Стивен Кинг Стрелок Темная Башня 1




НазваниеСтивен Кинг Стрелок Темная Башня 1
страница6/14
Дата публикации13.02.2014
Размер2.09 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
Глава 18
Ему показалось, что Браун уснул. Угли в очаге едва тлели, а ворон, Золтан, засунул голову под крыло.

Он уже собирался встать и постелить себе в уголке, как вдруг Браун сказал:

— Ну вот. Ты рассказал мне все. Теперь тебе легче?

Стрелок невольно вздрогнул.

— А с чего ты решил, что мне плохо?

— Ты — человек. Ты так сказал. Что ты — не демон. Или ты, может, солгал?

— Я не лгал. — В душе шевельнулось какое-то странное недовольство. Ему нравился Браун. Действительно нравился. Он ни в чем не солгал ему. — А кто ты, Браун? То есть, на самом деле.

— Просто я, — невозмутимо ответил тот. — Почему ты во всем ищешь какой-то подвох?

Молча стрелок закурил.

— Сдается мне, ты уже совсем близко к этому своему человеку в черном, — продолжал Браун. — Он отчаялся?

— Я не знаю.

— А ты?

— Еще нет, — отозвался стрелок, взглянув на Брауна с неким намеком на вызов. — Я делаю, что должен.

— Тогда все в порядке, — вымолвил Браун, повернулся на другой бок и уснул.
Глава 19
Утром Браун накормил его и отправил в дорогу. При дневном свете выглядел он как-то даже нелепо: со своей впалой грудью, сожженной на солнце, выпирающими ключицами и копной вьющихся рыжих волос. Ворон пристроился у него на плече.

— А куда мула? — спросил стрелок.

— Я его съем, — сказал Браун.

— О'кей.

Браун протянул руку, и стрелок подал ее. Поселенец кивнул головой в сторону юга.

— Добрый путь.

— Благодарствую.

Они кивнули друг другу, и стрелок пошел прочь, увешанный револьверами и бурдюками с водой. Только раз он оглянулся. Браун с остервенением копался на своей маленькой кукурузной делянке. Ворон сидел, как горгулья, на низенькой крыше землянки.
Глава 20
Костер догорел. Звезды уже бледнели. Ветер так и не угомонился. Стрелок перевернулся во сне и снова затих. Ему снился сон — сон про жажду. В темноте было не видно гор. Ощущение вины притупилось. Пустыня выжгла его. Он не думал уже о вине, зато стал все чаще и чаще думать о Корте, который научил его стрелять. Корт умел отличить белое от черного.

Он снова зашевелился и проснулся. Прищурился на погасший костер, чей узор наложился теперь на другой — более геометрически правильный. Он был романтиком. Он это знал. И трясся ревниво над этим знанием.

Это, само собой, вновь привело его к мыслям о Корте. Он не знал, где сейчас Корт. Мир изменился. Мир сдвинулся с места.

Стрелок закинул дорожный мешок за плечо и двинулся дальше.
^ ДОРОЖНАЯ СТАНЦИЯ
Глава 1
Весь день у него в голове крутился один детский стишок — эти сводящие с ума строчки, которые привязываются к тебе и никак не желают отстать, маячат, насмехаясь, у самого края сознания и корчат рожи твоему рациональному существу. Стишок такой:
^ Дождь в Испании идет,

Скоро все водой зальет,

Только ты ему позволь.

Радость есть, но есть и боль.

Ну а дождик, знай, идет —

Скоро все водой зальет.

Мир дурашливый и важный,

Мир изменится однажды.

Мир прекрасный, мир постылый,

Все останется, как было.

Хоть ты умник, хоть балбес —

Дождь в Испании льет с небес.

Что такое, в самом деле:

Полюбить — так еле-еле,

Но зато всегда готовы

Заковать себя в оковы.

Дождик выбился из сил —

Всю Испанию размыл.
Он даже знал, почему у него в голове всплыл именно этот стишок. В последнее время ему часто снился один и тот же сон: его комната в замке и мама, которая пела ему эту песню, когда он, серьезный и важный, лежал у себя в кроватке у окна с разноцветными стеклами. Она пела ему не на ночь, потому что все мальчики, рожденные для Высокого Слога, даже совсем-совсем маленькие, должны встречать тьму один на один. Она пела ему только во время дневного сна, и он до сих пор еще помнил тяжелый, серый свет дождливого дня, дрожащий на цветных квадратиках стеганого покрывала. Он до сих пор еще явственно ощущал прохладу той детской и тяжелое тепло одеял, свою любовь к маме, ее алые губы, ее голос и простую привязчивую мелодию незатейливой песенки, может быть, чуть-чуть бессмысленной.

И вот теперь эта песня вернулась, вместе с колючим зноем, и завертелась у него в голове бесконечным, сводящим с ума повтором. Вода у него давно кончилась. Он не строил иллюзий насчет своих шансов выжить. Он — готовый мертвец. Он и не думал, что может дойти до такого. Он был подавлен. С полудня он уже не смотрел вперед — плелся, уныло глядя себе под ноги. Даже бес-трава, чахлая, желтая, росла здесь что-то совсем уж вяло. Местами ровная сланцевая поверхность повыветрилась, обратившись россыпью мелких камешков. Горы не стали ближе, хотя, ни много — ни мало, шестнадцать дней миновало с тех пор, как он покинул жилище последнего поселенца на краю пустыни, скромную хижину совсем молодого еще человека, полоумного, но рассуждавшего вполне здраво. Кажется, у него был ворон, припомнил стрелок, но не сумел вспомнить имени птицы.

Он тупо глядел на свои ноги, как они поднимаются и печатают шаги. Слушал рифмованную чепуху, звенящую у него в голове, потихонечку обращающуюся в какую-то жалкую путаницу, и все думал, когда же он все-таки упадет. В первый раз. Он совсем не хотел падать, пусть даже здесь нет никого и никто не увидит его позора. Все дело в собственной гордости. Каждый стрелок знает, что такое гордость — эта незримая кость, не дающая шее согнуться.

Внезапно он остановился и вскинул голову. В голове зашумело, и на мгновение стрелку показалось, что все его тело куда-то плывет. Смутно, точно во сне, на горизонте маячили горы. Но там, впереди, было что-то еще — другое. Гораздо ближе. Всего-то, может быть, милях в пяти. Он прищурился, но сияние солнца слепило глаза, воспаленные от песка и зноя. Он тряхнул головой и пошел вперед. Стишок по-прежнему гудел в голове, повторяясь опять и опять. Где-то через час он упал и ободрал себе руки. Глазам не веря, смотрел он на капельки крови, проступившие на шелушащейся коже. Кровь не свернулась. Она казалась исполненной странной безмолвной жизни. Почти такой же самодовольной, как эта пустыня. Слепая ненависть вдруг охватила его. Он с отвращением стряхнул алые капли. Самодовольной? А почему бы и нет? Кровь не томится жаждой. Ей служат исправно, крови. Приносят ей жертву. Кровавую жертву. Все, что требуется от нее — это течь… и течь… и течь.

Он смотрел, как алые капли упали на твердый сланец, как земля поглотила их со сверхъестественной, жуткой скоростью. Как тебе это нравится, кровь? Как тебе это нравится?

На кого ты оставил нас, Господи.

Он поднялся, прижимая руки к груди. То, что он видел раньше издалека, оказалось почти перед ним. Стрелок издал хриплый испуганный вскрик — точно карканье ворона, заглушенное пылью. Здание. Нет — целых два здания, окруженных поваленною оградой. Древесина казалась старой и хрупкой, едва ли не призрачной: дерево, обращающееся в песок. Одно из зданий когда-то служило конюшней и до сих пор еще сохранило ее безошибочные очертания. Второе являло собой жилой дом или, может быть, постоялый двор. Промежуточная станция для рейсовых экипажей. Ветхий песчаный домик (за столько лет ветер покрыл древесину панцирем из песка, и теперь дом походил на замок, слепленный на морском берегу из сырого песка, высушенный и закаленный солнцем — вполне пригодный для временного проживания) отбрасывал тоненькую полоску тени. Кто-то сидел там, в тени, прислонившись к стене. Казалось, стена прогнулась под тяжестью его веса.

Стало быть, он. Наконец. Человек в черном.

Стрелок замер на месте, прижимая руки к груди. Вытаращился во все глаза, даже не сознавая своей напыщенной позы. Но вместо трепещущего возбуждения, которого он ожидал (или, может быть, страха; или благоговения), он вообще ничего не почувствовал, кроме какого-то тусклого, атавистического ощущения вины из-за внезапной, клокочущей ненависти к собственной крови, только что обуявшей его, да бесконечного звона той детской песенки:
…дождь в Испании идет…
Он шагнул вперед, вынимая на ходу револьвер.
…скоро все водой зальет.
Последнюю четверть мили он преодолел бегом, не пытаясь укрыться: здесь не за чем было укрыться. Негде спрятаться. Его короткая тень неслась с ним наперегонки. Он не знал, что лицо его давно обратилась в серую, мертвенную маску истощения с застывшей на нею ухмылкой. Он не воспринимал вообще ничего — только фигуру в тени. До самой последней минуты ему даже в голову не приходило, что человек в тени здания может быть мертв.

Он выбил ногою одну из покосившихся досок забора — она переломилась пополам, издав странный, едва ли не извиняющийся звук — и, нацеливая на ходу револьвер, промчался по пустынному двору, залитому светом слепящего солнца.

— Ты у меня под прицелом! Ты у меня…

Фигура беспокойно зашевелилась и поднялась, выпрямившись в полный рост. Стрелок подумал еще: Боже мой, от него же почти ничего не осталось… что с ним случилось? — потому что человек в черном стал ниже на добрых два фута, а его волосы побелели.

Стрелок замер на месте, пораженный, недоумевающий. В голове у него гудело. Сердце бешено колотилось в груди. Я умираю — подумал он — прямо здесь…

Он набрал в легкие раскаленного добела воздуха и склонил голову, а когда, через мгновение, поднял глаза, то увидел не человека в черном, а мальчишку со светлыми выгоревшими волосами, который смотрел на него как будто безо всякого интереса. Стрелок тупо уставился на него и тряхнул головой, как бы отрицая реальность происходящего. Но отказ его верить глазам своим не затронул мальчишку. Он никуда не пропал. Он был здесь — в синих джинсах с заплаткою на колене и в простой коричневой рубашке из какого-то грубого материала.

Стрелок снова потряс головой и зашагал по направлению к конюшне, не выпуская из руки револьвер. Он до сих пор еще не собрался с мыслями. В голове все плыло. Там нарастала громадная боль — тупая, пульсирующая.

Внутри конюшни было темно, тихо и невыносимо жарко. Стрелок огляделся, вытаращив воспаленные глаза. Все опять поплыло. Обернувшись, как пьяный, он увидел мальчишку. Стоя в дверях, тот смотрел на него. Гигантский скальпель боли пронзил его голову, от виска до виска. Разрезал мозг его, как апельсин. Он засунул револьвер в кобуру, покачнулся, взмахнул руками, словно отгоняя призрачных фантомов, и упал лицом вниз.
Когда он очнулся, то обнаружил, что лежит на спине, а под головой у него — охапка мягкого сена, не имеющего никакого запаха. Мальчик не сумел передвинуть стрелка, но постарался устроить его поудобнее. Было прохладно. Он оглядел себя и увидел, что рубашка его потемнела от влаги. Облизав губы, почувствовал вкус воды. Моргнул. Огляделся.

Мальчик сидел тут же рядом, на корточках. Едва он увидел, что стрелок приоткрыл глаза, он наклонился и протянул ему консервную банку с неровными зазубренными краями — полную жестянку воды. Стрелок схватил ее трясущимися руками и позволил себе отпить. Чуть-чуть — самую малость. Когда вода прошла внутрь и улеглась у него в животе, он отпил еще немного. А то, что осталось, выплеснул себе в лицо, сдавленно отдуваясь. Красивые губы мальчишки изогнулись в серьезной улыбке:

— Поесть не хотите?

— Попозже, — сказал стрелок. Тошнотворная боль в голове, результат солнечного удара, еще до конца не прошла. Вода неуютно хлюпала в желудке, как будто не зная, куда ей теперь податься. — Ты кто?

— Меня зовут Джон Чемберс. Можете называть меня Джейк.

Стрелок сел, и тошнотворная боль обернулась немедленной неудержимой рвотой. Он согнулся пополам, борясь со своим взбунтовавшимся желудком. В коротенькой битве победителем вышел желудок.

— Там есть еще, — сказал Джейк и, забрав банку, направился в дальний конец конюшни. Остановился на полпути. Неуверенно улыбнулся стрелку. Тот кивнул ему, потом опустил голову, подперев подбородок руками. Мальчик был симпатичный, хорошо сложенный, лет, наверное, девяти. Вот только какая-то мрачная тень лежала у него на лице. Впрочем, теперь на всех лицах лежали тени.

Из сумрака в дальнем конце конюшни донесся какой-то глухой, непонятный шум. Стрелок настороженно вскинул голову, руки сами потянулись к револьверам. Странный шум длился примерно секунд пятнадцать, потом затих. Мальчик вернулся с жестянкой — теперь наполненной до краев.

Стрелок отпил еще немного, на этот раз пошло лучше. Боль в голове потихонечку отступала.

— Я не знал, что мне с вами делать, когда вы упали, — промолвил Джейк. — Мне вдруг показалось, что вы хотели меня застрелить.

— Я принял тебя за другого.

— За священника?

Стрелок насторожился.

— Какого священника?

Мальчик, нахмурившись, поглядел на него.

— Священник. Он останавливался во дворе. Я спрятался в доме. Он мне не понравился, и я не стал выходить. Он пришел ночью, а на следующий день ушел. Я бы спрятался и от вас, но я спал, когда вы подошли. — Взгляд мальчишки, направленный куда-то поверх головы стрелка, вдруг сделался мрачным. — Я не люблю людей. Им всем на меня насрать.

— А как он выглядел, этот священник?

Мальчик пожал плечами.

— Как и всякий священник. В такой черной штуке.

— Типа сутаны с капюшоном?

— Что такое сутана?

— Такой балахон.

Мальчик кивнул.

— Балахон с капюшоном.

Стрелок резко подался вперед, и что-то в лице у него заставило мальчика отшатнуться.

— И давно он тут был?

— Я… я…

— Я тебе ничего не сделаю, — терпеливо сказал стрелок.

— Я не знаю. Я не запоминаю время. Все дни так похожи.

Только теперь стрелку пришло в голову задаться вопросом, а как вообще он попал сюда, этот мальчик, как очутился он в этом заброшенном месте, окруженном — на многие лиги по всем направлениям — сухою пустыней, убивающей все живое. Впрочем, ему-то какое дело. По крайней мере — сейчас.

— Попробуем все-таки подсчитать. Давно?

— Нет. Недавно. Я сам здесь недавно.

Внутри у него снова вспыхнул огонь. Он схватил жестянку с водою и жадно отпил еще глоток. Его руки дрожали. Самую малость. В голове снова всплыли обрывки давешней колыбельной, но на этот раз перед мысленным взором его встало уже не мамино лицо, а лицо Элис со шрамом на лбу. Элис, которая была его женщиной в том, разоренном теперь городке под названием Талл.

— Как — недавно? Неделя? Две? Три?

Мальчик в смятении поглядел на него.

— Да.

— Что — да?

— Неделя. Или две. Я не вышел к нему. Он даже не пил воды. Я подумал, что он, может быть, призрак священника. Я испугался. Я боялся почти все время. — Лицо его вдруг задрожало, точно кристалл под напором предельной, разрушительной ноты, выходящей за грань звучания. — Он даже не стал разводить костер. Он просто сидел. Я даже не знаю, спал он или нет.

Так близко! Гораздо ближе, чем когда-либо прежде. Несмотря на предельную обезвоженность организма, руки стрелка стали влажными, скользкими.

— Тут есть немного сушеного мяса, — сказал ему мальчик.

— Хорошо, — кивнул стрелок. — Замечательно.

Мальчик поднялся, чтобы сходить за обещанным мясом. В коленках легонько хрустнуло. Держался он прямо. Ладная, стройненькая фигурка. Пустыня еще не успела его иссушить. Руки его были чуть-чуть худоваты, но кожа, хотя и загорелая дочерна, еще не засохла и не растрескалась. Он полон соков, — подумал стрелок и снова отпил из банки. Он полон соков. И он — не отсюда.

Джейк вернулся с вяленым мясом, разделанным на небольшие кусочки, и чем-то похожим на сожженную солнцем краюху хлеба. Мясо было довольно жестким, жилистым и явно пересоленным — губы стрелка в мелких трещинках и язвочках защипало от соли. Он ел и пил, пока окончательно не насытился. Мальчик почти не притронулся к пище.

Стрелок внимательно поглядел на него, и тот не отвел глаз.

— Откуда ты, Джейк? — наконец спросил он.

— Я не знаю, — нахмурился мальчик. — Не знаю. Я знал, когда только еще очутился здесь, но теперь оно все как-то смутно, как плохой сон, когда ты уже проснулся. Они постоянно мне снятся, плохие сны.

— Тебя кто-то привел сюда?

— Нет, — сказал мальчик. — Я просто здесь оказался.

— Какая-то ерунда получается, — буркнул стрелок.

Ему вдруг показалось, что мальчик сейчас заплачет.

— Я ничего не могу поделать. Я оказался здесь. А теперь вы уйдете, и я умру с голоду, потому что вы съели почти всю мою еду. Я не хотел оказаться здесь. Я никого не просил, чтобы мне здесь оказаться. Мне здесь не нравится. Здесь неприятно и страшно.

— Не надо так уж себя жалеть. Держи хвост пистолетом.

— Я не хотел сюда. Я никого не просил, — с некоторым даже вызовом повторил мальчик.

Стрелок съел еще кусок мяса. Прежде чем проглотить его, долго жевал, чтобы выдавить соль. Мальчик тоже участвует в этом, и стрелок был уверен, что тот говорит ему правду — он никого не просил. Он не хотел, чтобы так было. Плохо. Это очень плохо. Это он, стрелок… он так хотел. Однако он никогда не хотел, чтобы игра становилась настолько грязной. Он не хотел расстрелять из своих револьверов все безоружное население Талла. Не хотел убивать Элли, чье лицо было отмечено странным, как будто сияющим шрамом. Не хотел выбирать между этой своей одержимостью исполнить свой долг, между поиском и преступной безнравственностью. Человек в черном, отчаявшись, начал играть не на тех струнах, если только в данном конкретном случае играет именно он, человек в черном. Это нечестно: выпихивать на сцену совсем посторонних, невинных людей и заставлять их участвовать в этом спектакле, чужом для них и непонятном. Элли, подумал он, Элли, по крайней мере, жила, пусть — в иллюзорном, но все-таки в своем мире. А этот мальчик… этот проклятый мальчик…

— Расскажи все, что ты помнишь, — сказал он Джейку.

— Очень немногое. И теперь это, кажется, вообще не имеет смысла.

— Все равно расскажи. Может быть, я сумею найти в этом смысл.

— Было одно место… еще до того, как все это случилось. Такое просторное место, наверху: много комнат и дворик… он выходил на высокие здания и воду. А в воде была статуя.

— Статуя в воде?

— Да. Такая женщина в короне и с факелом.

— Ты что — выдумываешь?

— Наверное, — безнадежно ответил мальчик. — Там еще были такие штуки, чтобы ездить на них по улицам. Большие и маленькие. Желтые. Много желтых. Я шел в школу. Вдоль улиц еще проходили такие зацементированные дорожки. Большие такие окна, куда надо смотреть. И еще статуи, в настоящей одежде. Статуи продавали одежду. Я понимаю, что это звучит как бред, но они продавали одежду — статуи.

Стрелок покачал головой, пристально всматриваясь в лицо мальчика — пытаясь распознать ложь. Но мальчик, похоже, не лгал.

— Я шел в школу, — решительно повторил мальчишка. — У меня была с собой… — он прикрыл глаза и пошевелил губами, как будто нащупывая слова, — сумка… для книг… коричневая. И еще — завтрак. И на мне был… — он снова запнулся, мучительно подбирая слово, — …галстук.

— Что?

— Я не знаю. — Медленно, безотчетно пальцы мальчика сжались, схватив пустоту у горла. Неясный жест, ассоциирующийся у стрелка с повешением. — Не знаю. Все это исчезло. — Он отвел взгляд в сторону.

— Можно я усыплю тебя? — спросил вдруг стрелок.

— Я не хочу спать.

— Я могу усыпить тебя, чтобы ты вспомнил. Во сне.

С сомнением в голосе Джейк спросил:

— Ты это можешь? Как?

— А вот так.

Стрелок вынул из патронташа один патрон и начал вертеть его в пальцах. Движения его были проворны и ловки, плавные, точно льющееся масло. Патрон кувыркался легко, без усилий: от большого пальца к указательному, от указательного — к среднему, от среднего — к безымянному, от безымянного — к мизинцу. На мгновение исчез из виду, потом появился опять. На долю секунды завис неподвижно и двинулся обратно, плавно перетекая между пальцами стрелка. Сами пальцы передвигались, как рябь на расшитой бусинками занавеске, колышущейся под легеньким ветерком. Мальчик смотрел. Первоначальное его сомнение сменилось выражением искреннего восторга, потом — неподдельным восхищением, и наконец взгляд его стал пустым. Он отключился. Глаза закрылись. Патрон плясал в пальцах стрелка. Взад-вперед. Глаза Джейка вновь распахнулись; еще какое-то время он глядел, наблюдая за непрерывной, отточенной пляской патрона, потом глаза его снова закрылись. Стрелок продолжал свои гипнотические движения, но глаза Джейка больше не открывались. Дыхание его замедлилось, стало спокойным и ровным. Так и должно было быть? Да. Была в этом некая красота, какая-то логика — как кружевные узоры по краям ледяных торосов, холодных и твердых. Ему показалось, он слышит звон. Трубный глас. Не в первый раз уже ощутил он во рту вязкий, шероховатый вкус угнетенной подавленности. Патрон в его пальцах, которым он манипулировал с такою непостижимою грацией, вдруг показался ему отвратительным и устрашающим. Точно след какого-нибудь чудовища. Стрелок уронил патрон в ладонь и до боли сжал руку в кулак. В мире существует и такое: насилие. Насилие и убийство. И чудовищные деяния. И все — во имя добра, обагренного кровью людскою добра. Во имя мифа, во имя Грааля, во имя Башни. Да. Где-то она стоит, Башня, вспарывая небеса своей черной громадой, и в промытых жаром пустыни ушах стрелка раздался тихий сладостный перезвон.

— Где же ты? — спросил он.

Джейк Чемберс спускается вниз по лестнице с портфелем в руках. В портфеле — учебники. Природоведение, экономическая география. Тетрадь, карандаш, завтрак, который мамина кухарка, миссис Грета Шоу, приготовила для него в кухне, где все — из хрома и пластика, где непрестанно гудит вентилятор, выгоняющий неприятные запахи. В пакете для завтрака — арахисовое масло, сэндвич с повидлом, еще один, с колбасою, салатом и луком, четыре кекса «Орео». Его родители не то чтобы на дух его не выносят, но, похоже, давно уже не замечают родимого сына. Они сложили с себя всяческие полномочия и препоручили его заботам миссис Греты Шоу, нянек-мамок, репетитора — летом и Школы (Частной, Хорошей и, самое главное, Только Для Белых) — во все остальное время. Никто из этих людей даже и не претендует на то, чтобы быть чем-то большим, чем они есть: профессионалы, лучшие в своем деле. Ни разу никто не прижал его к теплой груди, как это всегда происходит в исторических романах, которые мама читает запоем и в которые тайком «зарывается» Джейк, выискивая «неприличные сцены». Истерические романы, как иногда называет их папа. Или еще — «неглиже-срывалки». А ты только болтать и способен, говорит его мать с бесконечным презрением, а Джейк это все слышит из-за закрытых дверей. Папа работает на Систему вещания, и Джейк при желании мог бы связаться с ним по горячей линии. Вероятно.

Джейк не знает еще, что от души ненавидит всех профессионалов, но это действительно так. Сколько он себя помнит, люди всегда приводили его в полное недоумение. Ему нравятся лестницы, и у себя в доме он никогда-никогда не ездит на лифте. Его мама, несмотря на свою худобу, достаточно аппетитна в тот самом плане, и частенько заваливается в постель со своими притыренными приятелями.

Вот он выходит на улицу. Джейк Чемберс выходит на улицу. Славный такой парнишка. Одет во все чистенькое. Знает, как надо себя вести. Симпатичный, восприимчивый, чуткий. У него нет друзей — только знакомые. Специально он никогда не задумывался об этом, но такое положение дел очень его задевает. Он не знает или же не понимает, что долгое его общение с профессионалами привело к тому, что он невольно перенял многие характерные их черты. Миссис Грета Шоу делает в высшей степени профессиональные сэндвичи. Она разрезает их на четыре части, а с хлеба срезает корку, так что когда Джейк ест свои бутерброды на переменке, выглядит он при этом так, будто присутствует где-нибудь на коктейле, а вместо книжки из школьной библиотеки в руке у него — бокал крепкой выпивки. Папа его зашибает большие деньги, потому что он мастер «завести зрителя», и его еженедельное шоу смотрится лучше, чем еженедельное шоу на конкурирующем канале вещания. В день папа выкуривает по четыре пачки. Он не кашляет, но у него тяжелая ухмылка — острая, как те ножи для бифштексов, что продаются в любом супермаркете.

Вдоль по улице. Мать дает ему денежку на такси, но, когда нет дождя, он всегда ходит пешком. Идет, размахивая портфелем. Маленький мальчик. Такой стопроцентный американец с голубыми глазами и блондинистыми волосами. Девчонки уже начинают его замечать (с одобрения своих мамаш), и сам он уже не сторонится их, как маленький, с упрямой мальчишескою заносчивостью. Он говорит с ними с этаким неосознанным профессионализмом, чем весьма их смущает. А школе ему нравится география, а после обеда — ходить в кегельбан. Его папа владеет пакетом акций какой-то компании по производству автоматического оборудования для кегельбанов, но там, куда ходит Джейк, стоит оборудование другой марки. Ему кажется, будто он никогда не задумывался об этом. На самом же деле — еще как задумывался.

Вдоль по улице. Мимо «Брендио», магазина готового платья, где в витрине стоят модели, одетые в меховые пальто, деловые костюмы на шести пуговицах в стиле эпохи Эдварда VII, а некоторые — вообще без всего. Эти модели — манекены — тоже безупречные профессионалы, а он ненавидит профессионализм во всех проявлениях. Он еще слишком юн для того, чтобы уметь ненавидеть себя, но начало этому положено: семя упало уже в горькую трещинку в его сердце.

Он подходит к углу и стоит на перекрестке с портфелем на боку. Транспорт с ревом несется по улице — ворчливые автобусы, такси, фольцвагены, грузовики. Он всего лишь мальчишка, но выше средних способностей, и краешком глаза успевает заметить он человека, который его убивает. Человек одет во все черное, и он не видит его лица, только развевающийся балахон и протянутые к нему руки. Он падает на проезжую часть, не выпуская из рук портфеля, в котором лежит его высоко профессиональный завтрак, приготовленный миссис Гретой Шоу. Сквозь поляризованное ветровое стекло он успевает еще разглядеть испуганное лицо бизнесмена в темно синей шляпе со стильным таким перышком за лентой. На той стороне дороги кричит какая-то пожилая дама. У нее черная шляпка с вуалью. Шляпа вовсе не стильная и не изящная. Вуаль — точно траурное покрывало. Джейк не чувствует ничего, лишь удивление и привычное безудержное замешательство — неужели вот так все и кончается? Он падает на проезжую часть и видит в двух дюймах от глаз трещину в ровном покрытии, заделанную свежим асфальтом. Портфель вылетает из рук. Он как раз призадумался, сильно ли он ободрал коленки, когда на него наезжает машина того бизнесмена в синей шляпе со стильным пером. Огромный синий кадиллак 76 года с шестнадцатидюймовыми шинами. Почти такого же цвета, как шляпа водителя. Он ломает Джейку спину, расплющивает живот. Под давлением изо рта у него течет кровь. Он поворачивает голову и видит включенные задние фары. Из-под заклиненных задних колес кадиллака валит дым. Машина проехалась и по портфелю, оставив на нем черный широкий след. Он поворачивает голову в другую сторону и видит громадный желтый форд, который визжит тормозами и останавливается в каких-нибудь нескольких дюймах от его тела. Какой-то черный парень, наверное, тот самый, кто продавал соленые крендели и лимонад с ручной тележки, бежит к нему. Кровь у Джейка течет отовсюду: из носа, из глаз и ушей, из прямой кишки. Его гениталии превратились в кашу. А он все думает, сильно ли он ободрал коленки. Теперь и водитель кадиллака бежит к нему, на ходу причитая. Откуда-то доносится голос. Ужасный, спокойный — голос рока:

— ^ Я священник. Дайте пройти. Таинство покаяния…

Он видит черный балахон, и его одолевает внезапный ужас. Это он. Человек в черном. Он отворачивается от него — из последних сил. Где-то играет радио. Рок-группа «Кисс». Он видит, как его руки скребут по асфальту — белые, маленькие, аккуратные. Он никогда не грыз ногти.

^ Глядя на свои руки, Джейк умирает.
Хмурясь, стрелок сидел, погруженный в тяжелые думы. Он устал, все его тело болело, и мысли переваливались у него в голове с этакой раздражающей медлительностью. Рядом с ним, зажав руки между колен, спал удивительный мальчик, дыша по-прежнему спокойно и ровно. Он поведал свою историю почти безо всяких эмоций, хотя ближе к концу его голос дрожал — когда он дошел до «священника» и до «таинства покаяния». Он, разумеется, не говорил ничего о своей семье и о своем ощущении сбивающей с толку раздвоенности, но все равно кое-что просочилось в его рассказе — достаточно, чтобы стрелок сумел составить себе об этом некоторое представление. Тот факт, что такого города, который описывал мальчик, вообще не существовало в природе (или, если нечто подобное и существовало, то исключительно в доисторических мифах), был еще не самою выбивающей из равновесия частью рассказа, однако стрелок не на шутку встревожился. Вообще, весь рассказ производил тягостное впечатление. Тревожное. Стрелок боялся даже задумываться о том, что все это может значить.

— Джейк?

— У-гу?

— Ты хочешь помнить об этом, когда проснешься? Или хочешь забыть?

— Забыть, — быстро ответил мальчик. — Я был весь в крови.

— Хорошо. Сейчас ты заснешь, понятно? И будешь спать. Давай-ка — ложись.

Джейк послушно лег. Такой маленький, тихий и безобидный с виду. Однако стрелку почему-то не верилось в то, что он действительно безобидный. Он вызывал у стрелка какое-то неприятное ощущение. Было в нем что-то страшное. Что-то неумолимое — некий дух предопределения. Ему не нравилось это чувство, но ему нравился мальчик. Ему очень нравился мальчик.

— Джейк?

— Тсс. Я хочу спать.

— Да. А когда ты проснешься, ты забудешь про все, что ты мне рассказал.

— О'кей.

Еще какое-то время стрелок пристально изучал его, вспоминая свое детство. Обычно, вспоминая об этом, он испытывал странное ощущение, что все, что происходило тогда, происходило не с ним, а с кем-то другим — с человеком, который прошел сквозь некую осмотическую мембрану и изменился уже безвозвратно. Но теперь его детство вдруг подступило так близко. Мучительно близко. Здесь, в конюшне на промежуточной станции, было невыносимо жарко, и стрелок выпил еще воды. Потом поднялся и прошел вглубь строения. Остановился, заглянув в одно из стойл. Там в углу лежала охапка белой соломы и аккуратно свернутая попона, но лошадьми не пахло. В конюшне вообще ничем не пахло. Солнце выжгло все запахи и не оставило ничего. Воздух был совершенно стерилен.

В задней части конюшни стрелок обнаружил крошечную темную каморку с какой-то машиною из нержавеющей стали, похожей на маслобойку, в центре. Ее не тронули ни ржавчина, ни гниение. С левого ее боку торчала какая-то хромированная труба, протянувшаяся до решетки водостока в полу. Стрелок уже видел насосы, подобные этому, и в других засушливых местах, но ни разу не видел такого большого. Он даже представить себе не сумел, как глубоко нужно было бурить, чтобы добраться до грунтовых вод, затаившихся в вечной тьме под пустыней.

Почему они не забрали с собою насос, когда покидали станцию?

Может быть, из-за демонов.

Внезапно он вздрогнул. По спине прошла судорога. По коже — мурашки. Потом отпустило. Он подошел к переключателю и нажал кнопку ВКЛ. Механизм загудел. А примерно через полминуты струя чистой, прохладной воды вырвалась из трубы и пролилась в водосток, обратно в систему рециркуляции. Наверное, галлона три вылилось из трубы, прежде чем насос прекратил качать воду, щелкнув в последний раз. Эта штука была столь же чуждой этому месту и времени, как и чистая, истинная любовь, и тем не менее — твердой и непоколебимой, как Правосудие. Молчаливое напоминание о тех временах, когда мир еще не сдвинулся с места. Вероятно, машина работала на энергии ядерного реактора, поскольку электричества не наблюдалось на тысячи миль отсюда, а сухие батареи уже давно бы разрядились. Это стрелку не понравилось.

Он вернулся обратно и сел рядом с мальчиком, который лежал, подложив одну руку под голову. Симпатичный такой мальчуган. Стрелок выпил еще воды и скрестил ноги на индейский манер. Мальчик, как и тот поселенец у самого края пустыни, у которого был еще ворон (Золтан, внезапно вспомнил стрелок — ворона звали Золтан), тоже утратил всякое ощущение времени, но человек в черном, вне всяких сомнений, был уже близко. Уже не в первый раз стрелок задумался о том, а не подстроил ли человек в черном очередную ловушку. Быть может, стрелок играет теперь ему на руку. Он попытался представить себе, как оно будет выглядеть — их столкновение, но не сумел.

Ему было жарко, но в остальном он себя чувствовал вполне сносно. В голове снова всплыл давешний детский стишок, но на этот раз он подумал уже не о маме. Он подумал о Корте — о Корте с лицом, измереженном[?] шрамами от пуль, камней и всевозможных тупых предметов. Шрамы — отметины войны. Интересно, подумал он вдруг, а была ли у Корта любовь. Большая, под стать этим монументальным шрамам. Вряд ли. Он подумал об Эйлин. И еще — о Мартене, об этом волшебнике-недоучке.

Стрелок был не из тех людей, которые любят копаться в прошлом; если бы не умение смутно предвосхищать будущее и не то обстоятельство, что он относился к людям эмоционального склада характера, его бы, наверное, принимали за существо, лишенное всяческого воображения, попросту говоря — за этакого дубаря. Вот почему теперешние размышления стрелка несказанно его самого удивили. Каждое новое имя, всплывавшее в памяти, вызывало другое: Катберт, Пол, старина Джонас и Сьюзан, прелестная девушка у окна.

Тапер из Талла (тоже — мертвый; они все мертвы в Талле, все — сраженные им, стрелком) обожал старые песни, и стрелок замурлыкал фальшиво себе под нос:
^ Любовь, любовь беспечная,

Смотри, что ты наделала.
Он рассмеялся, сам себе поражаясь. Я — последний из этого мира, зеленого мира теплых оттенков. Его вдруг охватила тоска по былому. Тоска, но не жалость к себе. Мир безжалостно сдвинулся с места, но его ноги сильны по-прежнему, и человек в черном уже близко. Стрелок задремал.

Когда он проснулся, уже почти стемнело, а мальчик исчез.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Похожие:

Стивен Кинг Стрелок Темная Башня 1 iconСтрелок Стивен Кинг Стрелок Темная Башня1 Стивен Кинг Стрелок Эду Ферману, который на свой
Редкий надгробный камень был указателем на пути, а узенькая тропа, петляющая по щелочному насту – вот и все, что осталось от столбовой...

Стивен Кинг Стрелок Темная Башня 1 iconСтивен Кинг Темная Башня Темная Башня 7 Аннотация Hаступают последhие...
Дитя-демон Мордред, которому силы Тьмы предрекли жребий убийцы Роланда, вырос — и готов исполнить свою миссию

Стивен Кинг Стрелок Темная Башня 1 iconЗемли Темная Башня 3 Стивен Кинг Бесплодные земли Темная башня краткое
Бесплодные земли" – третья часть длинной истории, навеянной и в известной степени основывающейся на эпической поэме Роберта Браунинга...

Стивен Кинг Стрелок Темная Башня 1 iconТемная башня II: извлечение троих the dark tower II: the drawing of the three
Стрелок пробудился от сумбурного сна, состоявшего, казалось, из одного-единственного образа: образа Моряка в колоде Таро, из которой...

Стивен Кинг Стрелок Темная Башня 1 iconСтивен Кинг Мертвая зона Стивен Кинг. Собрание сочинений (мягкая обложка)
Ко времени окончания колледжа Джон Смит начисто забыл о падении на лед в тот злополучный январский день 1953 года. Откровенно говоря,...

Стивен Кинг Стрелок Темная Башня 1 iconСтивен Кинг Оно Стивен Кинг Оно часть I тень прошлого они начинают! Совершенствуя форму
Ужас, продолжавшийся в последующие двадцать восемь лет, — да и вообще был ли ему конец? — начался, насколько я могу судить, с кораблика,...

Стивен Кинг Стрелок Темная Башня 1 iconСтивен Кинг Оно Стивен Кинг Оно Оригинал: Stephen King, “It”
Но кошмар прошлого вернулся, неведомая сила повлекла семерых друзей назад, в новую битву со Злом. Ибо в Дерри опять льётся кровь...

Стивен Кинг Стрелок Темная Башня 1 iconСтивен Кинг Оно (Том 2) Кинг Стивен Оно (Том 2)
Билл с трудом разлепил один глаз и потянулся за трубкой. Она упала на стол, и он схватил ее, открывая другой глаз. В голове у него...

Стивен Кинг Стрелок Темная Башня 1 iconСтивен Кинг Салимов удел Стивен Кинг. Салимов удел © перевод Е. Александрова
Олдтауна, штат Мэн, медицинского эксперта округа Пенобскот, обладающего прекрасным стажем в самой замечательной врачебной специальности...

Стивен Кинг Стрелок Темная Башня 1 iconСтивен Кинг Кладбище домашних животных Стивен Кинг кладбище домашних...
Джон Дин. Генри Киссинджер. Адольф Гитлер. Кэрил Чессмэн. Джеб Магрудер. Наполеон. Талейран. Дизраэли. Роберт Циммерман, известный...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов