препятствий не миновать, но имея в себе опору, он, хоть с трудом, преодолел бы их. Побудь он весь день в этом преодолении, на другой...

Мишель Фейбер Побудь в моей шкуре iconМефодий Буслаев Книга Семи Дорог
Препятствий не миновать, но имея в себе опору, он, хоть с трудом, преодолел бы их. Побудь он весь день в этом преодолении, на другой...

Мишель Фейбер Побудь в моей шкуре iconВопросы СтудЕнт – 2013
Упорядоченные и повторяющиеся структуры в биологических системах (полоски на шкуре тигра или зебры, спирально закрученные раковины...

Мишель Фейбер Побудь в моей шкуре iconДжованни Казанова История моей жизни
«История моей жизни» Казановы — культурный памятник исторической и художественной ценности. Это замечательное литературное творение,...

Мишель Фейбер Побудь в моей шкуре iconДмитрий Емец Мефодий Буслаев. Книга Семи Дорог
Препятствий не миновать, но имея в себе опору, он, хоть с трудом, преодолел бы их. Побудь он весь день в этом преодолении, на другой...

Мишель Фейбер Побудь в моей шкуре iconЛолита Исповедь Светлокожего Вдовца Посвящается моей жене Предисловие
Любопытствующие могут найти сведения об убийстве, совершённом «Г. Г.», в газетах за сентябрь—октябрь 1952 г.; его причины и цель...

Мишель Фейбер Побудь в моей шкуре iconБерлиин -руан Мон-Сен-Мишель – Сан-Мало –Брест-Карнак-Нант-Шинон -шартр-Париж –Реймс- аахен

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов