О прогрессе и семействе смоллуейз




НазваниеО прогрессе и семействе смоллуейз
страница1/17
Дата публикации01.03.2014
Размер4.08 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Астрономия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17
Герберт Уэллс. Война в воздухе

---------------------------------------------------------------------------

Перевод гл. 1-5 Н.Высоцкой, гл. 6-11 и эпилог В.Ефановой и Н.Мироновой

Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том IV. Москва, 1964

OCR Кудрявцев Г.Г.

---------------------------------------------------------------------------
ГЛАВА 1

О ПРОГРЕССЕ И СЕМЕЙСТВЕ СМОЛЛУЕЙЗ

- 1 -
- А прогресс-то этот, - сказал мистер Том Смоллуейз, - идет себе

вперед.

- Вот уж не думал, что так и дальше пойдет, - сказал мистер Том

Смоллуейз.

Это замечание мистер Смоллуейз сделал задолго до того, как разразилась

война в воздухе. Он сидел на ограде в дальнем углу своего сада и равнодушно

созерцал знаменитые банхиллские газовые заводы. Над сгрудившимися

газгольдерами возникли три странных предмета - маленькие, колышущиеся

пузыри; они переваливались с боку на бок, становились все больше, все

круглее - это наполняли газом воздушные шары, на которых по субботам

Южно-английский аэроклуб устраивал полеты.

- Каждую субботу взлетают, - сказал сосед Тома, мистер Стрингер,

владелец молочной лавки. - Еще только вчера, можно сказать, весь Лондон

высыпал на улицу поглазеть на летящий воздушный шар, а нынче в каждой

деревушке, что ни суббота, отправляются на прогулку, то бишь взлетают на

прогулку шары. Для газовых компаний прямо чистое спасение.

- В прошлую субботу мне пришлось увезти с картошки три тачки песку, -

сказал мистер Том Смоллуейз. - Три тачки! Это они балласт сбросили.

Несколько кустов сломали, а другие и вовсе засыпало.

- Говорят, и дамы на них поднимаются!

- Дамы, как бы не так, - отозвался Том Смоллуейз. - По-моему, не

дамское это дело - разлетывать по воздуху да сыпать людям на голову песок,

как хотите, а я привык, что дамы ведут -себя по-другому.

Мистер Стрингер одобрительно кивнул и некоторое время оба - теперь уже

не равнодушно, а с осуждением - глядели на все больше раздувавшиеся шары.

Мистер Том Смоллуейз, по роду занятий зеленщик, питал большое

пристрастие к садоводству, его женушка Джессика хлопотала в лавке - словом,

волею судеб Том был создан для спокойной жизни. Но, к несчастью для него,

судьба не даровала ему спокойной жизни - покоя не было. Том жил в мире

неудержимых, нескончаемых перемен, в той его части, где перемены эти

особенно бросались в глаза. Ненадежна была даже земля, которую Том

возделывал: даже аренду на огород ему приходилось возобновлять ежегодно, и

огромная, заслонявшая солнце вывеска гласила, что это не столько огород,

сколько годный под застройку участок. Этот последний уголок сельской жизни

был обречен: со всех сторон наступало новое, городское. Том утешал себя как

мог надеждой, что лучшие времена не за горами.

- Вот уж не думал, что так и дальше пойдет, - повторял он.

Престарелый отец мистера Смоллуейза помнил еще времена, когда Банхилл

был мирной кентской деревушкой. До пятидесяти лет он служил кучером у сэра

Питера Боуна, но потом пристрастился к спиртному, воссел на козлах

станционного омнибуса и ездил так до семидесяти восьми лет, а затем удалился

на покой. Он грелся у очага, согбенный, старенький кучер, его переполняли

воспоминания, и он готов был излить их на любого неосмотрительного

пришельца. Он мог бы рассказать про поместье сэра Питера Боуна, которое

давно исчезло, разделенное на участки и застроенное, и про то, как этот

магнат заправлял всей сельской округой, пока она еще была сельской, как

господа охотились да катались по дорогам в каретах, и какое там, где нынче

стоят газовый завод, было крикетное поле, и как появился Хрустальный Дворец.

Хрустальный Дворец находился в шести милях от Банхилла, его великолепный

фасад сверкал в лучах утреннего солнца, в полдень он выделялся на фоне неба

четким голубым силуэтом, а по вечерам позволял всем жителям Банхилла

любоваться даровым фейерверком. Потом появилась железная дорога, и виллы,

много вилл, и газовые заводы, и водопроводные станции, и огромное скопище

уродливых домов для рабочих; затем окрестности осушили, и вода ушла из

Оттерберна, который превратился в отвратительную канаву; затем прибавилась

еще одна железнодорожная станция - Южный Банхилл; появлялись все новые и

новые дома, новые лавки и новые конкуренты, магазины с зеркальными

витринами, государственные школы, твердые цены, автобусы, идущие до самого

Лондона, трамваи, велосипеды, автомобили, которых становилось все больше, и,

наконец, библиотека Карнеги.

- Вот уж не думал, что так и дальше пойдет! - говорил Том Смоллуейз,

выросший среди всех этих чудес.

Однако все шло дальше. И с самого начала зеленная лавка, которую Том

открыл в маленьком, уцелевшем с деревенских времен домике в конце Хай-стрит,

казалась какой-то пришибленной, словно ее кто-то выслеживал, а она хотела

спрятаться. Когда Хай-стрит замостили, улицу выровняли, и теперь, чтобы

попасть в лавку, приходилось спускаться по трем ступенькам. Том изо всех сил

старался торговать лишь собственной, превосходной, хотя и не слишком

разнообразной продукцией. Но прогресс наступал, затопляя витрину лавки

французскими артишоками и баклажанами, бананами, диковинными орехами,

грейпфрутами, манго и привозными яблоками - яблоками из штата Нью-Йорк,

яблоками из Калифорнии, яблоками из Канады, яблоками из Новой Зеландии.

- С виду они хороши, да только с английскими я их не сравню, - говорил

Том.

Автомобили, мчавшиеся на север и на юг, становились все мощнее, все

совершеннее, от них было все больше шуму и вони; исчезли запряженные

лошадьми фургоны - уголь и товары теперь доставляли большие грохочущие

грузовики, автобусы вытеснили омнибусы, даже кентскую клубнику отправляли

ночью в Лондон на машинах, она тряслась и подпрыгивала, вместо того чтобы

мерно покачиваться, и отдавала теперь прогрессом и бензином.

И в дополнение ко всему Берт Смоллуейз обзавелся мотоциклетом...
- 2 -
Необходимо пояснить: Берт был прогрессивным Смоллуейзом. Прогресс

проник даже в кровь Смоллуейзов, и это красноречивее всего прочего говорило

о его безжалостном напоре и неудержимости. Младший Смоллуейз, еще бегая в

коротких штанишках, обнаружил уже известную предприимчивость и тягу ко всему

новому. Пяти лет он однажды пропал на целый день, и ему еще не исполнилось

семи, когда он едва не утонул в отстойнике новой водопроводной станции. Ему

было десять, когда настоящий полицейский отобрал у него настоящий пистолет.

И курить он научился совсем не как Том - самодельные трубки, оберточная

бумага, камыш его не интересовали, - он курил американские папиросы

"Мальчики Англии", пенни пачка. Не достигнув и двенадцати лет, он уже

употреблял словечки, приводившие в ужас его папашу, предлагал пассажирам на

станции поднести багаж, продавал банхиллскую "Уикли Экспресс" и, зарабатывая

таким манером больше трех шиллингов в неделю, тратил их на покупку

иллюстрированных юмористических журнальчиков, на папиросы и на прочие

атрибуты приятной и просвещенной жизни. Однако все это не мешало Берту

получить классическое образование, ввиду чего он в поразительно юном

возрасте достиг седьмого класса начальной школы. Я упомянул обо всем этом,

чтобы вам стало ясно, что представлял собой этот Берт.

Он был на шесть лет моложе брата, и одно время Том попытался было

использовать его в своей зеленной лавке, когда на двадцать втором году жизни

женился на тридцатилетней Джессике, служанке, сумевшей скопить немного

деньжат. Однако Берт был не из тех, кого можно использовать. Он терпеть не

мог копаться в земле, а когда ему поручали доставить заказчику корзину

зелени, в нем просыпался инстинкт кочевника, и он отправлялся шататься:

корзина становилась вьюком, Берта не смущал ее вес и нимало не заботило,

куда ее надо доставить - до места назначения он никогда не добирался. Мир

был полон чудес, и он блуждал в поисках их с корзиной в руке. Так что Том

разносил свои товары самолично, а Берту старался подыскать хозяина, который

не ведал бы о поэтических наклонностях братца. Одно за другим Берт

перепробовал множество всяких занятий: был сторожем в галантерейном

магазине, рассыльным аптекаря, слугой доктора, младшим помощником газовщика,

надписывал адреса на конвертах, побывал подручным у молочника, мальчиком,

прислуживающим игрокам в гольф, и, наконец, поступил в велосипедную

мастерскую. Тут, вероятно, он наконец и сумел удовлетворить снедавшую его

жажду прогресса. Хозяин его, некий Грабб, молодой человек с душой пирата,

мечтавший изобрести и запатентовать новую цепную передачу, днем ходил с

перемазанной физиономией, а по вечерам развлекался в мюзик-холле; он казался

Берту истым аристократом духа. Он давал напрокат самые грязные и самые

ненадежные во всей Южной Англии велосипеды и с большим жаром отвергал

претензии недовольных клиентов. Они с Бертом прекрасно поладили. Берт вошел

во вкус и стал сущим циркачом - он мог миля за милей катить на велосипеде,

который подо мной или под вами в мгновение ока развалился бы на части;

покончив с дневными делами, он стал мыть лицо и иногда даже шею, лишние

деньги тратил на всякие необыкновенные галстуки и воротнички, на папиросы и

на изучение стенографии в Банхиллском институте.

Изредка он заходил к брату и при этом так элегантно выглядел и

изъяснялся, что Том с Джессикой, вообще склонные почитать всех и вся,

взирали на него совсем уж сверхпочтительно.

- Наш Берт от времени не отстает, - говорил Том жене. - Много чего

знает.

- Только бы не слишком много, - отзывалась Джессика, убежденная, что

каждый должен помнить свое место.

- Время-то мчится вперед, - говорил Том. - Взять хоть новый сорт

картошки да еще наш, английский. Если так пойдет дальше, уже в марте копать

придется. Таких времен я еще не видывал. Заметила, какой вчера был на нем

галстук?

- Он ему, Том, совсем не к лицу. Это же галстук для джентльмена. А ему

он - как корове седло. Ну совсем не подходит.

А потом Берт завел себе костюм, кепи, значок и все, что положено

велосипедисту. И тем, кто видел, как Берт с Граббом, припав к рулю,

изогнувшись дугой, мчатся в Брайтон (или возвращаются оттуда), становилось

ясно что порода Смоллуейзов способна на многое!

Время мчалось вперед!

Старик Смоллуейз по-прежнему сидел у огня и бубнил о величии прежних

дней, о старом сэре Питере, который, когда сам правил лошадьми, успевал

съездить в Брайтон и обратно за двадцать восемь часов, о белых цилиндрах

старого сэра Питера, о леди Боун, которая ступала по земле лишь когда гуляла

в саду, о знаменитых состязаниях боксеров в Кроули. Он толковал о красных

охотничьих куртках и кожаных штанах, о лисицах, водившихся в долине Ринга,

там, где Совет графства устроил теперь приют для умалишенных, о кринолинах

леди Боун. Никто не слушал его. В мире народился абсолютно новый тип

джентльмена - джентльмена, обладавшего отнюдь не джентльменской энергией,

джентльмена в запыленной кожаной куртке, защитных очках и кепи, джентльмена,

который распускал вокруг вонь, стремительного нарушителя спокойствия,

который без конца носился по дорогам, стремясь вырваться из клубов пыли и

вони, им же самим поднимаемых. А его дама - насколько ее удавалось

разглядеть жителям Банхилла, - обветренная богиня, как цыганка, свободная от

пут утонченности, была не одета, а скорее упакована для транспортировки с

громадной скоростью.

И Берт рос, обуреваемый идеалами скорости и предприимчивости, и

мало-помалу стал чем-то вроде механика, специалиста по велосипедам, из тех,

что, колупая ногтем эмаль, небрежно роняют: а ну-ка взглянем, что там у вас?

Даже гоночный велосипед с передачей сто на двадцать его не вполне

удовлетворял. И одно время он изнывал, делая двадцать миль в час на дорогах,

где пыли и механического транспорта становилось все больше и больше. Но

наконец-то он скопил достаточно, и настал его час. Система продажи в

рассрочку позволила преодолеть недостаточность финансов, и в одно

прекрасное, незабываемое воскресное утро Берт вывел свое приобретение из

мастерской на дорогу. Он взобрался на него с помощью не скупившегося на

советы Грабба и, затарахтев, исчез в сизой дымке истерзанного шинами шоссе,

своей персоной добровольно увеличив опасности, портящие прелесть жизни на

юге Англии.

- В Брайтон покатил! - воскликнул старик Смоллуейз, с неодобрением, но

и не без гордости наблюдавший за действиями своего младшего сына из окна

гостиной, расположенной над зеленной лавкой. - В его-то годы я сроду и в

Лондоне не был, не забирался южнее Кроули - только там и бывал, куда мог

добраться пешком. Да и никто никуда не ездил. Кроме господ, конечно. А нынче

все куда-то несутся. Вроде как вся страна в тартарары летит. Как еще

назад-то ворочаются! Тоже мне - в Брайтон покатил! А не охота ли кому купить

пару лошадок?

- Про меня вы, папаша, не можете сказать, что я бывал в Брайтоне, -

заметил Том.

- И нечего про это думать, - резко добавила Джессика, - шататься бог

знает где да сорить деньгами.
- 3 -
На какое-то время великие возможности мотоциклета совсем заворожили

Берта, и он не заметил, что неугомонную душу человека влечет уже что-то

совершенно новое. От его внимания ускользнуло, что вслед за велосипедом и

автомобиль, утрачивая романтику риска, стал обычным надежным средством

передвижения. И весьма примечательно, как ни странно, что первым заметил

нарождавшееся новшество Том. Но возня в огороде частенько заставляла его

поглядывать на небо, под боком у него были банхиллские газовые заводы и

Хрустальный Дворец, откуда то и дело взлетали воздушные шары, и в довершение

всего песок, который начал сыпаться на его картошку, - все это заставило

тугодума Тома осознать тот факт, что Богиня Перемен обратила свою

неугомонную пытливость к небу. Начиналось первое грандиозное увлечение

воздухоплаванием.

Грабб и Берт услышали об этом в мюзик-холле; затем кинематограф

заставил их понять, что к чему, а шестипенсовое издание "Изгнанников неба" -

классический труд по аэронавтике мистера Джорджа Гриффитса - разбудило

фантазию Берта, и таким образом воздухоплавание овладело воображением

друзей.

Прежде всего бросалось в глаза, что аэростатов стало гораздо больше. В

небе над Банхиллом они кишмя кишели. Стоило только днем в среду, и особенно

в субботу, с четверть часика понаблюдать за небом, как уж где-нибудь

непременно объявлялся аэростат. И вот в один прекрасный день направлявшийся

в Кройдон Берт вдруг остановился и слез с мотоциклета - над Хрустальным

Дворцом медленно поднималось гигантское чудовище. Оно было похоже на

приплюснутую луковицу, снизу в небольшой прочной клети помещался аэронавт и

мотор, спереди со свистом вращался винт, а позади торчал сделанный из

парусины руль. Клеть тащила за собой сопротивлявшийся газовый баллон -

словно шустрый крохотный террьер тянул к публике осторожного, надутого газом

слона. Комбинированное чудовище, несомненно, двигалось своим ходом и

слушалось руля. Поднявшись футов на тысячу (Берт слышал шум мотора), оно

повернуло к югу и исчезло за грядой холмов, потом вновь появилось, но уже на

востоке крохотным синим контуром, и, подгоняемое юго-западным ветерком,

быстро приблизилось, покружило над башнями Хрустального Дворца, выбрало

место для посадки и скрылось из виду.

Берт глубоко вздохнул и вернулся к своему мотоциклету.

Это было только начало - в небесах одно за другим появлялись невиданные

доселе чудовища - цилиндрические, конусообразные, грушевидные аппараты, а

однажды в вышине проплыло даже какое-то сооружение из алюминия, которое так

ярко блестело, что Грабб вдруг подумал о броне и по ассоциации принял его за

летающий броненосец.

А потом начались настоящие полеты. Однако в Банхилле наблюдать их было

нельзя - они устраивались в частных владениях или других недоступных для

публики местах, при благоприятных условиях, и Грабб с Бертом Смоллуейзом

узнавали о полетах только из дешевых газеток и кинематографических лент. Но

разговорам не было конца, и стоило в те дни услышать в толпе громко, с

уверенностью сказанную фразу: "Непременно получится", - как можно было

биться об заклад, что речь идет о полетах. Берт взял дощечку и четко вывел:

"Здесь изготовляют и чинят аэропланы", - и Грабб выставил объявление в

витрине мастерской. Том расстроился: по его мнению, это говорило о

несерьезном отношении к собственному заведению, но большинство соседей, и

особенно завзятые остряки, горячо одобрили шутку.

Все говорили о полетах, все твердили в одно слово "непременно

получится", но ничего не получилось. Произошла заминка. Летать-то летали -

это верно. В машинах тяжелее воздуха, но они разбивались. Иногда разбивалась

машина, иногда - аэронавт, чаще всего - оба. Машины, которые один раз уже

пролетели три-четыре мили и благополучно приземлились, в следующий раз

взлетали навстречу неминуемой гибели. Выходило, что они были совсем

ненадежны. Их опрокидывал легкий ветерок, их опрокидывали завихрения воздуха

у самой земли, их опрокидывала лишняя мысль в голове аэронавта. И они

опрокидывались просто так - ни с того ни с сего.

- Им не хватает устойчивости, - повторял Грабб вычитанные в газете

фразы. - Их мотает во все стороны, пока они не рассыплются на куски.

После двух лет ожиданий и обманутых надежд опыты в этом направлении

прекратились; публике, а затем и газетам надоели дорогостоящие фотографии

летательных аппаратов, надоели восторженные статьи об успешных полетах,

сменявшиеся сообщениями о катастрофах и зловещим молчанием. Полеты на

управляемых аппаратах прекратились совершенно, даже на аэростатах стали

подниматься гораздо меньше, хотя этот вид спорта оставался весьма

популярным, и песок со взлетного поля банхиллских газовых заводов

по-прежнему поднимался в воздух, а затем сыпался на газоны и огороды

почтенных граждан. Теперь Том мог бы несколько лет пожить спокойно - во

всяком случае, воздухоплавание ему не досаждало. Но в это время начал

стремительно развиваться монорельс, и заоблачные выси перестали тревожить

Тома - грозные признаки надвигавшихся перемен появились над самой его

головой.

Об однорельсовой железной дороге поговаривали уже не первый год. Но

беда пришла, когда Бреннан ошеломил Королевское общество своим

гироскопическим монорельсовым вагоном. Это была самая большая сенсация

светских приемов 1907 года. Знаменитый демонстрационный зал Королевского

общества оказался на сей раз мал. Доблестные воины, столпы сионизма,

прославленные романисты, светские дамы забили узкий проход, грозя переломать

своими благородными локтями ребра, для человечества весьма ценные, и

почитали себя счастливыми, если им удавалось увидеть "хотя бы кусочек

рельса". Великий изобретатель давал очень убедительные пояснения, которые

из-за шума нельзя было разобрать, и модель поезда будущего, послушная его

воле, взбегала наверх, делала повороты, скользила по провисшей проволоке.

Она бежала по своему единственному рельсу, на своем единственном колесе,

простая и надежная, она останавливалась, шла задним ходом и хорошо сохраняла

равновесие, когда ее останавливали. Вокруг бушевали аплодисменты, а модель

сохраняла свое поразительное равновесие. Наконец зрители разошлись,

обсуждая, насколько приятно будет перебираться через пропасть по натянутому

канату. "А если гироскоп возьмет да и остановится?!" Мало кто из них

предвидел и десятую долю того, что сделает бреннановский монорельс с их

железнодорожными акциями и как изменит он лицо мира.

Поняли это через несколько лет. Прошло немного времени, и никто уже не

боялся проноситься над пропастью по канату, а монорельс все настойчивее

вытеснял трамвайные линии, железнодорожные пути и вообще любые рельсовые

дороги. Там, где земля стоила дешево, рельс бежал по земле, а где дорого -

поднимался на стальные опоры и проходил верхом; удобные вагоны быстро

добирались до любого места, вполне заменив весь прежний рельсовый транспорт.

Когда умер старик Смоллуейз, самое интересное, что нашел сказать о нем

Том, было:

- А когда папаша был мальчонкой, выше трубы-то в небе ничего не было -

ни тебе канатов, ни проводов!

Старик Смоллуейз сошел в могилу, осененную густоплетением кабеля и

проводов. Банхилл стал к тому времени не только своего рода центром

распределения энергии (Южно-английская компания распределения энергии

построила рядом со старыми газовыми заводами генераторную станцию и

трансформаторы), но и узловой станцией пригородной монорельсовой системы.

Мало того, лавочники, все до единого, обзавелись телефонами, да и вообще

почти в каждом доме был теперь телефон.

Опоры монорельса-громоздкие конусообразные конструкции из металла,

выкрашенные в яркий сине-зеленый цвет, стали наиболее примечательной чертой

городского пейзажа. Одна из опор оседлала жилище Тома, и домик под этой

махиной выглядел еще более съежившимся и виноватым; другой великан

расположился в самом углу огорода, который так и остался незастроенным и

лишь украсился двумя рекламными щитами; один рекомендовал дешевые часы, а

другой - средство для успокоения нервов. Оба щита, между прочим, укрепили

почти горизонтально, чтобы их могли видеть пассажиры монорельса, и они

служили отличной крышей для сарайчиков, где Том хранил инструменты и

разводил шампиньоны. И днем и ночью над головою Тома с жужжанием проносились

вагоны, они мчались из Брайтона и Гастингса - длинные, комфортабельные, ярко

освещенные. И по ночам на улице внизу казалось, что над головой непрерывно

грохочет летний гром и сверкают молнии.

Вскоре монорельс прошел и над Ла-Маншем - вереница громадных стальных

Эйфелевых башен несла его трос над водой на высоте ста пятидесяти футов, а в

середине пролива трос поднимался еще выше - чтобы под ним могли проходить

суда, направляющиеся в Лондон или Антверпен, и пароходы, курсирующие на

линии Гамбург - Нью-Йорк.

А потом и тяжелые грузовики встали на два колеса, расположенные одно за

другим, и это почему-то невероятно расстроило Тома; после того как первый

такой грузовик промчался мимо его лавчонки, он несколько дней ходил как в

воду опущенный...

Разумеется, развитие гироскопа и монорельса приковывало внимание

публики, а затем последовало сенсационное открытие мисс Патриции Гидди,

которая, производя подводную геологическую разведку, обнаружила у берегов

острова Англии колоссальные залежи золота. Мисс Гидди прослушала курс

геологии и минералогии в Лондонском университете и занималась изучением

золотоносных пород в Северном Уэльсе; после короткого отпуска, во время

которого она агитировала за предоставление женщинам избирательных прав, ей

вдруг пришло в голову, что основные выходы породы могут находиться на

морском дне. Она решила проверить свою догадку с помощью подводного ползуна,

изобретенного доктором Альберто Кассини. Благодаря счастливому сочетанию

научного предвидения и присущей ее полу интуиции, она обнаружила золото при

первом же погружении и, пробыв под водой три часа, поднялась на поверхность

с грузом неслыханно золотоносной руды - семнадцать унций на тонну породы. Но

подробный рассказ о ее подводных работах, как он ни интересен, должен

подождать до другого раза. Сейчас достаточно заметить, что, когда в

результате ее находки резко повысились цены и оживилась деловая жизнь, вновь

вспыхнул интерес к воздухоплаванию.
- 4 -
Начало этого завершающего этапа в развитии воздухоплавания очень

любопытно. Словно в тихий день внезапно подул ветер. Люди вдруг снова

заговорили о полетах и так, будто ни на секунду не охладевали к этой теме,

Фотографии летательных аппаратов, снимки полетов вновь замелькали на

страницах газет. В серьезных журналах множилось число статей, посвященных

воздухоплаванию. Пассажиры монорельса спрашивали друг друга: "Когда же мы

начнем летать?" Полчища новых изобретателей выросли буквально за одну ночь,

как грибы. Аэроклуб предложил проект создания грандиозной выставки

летательных аппаратов на обширной территории, освободившейся в Уайтчепле

после уничтожения трущоб.

Приливная волна вызвала ответную рябь и в велосипедной мастерской

Банхилла. Грабб снова извлек на свет божий свою модель летательной машины,

стал на заднем дворе ее испытывать, с грехом пополам заставил ее взлететь и

вдребезги разбил в соседском парнике семнадцать рам и девять цветочных

горшков.

А потом, неизвестно где и как зародившись, возник настойчивый,

волнующий слух: проблема разрешена, секрет найден. Берт услышал про это,

когда подкреплялся в ресторанчике близ Натфилда, куда он прикатил на своем

мотоцикле - в этот день друзья раньше обычного закрыли мастерскую. У дверей

некто в хаки, с виду сапер, задумчиво покуривал трубку. Незнакомец

заинтересовался мотоциклетом Берта. Эта почтенная машина прослужила уже

почти восемь лет и представляла теперь историческую ценность: ведь все так

быстро менялось. Детально обсудив ее достоинства, солдат заговорил о другом:

- А я уж об аэроплане подумываю. Хватит с меня дорог и шоссе.

- Да все только говорят, - заметил Берт.

- И говорят и летают, - сказал солдат. - Дело на мази.

- Да уж оно давно на мази, - возразил Берт. - Вот увижу своими глазами,

тогда поверю.

- Ждать недолго, - сказал солдат. Постепенно разговор перешел в

дружескую перепалку.

- Говорю тебе, они уже летают, - настаивал солдат. - Сам видел.

- Да все мы видели, - не сдавался Берт.

- Да я не о тех, что взлетают и тут же разбиваются, я говорю про

настоящие, надежные, устойчивые машины, которые летают против ветра, и им

ничего не делается.

- Ну уж такого ты не видел!

- Видел! В Олдершоте. Они стараются держать все в секрете. Но машины у

них есть, можешь мне поверить. Уж на этот раз военное министерство не

оплошает, будь покоен.

Недоверие Берта было поколеблено. Он засыпал солдата вопросами, и тот

пустился в подробности.

- Они огородили там почти квадратную милю - целую такую долину. Колючая

проволока в десять футов высоты, и за ней все чего-то происходит. Ребята

наши нет-нет да кое-что и подсмотрят. Только не мы одни такие умные. Взять

хоть японцев. Бьюсь об заклад, что у них уже есть машины, да и у немцев

тоже. А уж французишки эти и тут наверняка всех обскачут: уж они всегда так!

Первыми броненосцы построили, и подводные лодки, и управляемые аэростаты; уж

будьте уверены - на этот раз они тоже не отстанут!

Солдат принялся задумчиво набивать трубку. Берт сидел на низенькой

ограде, около которой поставил свой мотоциклет.

- Чудно-то как воевать будут, - заметил он.

- Полеты долго не скроешь, - сказал солдат. - А как все откроется...

как занавес поднимется, так, помяни мое слово, окажется, что на сцене они

все, все до единого, и времени зря не теряют. И грызутся меж собой. Да ты в

газетах-то про это читаешь?

- Иногда читаю, - ответил Берт.

- А ты не замечал таких случаев, которые можно окрестить "тайной

исчезающего изобретателя"? Раструбят о новом изобретении, и, глядь,

изобретатель после двух-трех успешных полетов исчезает неизвестно куда.

- Нет, по правде говоря, не замечал, - сказал Берт.

- А я вот заметил. Стоит только кому-нибудь придумать по этой части

что-нибудь стоящее, и уж его нет как нет. Исчезнет тихо, незаметненько. И

скоро о нем уже ни слуху ни духу. Понятно? Исчезают, и все тут. Выбыл без

указания адреса. Первыми появились - да это еще когда было! - в Америке

братья Райт. Полетали-полетали да и пропали из виду. И было это, чтоб не

соврать, еще в году девятьсот четвертом или пятом. А потом появились эти

ирландцы - забыл, как их звали. Все говорили, что они могут летать. И тоже

исчезли. Я не слышал, чтоб они погибли, да и живыми их не назовешь. Как в

воду канули. А потом еще этот парень, что сделал круг над Парижем и упал в

Сену! Де Булей, кажется? Забыл фамилию. Хоть он и плюхнулся в воду, а все

равно пролетел здорово. Где этот парень теперь? После того случая он остался

цел и невредим. Выходит, что же? Значит, притаился где-то.

Солдат достал спички.

- Похоже, их зацапывает какое-то тайное общество! - заметил Берт.

- Тайное общество! Как бы не так!

Солдат чиркнул спичкой и поднес огонек к трубке.

- Тайное общество! - повторил он, сжимая зубами трубку, не погасив еще

спичку. - Военные ведомства - это вернее. - Он отшвырнул спичку и направился

к своей машине.

- Вы уж мне поверьте, сэр, сейчас ни одна из держав в Европе, ни в

Азии, ни в Америке, ни в Африке в стороне не стоит, и каждая прячет под

полой не меньше двух летательных машин. Никак не меньше. Настоящие,

действующие, летательные машины. А шпионят-то как! Как вынюхивают да

выведывают, что есть новенького у других! Говорю вам, сэр, из-за этого

сейчас ни одного иностранца да и своих местных без пропуска ближе чем на

четыре мили к Лидду не подпускают, не говоря уж про наш цирк в Олдершоте и

лагерь для испытаний в Голуэй. Вот так-то.

- Ну что ж, - сказал Берт, - я бы не прочь поглядеть на такую

штуковину. Просто, чтоб убедиться. Если увижу, то поверю, даю слово.

- Увидишь, и довольно скоро, - сказал солдат и вывел свою машину на

дорогу.

Берт остался сидеть на ограде в мрачной задумчивости, кепи съехало у

него на затылок, в углу рта тлела папироса.

- Если только он не врет, - сказал Берт, - выходит, мы с Граббом

попусту теряем драгоценное время. Да еще прямой убыток из-за этого разбитого

парника.
- 5 -
Интригующий разговор с солдатом все еще будоражил воображение Берта,

когда произошло самое поразительное событие этой драматичной главы в истории

человечества - долгожданный полет в воздухе стал явью. Люди привыкли

запросто рассуждать о событиях эпохального значения, но это событие

действительно составило эпоху. Некий мистер Альфред Баттеридж совершенно

неожиданно и во всех отношениях успешно совершил перелет из Хрустального

Дворца в Глазго и обратно в небольшой, с виду весьма надежной машине тяжелее

воздуха; она прекрасно слушалась управления и летела не хуже голубя.

Каждый понимал, что это не просто шаг вперед, но гигантский шаг,

громадный скачок. В общей сложности мистер Баттеридж пробыл в воздухе около

девяти часов, и все это время летел легко и уверенно, как птица. Однако

машина его вовсе не походила на птицу или на бабочку, и у нее не было

широких горизонтальных плоскостей, как у обыкновенных аэропланов. Она скорее

напоминала пчелу или осу. Одни части аппарата вращались с громадной

скоростью и создавали впечатление прозрачных крыльев, другие же оставались

совершенно неподвижными, в том числе и два по-особому изогнутых "надкрылья",

если можно прибегнуть к сравнению с летящим жуком. Посредине находился

продолговатый округлый кузов, очень напоминавший туловище ночной бабочки, и

снизу можно было разглядеть, что мистер Баттеридж сидит на нем верхом, как

на лошади. Сходство с осой усиливалось тем, что во время полета аппарат

громко жужжал, совсем как оса, которая бьется об оконное стекло.

Мистер Баттеридж ошеломил мир. Он принадлежал к тем личностям, которые

вдруг являются из неизвестности, чтобы стимулировать энергию всего

человечества. Говорили, что он приехал из Австралии, из Америки, с юга

Франции. Рассказывали также безо всяких к тому оснований, что он сын

фабриканта, который нажил приличное состояние изготовлением самопишущих

ручек с золотым пером "Баттеридж". Но изобретатель принадлежал к совсем

другим Баттериджам. В течение нескольких лет он, несмотря на свою

представительную внешность, зычный голос и развязные манеры, был одним из

самых незаметных членов почти всех воздухоплавательных обществ. Потом в один

прекрасный день он написал во все лондонские газеты о своем намерении

совершить с территории Хрустального Дворца полет на воздухоплавательной

машине, которая убедительно продемонстрирует, что чрезвычайные трудности,

мешавшие успешным полетам, наконец-то преодолены. Однако лишь немногие

газеты напечатали письмо Баттериджа, и очень мало кто ему поверил. Интерес к

полету не пробудился даже после того, как его пришлось отложить из-за

скандала, разразившегося у подъезда одного из самых лучших отелей на

Пиккадили, когда Баттеридж по причинам личного характера попытался нанести

оскорбление действием известному немецкому музыканту. В газетах это

происшествие осветили очень бегло и фамилию переврали - одни писали о

Буттеридже, другие - о Бетриже. До своего первого полета Баттериджу так и не

удалось привлечь к себе внимание публики. Как он себя ни рекламировал, едва

ли тридцать человек собралось к шести часам утра в тот знаменательный летний

день, когда двери большого ангара, в котором он собирал свой аппарат,

распахнулись (ангар находился около Хрустального Дворца, неподалеку от

громадной статуи мегатерия), и гигантское насекомое с громким жужжанием

вылетело навстречу презрительно равнодушному, недоверчивому миру.

Но не успел Баттеридж и два раза облететь башни Хрустального Дворца,

как о нем уже затрубила Богиня Молвы; она набрала в легкие воздух, когда

спавшие около Трафальгарской площади бродяги проснулись от громкого жужжания

и увидели, что аппарат вертится вокруг колонны Нельсона, а к тому времени,

как он достиг Бирмингема, что произошло в половине десятого утра, раскаты ее

трубы уже гремели по всей стране. Свершилось то, в чем уже отчаялись.

Человек летел, летел хорошо и уверенно.

Шотландия уже ждала Баттериджа, разинув рот. Он прилетел в Глазго в час

дня, и, говорят, работа на верфях и фабриках этого гигантского промышленного

улья возобновилась только в половине третьего. Человеческий ум свыкся с

мыслью, что полеты в воздухе - затея несбыточная, ровно настолько, чтобы по

достоинству оценить достижение мистера Баттериджа. Он покружил над

университетскими зданиями и снизился, чтобы его могли услышать толпы,

собравшиеся в парках и на склонах Гилморского холма. Аппарат летел уверенно,

со скоростью примерно три мили в час, он описывал широкие круги, и его

мощное жужжание, конечно, заглушило бы зычный голос Баттериджа, если бы он

не запасся рупором. Беседуя с зеваками, авиатор свободно маневрировал,

пролетая мимо церквей, высоких здании и линии монорельса.

- Меня зовут Баттеридж! - выкрикивал он. - Б-а-т-т-е-р-и-д-ж! Поняли?

Моя мамаша была шотландка.

Убедившись, что его поняли, он поднялся выше, сопровождаемый ликующими

возгласами и патриотическими выкриками, быстро и легко набрал высоту и

устремился на юго-восток; свободные волнообразные движения аппарата очень

напоминали полет осы.

Возвращение Баттериджа в Лондон - он пролетел и покружился еще над

Манчестером, Ливерпулем и Оксфордом и повсюду выкрикивал свою фамилию -

вызвало волнение совершенно неслыханное. Все жители до единого жадно

смотрели в небо. На улицах в тот день передавили больше народу, чем за три

предыдущих месяца, а пароход "Айзек Уолтон", принадлежащий совету графства,

налетел на бык Вестминстерского моста и только чудом избежал гибели: уровень

воды был невысок, и пароход успел выброситься на илистый южный берег. К

вечеру Баттеридж вернулся на территорию Хрустального Дворца - эту

историческую взлетную площадку дерзателей аэронавтов, - благополучно

поставил в ангар свой аппарат и запер ворота перед самым носом у

фоторепортеров и журналистов, дожидавшихся его возвращения.

- Вот что, ребята, - заявил он в то время, как помощник запирал ангар.

- Я до смерти устал и совсем отсидел зад. Не в силах сказать и двух слов.

Слишком измотался. Моя фамилия Баттеридж. Б-а-т-т-е-р-и-д-ж. Не переврите. Я

гражданин Британской империи. Завтра поговорим.

Нечеткие снимки, увековечившие этот эпизод, сохранились и до сих пор.

Помощник пробивается сквозь бушующий водоворот энергичных молодых людей в

котелках и пестрых галстуках, с блокнотами и фотоаппаратами а руках.

Внушительная фигура самого Баттериджа высится в дверях, под густыми усами

перекошенный провал рта - изобретатель старается перекричать неумолимых

служителей гласности. Вот он возвышается над всеми, самый знаменитый человек

в Англии. Рупор, которым он размахивает, выглядит как символ его славы.
- 6 -
Оба брата, и Том и Берт Смоллуейз, видели возвращение аэронавта. Они

стояли на вершине холма, откуда столько раз любовались рассыпавшимся над

Хрустальным Дворцом фейерверком. Берт был взволнован, Том сохранял туповатое

спокойствие, но ни тот, ни другой не представляли себе, как это новшество

повлияет на их собственную жизнь.

- Может, старина Грабб теперь всерьез займется мастерской и сожжет свою

проклятую модель, - сказал Берт. - Конечно, нас это не спасет, разве что

заказ Стейнхарта нас вывезет.

Берт достаточно разбирался в вопросах аэронавтики и сразу понял, что от

появления этой гигантской пчелы у газет - как он выразился - родимчик

сделается. На другой день его слова полностью подтвердились: газетные полосы

чернели моментальными снимками, истошно вопили заголовки, захлебывались

статьи. Через день стало еще хуже. К концу недели это были уже не газеты, а

один истошный вопль.

Такую сенсацию вызвала прежде всего колоритная фигура мистера

Баттериджа и то обстоятельство, что он соглашался открыть секрет своего

изобретения лишь при соблюдении совершенно неслыханных условий. Да, у

Баттериджа был секрет, и он охранял его самым тщательным образом. Собрал он

свой аппарат собственноручно, надежно укрывшись в ангаре Хрустального

Дворца, с помощью рабочих, которые ни во что не вникали; на другой день

после полета он без посторонней помощи разобрал машину на части, все

наиболее важные детали упаковал сам, а чтобы сложить и разослать остальное,

нанял чернорабочих. Запечатанные ящики отправились на север, восток и запад,

в самые различные склады, причем механизмы были упакованы с особой

тщательностью. Предосторожности оказались не лишними: спрос на любые

фотографии и зарисовки аппарата был бешеный. Но, продемонстрировав один раз

свою машину, мистер Баттеридж не желал больше рисковать: он намеревался

сохранить свой секрет в тайне. Он поставил перед страной вопрос: нужен ей

его секрет или нет? Он без конца твердил, что он гражданин Британской

империи и жаждет только одного, чтобы его изобретением монопольно владела

Империя.

Только...

Тут-то и начинались трудности.

Оказалось, что Баттеридж отнюдь не страдает ложной скромностью, вернее,

скромность вообще не была ему ведома: он на редкость охотно давал интервью,

отвечал на любые вопросы, но только не связанные с аэронавтикой,

высказывался на разные темы, многое критиковал, рассказывал о себе,

позировал перед портретистами и фотографами и вообще заполнял собой

вселенную. На портретах прежде всего бросались в глаза черные усищи и

свирепое выражение лица. Общее мнение было, что Баттеридж личность мелкая:

ведь ни одна крупная личность не стала бы смотреть на всех так вызывающе - и

тут уже Баттериджу не мог помочь ни его рост - шесть футов, два дюйма, ни

соответствующий вес. Кроме того, оказалось, что Баттеридж бурно влюблен, но

чувство его не освящено узами брака, и английская публика, по-прежнему

весьма щепетильная в вопросах морали, с тревогой и возмущением узнала, что

Британская империя может приобрести бесценный секрет устойчивых полетов,

только проникнувшись сочувствием к этому адюльтеру. Подробности этой истории

так и остались неясны, но, очевидно, дама сердца мистера Баттериджа в порыве

неосмотрительного великодушия вступила в брак с ядовитым хорьком (я цитирую

одну из неопубликованных речей Баттериджа), и этот зоологический раритет

каким-то законным и подлым образом запятнал ее положение в обществе и сгубил

счастье. Баттеридж с великим жаром распространялся об этой истории, желая

показать, сколько благородства обнаружила его дама в столь сложных

обстоятельствах. Пресса попала в весьма щекотливое положение: конечно, о

личной жизни знаменитостей писать принято, но в освещении слишком интимных

подробностей всегда проявляется известная сдержанность. И репортеры

чувствовали себя крайне неловко, когда их безжалостно заставляли созерцать

великое сердце мистера Баттериджа, - которое на их глазах обнажалось в

процессе беспощадной самовивисекции и каждый пульсирующий его кусок

снабжался выразительной этикеткой.

Но спасения не было. Снова и снова заставлял Баттеридж стучать и

греметь перед смущавшимися журналистами эту гнусную мышцу. Ни один дядюшка с

часами-луковицей не мучил так свои часы, развлекая крохотного племянника. Не

спасали никакие уловки. Баттеридж "безмерно гордился своей любовью" и

требовал, чтобы репортеры записывали все его излияния.

- Да это же, мистер Баттеридж, дело частное, - отбивались репортеры.

- Несправедливость, сэр, касается всего общества. Мне все равно, против

кого я сражаюсь - против институтов или отдельных лиц. Да хоть бы против

всей Вселенной! Я, сэр, защищаю честь женщины, которую люблю, женщины

благородной, непонятой. Я хочу оправдать ее перед всем светом.

- Я люблю Англию, - твердил он, - люблю Англию, но пуританизм не

перевариваю. Омерзительная штука. Ненавижу его всем нутром. Взять хоть мое

дело...

Он беспощадно навязывал свои чувства и требовал, чтобы ему показывали

гранки. И если обнаруживал, что корреспонденты оставляли его любовные вопли

без внимания, вписывал корявым почерком гораздо больше того, что они

пропускали.

Да, английской прессе приходилось туго! Трудно было представить себе

более заурядный, пошлый роман, который ни у кого не вызывал ни любопытства,

ни симпатии. С другой стороны, изобретение мистера Баттериджа всех

необычайно интересовало. Однако если и удавалось отвлечь его внимание от

дамы, рыцарем которой он себя провозгласил, он сразу со слезами на глазах

принимался рассказывать о своем детстве и о своей маме, которая обладала

всеми материнскими добродетелями и в довершение всего была "почти

шотландка". Не совсем, но почти.

- Всем лучшим во мне я обязан матери, - заявлял он. - Всем! И это

скажет вам любой мужчина, чего-либо добившийся в жизни. Женщинам мы обязаны

всем. Они продолжатели рода. Мужчина - всего лишь сновидение. Он появляется

и исчезает. Вперед ведет нас душа женщины.

И так без конца.

Было неясно, что же он хотел получить от правительства за свой секрет и

чего, помимо денег, мог он ожидать от современного государства в таком деле.

Большинство здравомыслящих наблюдателей полагало, что Баттеридж вообще

ничего не добивался, а просто пользовался исключительной возможностью

покричать о себе и покрасоваться перед всем светом. Поползли слухи, что он

не тот, за кого себя выдает. Говорили, будто он был владельцем весьма

сомнительной гостиницы в Кейптауне и однажды приютил робкого и одинокого

молодого изобретателя по имени Пэлизер, который приехал в Южную Африку из

Англии смертельно больной чахоткой и вскоре умер. Баттеридж наблюдал за

экспериментами своего жильца, а затем украл у него все чертежи и расчеты.

Так по крайней мере утверждали не слишком корректные американские газеты, но

доказательств ни за, ни против не последовало.

Мистер Баттеридж со всей страстью принялся добиваться выплаты ему

всевозможных денежных премий. Некоторые из них были объявлены за успешный

управляемый полет еще в 1906 году. Ко времени полета мистера Баттериджа

великое множество газет, соблазненных безнаказанностью, обязалось уплатить

определенную, в некоторых случаях колоссальную сумму тому, кто, например,

первым пролетит из Манчестера в Глазго или из Лондона в Манчестер, или

совершит перелет в сто миль, в двести и так далее. Большинство газет,

правда, поставило еще кое-какие условия и теперь отказывалось платить;

две-три выплатили премии сразу и всячески об этом трубили. Баттеридж

предъявил судебный иск тем газетам, которые сопротивлялись, и в то же время

развил бурную деятельность, стараясь заставить правительство купить его

изобретение.

Однако факт оставался фактом, несмотря на нежнейший роман, политические

взгляды, немыслимое бахвальство и прочие качества, Баттеридж был

единственным человеком, знавшим секрет создания настоящего аэроплана, от

которого - что там ни говори - зависело будущее господство Англии над миром.

Но вскоре, к великому огорчению многих англичан, в том числе и Берта

Смоллуейза, стало ясно, что переговоры о покупке драгоценного секрета, если

правительство и вело их, грозят сорваться. Первой забила тревогу лондонская

"Дейли Реквием", поместив интервью под грозным заголовком "Мистер Баттеридж

высказывается начистоту".

В этом интервью изобретатель - если только он им был - дал волю своим

чувствам.

- Я приехал с другого конца света, - заявил он (как бы подтверждая

версию с Кейптауном), - и привез моему отечеству секрет, благодаря которому

оно может стать владыкой мира. И как же меня встретили? - Пауза. -

Престарелые бюрократы обливают меня презрением, а с женщиной, которую я

люблю, обходятся, как с прокаженной!

- Я гражданин Британской империи, - гремел он в великолепном

негодовании (в гранки интервью это место было вписано его собственной

рукой), - но всему же есть предел! Есть нации более молодые и более

предприимчивые! Они не дремлют, не храпят в тяжком сне на ложе

бюрократических проволочек и формальностей! Эти страны не станут отвергать

мировое первенство только для того, чтобы смешать с грязью нового человека и

оскорбить благородную женщину, у которой они недостойны расшнуровать

ботинки! Эти страны умеют ценить науку, и они не отданы во власть худосочных

снобов и дегенератов-декадентов. Короче, запомните мои слова - есть и другие

страны!

Эта речь потрясла Берта Смоллуейза.

- Если только секретом Баттериджа завладеют немцы или американцы,

Британской империи крышка, - выразительно сказал он брату. - Наш флаг, Том,

не будет стоить, так сказать, той бумаги, на которой он напечатан.

- А ты, Берт, не мог бы помочь нам сегодня? - спросила Джессика,

воспользовавшись выразительной паузой. - В Банхилле всем вдруг сразу

захотелось молодого картофеля. Тому одному не справиться.

- Мы живем на вулкане, - продолжал Берт, пропустив мимо ушей слова

Джессики. - В любой момент может разразиться война! И какая война!

Берт грозно кивнул.

- Ты, Том, лучше отнеси сначала вот это, - сказала Джессика и, внезапно

повернувшись к Берту, спросила: - Так у тебя найдется время помочь нам?

- Пожалуй, найдется, - ответил Берт. - В мастерской сейчас делать

нечего. Только вот опасность, нависшая над нашей империей, уж очень меня

тревожит.

- Поработаешь, успокоишься, - сказала Джессика.

И вот Берт вслед за Томом вышел из лавки в полный чудес, изменчивый

мир, согнувшись под тяжестью корзины с картофелем и бременем тревог за

отечество. Эта двойная тяжесть породила вскоре злую досаду на неуклюжую

корзину с картошкой, и Берт ясно понял, что противней Джессики женщины не

найти.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

О прогрессе и семействе смоллуейз iconАндрей Дмитриевич Сахаров размышления о прогрессе, мирном сосуществовании...
«Политический дневник» — таинственное издание, как предполагают, нечто вроде «самиздата» для высших чиновников. Обе эти оставшиеся...

О прогрессе и семействе смоллуейз iconСоставляет небольшой род волков
Днк и дрейфа генов, является прямым предком домашней собаки, которая обычно рассматривается как подвид волка (C. L familiaris). Волк...

О прогрессе и семействе смоллуейз iconМатериал из Википедии свободной энциклопедии
Днк и дрейфа генов, является прямым предком домашней собаки, которая обычно рассматривается как подвид волка (C. L familiaris). Волк...

О прогрессе и семействе смоллуейз icon[править]Материал из Википедии свободной энциклопедии
Днк и дрейфа генов, является прямым предком домашней собаки, которая обычно рассматривается как подвид волка (C. L familiaris). Волк...

О прогрессе и семействе смоллуейз iconВсемирная ассамблея Ахл-ал-Байт призванная распространять исламские...
Мухамад Аль-Амини, шейха Мухамад Хашима Аль-Алими, Сейид Мухамад-Реза Аали-Аюба, шейха Али Бахрами, Хусейн Аль-Салихи, Азиза Аль-Акиби,...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов