Идеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая




Скачать 12.54 Mb.
НазваниеИдеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая
страница6/88
Дата публикации20.06.2013
Размер12.54 Mb.
ТипКнига
zadocs.ru > Биология > Книга
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   88
часть тела слабее и более хрупкого сложения. Природа израсходовала страшные силы, и лев в своем половом влечении, да и в других случаях, где кровожадность не мучает его, — зверь кроткий и благородный. Душа и вся порода этого существа тоже обусловлены физиологически.

Третьим примером пусть послужит унау, по внешнему виду своему последнее и самое неразвитое животное среди четвероногих, какой-то сгусток ила, сложившийся в животного. Маленькая круглая головка, и все члены тела — толстые и круглые, неразвитые, припухлые. Шея неповоротлива, составляет одно целое с головой. Шерсть на голове и шерсть на спине идет в разных направлениях, как будто природа не знала, в какую сторону построить это животное. Наконец, природа выбрала чрево и заднюю часть, а жалкую голову подчинила им — так и по виду, и по положению, и по всему образу жизни животного. Плод лежит вблизи заднепроходного отверстия; желудок и кишки заполняют все нутро; сердце, легкие, печень развиты плохо, а желчный пузырь вроде и совсем отсутствует. Кровь — холодная, почти как у земноводных; поэтому если вырвать сердце из его груди, то оно еще долго бьется, а зверь без сердца дрыгает ногами, словно во сне. И здесь, мы видим, природа возместила недостаток одного — другим; она отказала в чутких нервах и в резвой силе мышц, но зато всему телу сообщила цепкость и упорство. Поэтому бездельник этот не столь уж несчастен. Он любит валяться в тепле, безвольно и лениво, неподвижной и вялой грудой. Если холодно, он засыпает и, словно лежать ему больно, цепляется когтями за ветку дерева, другой лапой хватает листья и, как будто вывешенный на солнце мешок, наслаждается жизнью гусеницы. Бесформенные лапы — для него настоящее благодеяние. Из-за своего престранного телосложения этот зверь не может даже встать на подушечки, а становится на вытянутые когти, словно на колеса, и еле-еле, не спеша, продвигается вперед. Сорок шесть его ребер — столько нет ни у одного четвероногого! — это своды длинного склада припасов и, если можно так выразиться, затвердевшие и превратившиеся в позвонки кольца жрущего листву трубковерта — разновидности гусеницы.

Хватит примеров. Ясно, в чем нужно видеть понятие животной души и животного инстинкта, если следовать опыту и выводам физиологии. Душа — это совокупность и итог действующих в живом строении сил. А инстинкт — это направление, какое придала природа совокупным силам животного, соразмеряя их так, а не иначе, и соорганизуя их в такой, а не иной животный строй.

69

^ IV. Об инстинктах животных

Об инстинктах животных прекрасная книга написана покойным Реймарусом9*; эта книга, как и другая сочиненная им, — о естественной религии — непреходящий памятник неутомимого духа изысканий, основательности и любви к истине. После ученых, весьма четко изложенных рассуждений о видах инстинктов у животных, Реймарус пытается объяснить их преимуществами животного механизма, органов чувств н внутренних ощущений, но при этом полагает еще, что неизбежно принять существование предустановленных сил природы и прирожденных умений, не терпящих дальнейших объяснений, особенно если речь идет о художественном инстинкте животных. Я не верю в это: ведь нет направления более ясного, нет предустановления более совершенного, чем то, что запечатлела природа своим творениям, составив махину всякого из них и наделив эту махину определенными — такими-то, а не иными — силами, чувствами, представлениями и ощущениями, короче говоря, всем присущим такому-то существу органическим строем.

Когда творец построил растение и наделил его такими-то частями, такими-то силами, благодаря которым растение могло притягивать и перерабатывать лучи света, воздух и другие тонкие вещества, проникающие из воздуха и воды, когда далее творец посадил растение в положенную ему стихию, где всякая часть может естественным путем проявить существенные свои силы, то творцу, как я полагаю, уже и не пришлось придавать такому своему творению какой-то иной слепой силы роста, произрастания. Ведь всякая часть растения совершает положенное ей, коль скоро ей присущи живые силы, и так во всем явлении в целом виден результат взаимодействия сил, результат, который мог получиться и выявиться лишь при таком, а не ином составе частей. Все силы, которые творят в природе, все, каждая по-своему, — силы живые: внутри себя они должны заключать нечто такое, что соответствует наружному видимому действию, — так полагал Лейбниц, и этому же учит нас вся аналогия природы. Если нет у нас слов для обозначения такого внутреннего состояния, в каком находится растение или даже еще более низкие силы, то это просто недостаток нашего языка, однако когда мы говорим об ощущениях, то всегда имеем в виду лишь внутреннее состояние, какое становится возможным благодаря нервной системе. И в растении должно быть хотя бы темное соответствие ощущению, хотя бы его темный аналог; а если аналогии нет, то и никакое новое влечение, никакая приписываемая целому новая сила произрастания ничему нас не научит.

Итак, уже в растении мы замечаем два инстинкта: инстинкт добывания пищи и инстинкт продолжения рода; результат действия инстинктов

9* «Общие наблюдения над инстинктами животных». Гамбург, 1773; равно как начатые им же «Наблюдения над особыми инстинктами животных» с приложением прекрасной в богатой материалом статьи Й. А. Г. Реймаруса о природе зоофитов10.

70

художественные творения, до которых далеко даже живому насекомому возводящему свои постройки; эти художественные творения — росток и цветок. Когда природа переводит растение или камень в царство животных, она яснее показывает нам. что это такое — инстинкты органических сил. Полип цветет как растение, а между тем — это животное, он ищет себе пропитание, он, словно животное, поглощает эту пищу, он пускает ростки, и ростки эти — живые, это — животное, и он заново восстанавливает любую часть — вот величайшее создание искусства, какое когда-либо творило живое существо. Есть ли что-либо более искусное, чем домик улитки? Пчелиные соты ему уступают, и нить гусеницы и шелковичного червя тоже уступит такому искусному цветку. А как же создала природа этот домик? Она создала его с помощью органических сил — они заключены были в бесформенной массе вещества, где едва намечены отдельные члены, и витки раковины просто следовали за движением солнца, создавая правильное строение. Извлеченные изнутри тела частицы составляли основу — так паук вытягивает свою нить из брюшка — и воздуху оставалось лишь присоединить к основе более твердые и жесткие частицы. Как мне кажется, такие переходы учат нас тому, на чем зиждутся все художественные инстинкты самых искусных животных, — они зиждутся на органических силах, действующих в такой-то массе вещества, с помощью таких-то членов тела, и не иначе. Больше или меньше тут ощущении, зависит от нервной конституции живого существа, но и помимо нервов существуют подвижные мышечные силы и волокна, ткани тела, в которых течет растительная жизнь, происходит рост и восстановление, — такие два рода сил, независимых от нервной системы, с избытком восполняют все, чего недостает живому существу, — мозг и нервы.

Так сама природа подводит нас к художественным влечениям, которые люди обычно склонны приписывать лишь некоторым разновидностям насекомых, — не по какой иной причине, но просто потому, что их творения больше бросаются в глаза, а кроме того, мы можем сравнивать их с нашими собственными зданиями и сооружениями. Чем утонченнее орудия живого существа, чем живее и изящнее его восприятия, тем менее удивительным покажется встретить такие их проявления, на которые не способны уже животные более грубого строения, сколько бы иных преимуществ ни было у них. Именно то, что живое существо — столь микроскопических размеров, именно его тонкость и изящество и способствовали художественной деятельности, потому что деятельность такая — не что иное, как конечный результат всех ощущений, восприятии, всех действии живого существа.

И в этом случае примеры — лучше всего; неутомимое усердие Сваммердама, Реомюра, Лионне, Рёзеля11 яркими красками нарисовало нам такие примеры. Когда гусеница прядет кокон, она делает то же, что и другие живые существа во время линьки, ко только более искусно. Змея сбрасывает свою кожу, птица — перья, линяют многие наземные животные; они вместе с линькой как бы молодеют и обновляют свои силы. И гусеница омолаживается, но только изящнее, искуснее и резче; она сбрасывает

71

свою кожу с отростками, так что некоторые из ножек ее остаются на ней, и посредством медленных или более быстрых переходов вступает в совершенно новое состояние. Гусеница служила лишь собственному пропитанию и благодаря этому в первом своем возрасте накопила нужные для будущего силы; теперь же ей предстоит послужить сохранению своего рода, теперь кольца ее трудятся и новые члены рождаются, чтобы сложился нужный для размножения облик. Итак, придавая органическое строение этому живому существу, природа попросту разобщила разные возрасты и инстинкты и подготавливает наступление их особыми переходными периодами — все это у гусеницы получается столь же непроизвольно, как у змеи, сбрасывающей свою шкуру.

Паутина для паука — не что иное, как продление самого себя, своего тела. Это необходимо ему для добывания пищи. Полип протягивает свои конечности, чтобы схватить добычу, и для того чтобы удерживать ее у него выросли когти; так и у паука появились выступы, между которыми он вытягивает нить и ловит добычу. И этого сока у паука хватает на всю его жизнь, на все его паутины, а если охота неудачна, приходится прибегнуть к насильственным средствам или умереть. Творец, придавший органическое строение телу паука и всем внутренне присущим ему силам, органически создал его затем, чтобы паук ткал паутину.

Не что иное и республика пчел. Разновидности пчел созданы каждая для своей цели, а живут они все вместе, потому что ни одна разновидность не может существовать по отдельности. Рабочие пчелы собирают мед и строят соты — к этому приспособлено их строение. Они собирают мед, как и всякое животное, которое ищет себе пропитание, копит его и укладывает в порядке. Они строят ячейки, как и всякое животное, которое строит себе дом, каждое по-своему. Будучи существами бесполыми, они кормят молодь, живущую в улье, как и всякое животное, которое кормит своих детенышей, и они убивают трутней, как и всякое животное, которое убивает других животных, пытающихся похитить у него запасы пищи и обременяющих его дом, где оно живет. Все такое не происходит, конечно, без смысла и толка, но толк тут — пчелиный, и смысл — пчелиный, и не простой механизм, как выдумал Бюффон, но и не развитый математический и политический разум, как выдумывали другие. Душа пчелы замкнута в таком органическом создании и тесно сплетена с ним. И пчела творит так, как то отвечает ее душе, — искусно, изящно, но в тесном, узком кругу. Улей — мир ее, а занятие пчел творец разделил между тремя разновидностями их.

Поэтому слово «умение» не должно вводить нас в заблуждение; подобное органическое искусство появляется у некоторых существ сразу же после их рождения. Мы должны упражняться, чтобы что-то уметь, но не так у животных. Если их органическое строение достигло полного развития, то и силы их играют и цветут. Камень падает, цветок цветет — вот где настоящее умение: камень падает, а цветок цветет, каждый согласно своей природе. Кристалл складывается быстрее и правильнее чем пчела строит соты и паук ткет паутину. В кристалле — слепой органи-

72

ческий порыв, и кристалл не может ошибаться; а пчела и паук устроены сложней, пользуются не одним, а многими членами тела, и потому могут ошибаться. Если все орудия и члены тела настроены на один тон, создается здоровая и могучая их гармония, все обращено на достижение одной цели — это и есть умение; нужно только, чтобы было живое существо, достигшее своего полного развития.

Теперь мы видим, почему и неудержимый инстинкт, и безошибочное умение ослабевают по мере того, как живые существа поднимаются выше и выше. Животные развивались, стремились, ощущали, строили согласно правилам искусства — все это проявление одного и того же органического принципа природы и, по сути дела, все это выражение единой органической силы; но если теперь органическое начало природы распределяется между все большим количеством орудий и разнообразно построеиных членов, то чем более в каждом из них заключен свой особый мир, тем больше препятствий, тем больше ложных путей возникает перед живым существом, тем слабее инстинкт и тем сильнее власть воли и произвола, а тем самым и заблуждения. Различные ощущения нужно еще уравновесить друг с другом, а уж потом объединить и направить на одну цель; итак, прощай, инстинкт, всецело увлекавший за собою живое существо, прощай, руководитель, не ведавший ошибок. Темная способность возбуждения была замкнута в узком, изолированном кругу, она, можно сказать, заключала в себе некое всеведение и всемогущество, а теперь все разъединено, распалось на ветви и веточки. Живое существо способно учиться и должно учиться, потому что от природы ему дано меньше знаний; ему приходится упражняться, потому что от рождения оно мало что умеет делать; но, продвигаясь вперед, изощряя и распределяя свои силы, оно получает в свое распоряжение новые средства деятельности, множество тонких орудий, с помощью которых можно взвесить ощущения и выбрать наилучшие среди них. Широта и более тонкое согласие всевозможных действий возмещает живому созданию интенсивность его былых влечений; оно способно теперь лучше прежнего наслаждаться своим существованием, свободнее и многообразнее применять свои силы, пользоваться всеми членами воего тела. Рассмотрим же некоторые из поразительно прекрасных и мудрых законов постепенного поступательного развития живых существ — творец шаг за шагом приучает их связывать понятия, представления, чувства учит свободнее ользоваться разными органами чувств и членами тела.

73

^ V. Поступательное развитие живых существ, приучающихся связывать разные понятия и свободнее пользоваться органами чувств и членами тела

1. В неживой природе все погружено еще в темное, но мощное влечение. Части пронизываются внутренними силами и прочно соединяются между собой, и все сотворенное стремится обрести известный облик н сформироваться. Все слепо следует этому влечению, но влечение проникает все существо сотворенного и неразрушимо действует в нем. И мельчайшие частицы кристаллов и солей не перестают быть кристаллами и солями, и пластическая сила нх и в мельчайшей крупице вещества продожает действовать, как в целом. — извне неделимо, изнутри неразрушимо.

2. В цветке целое разведено на стебли и другие части, и влечение начинает видоизменяться в соответствии с частями, хотя в целом действие — единообразное. Корень, ствол, ветви впитывают питательные вещества, но впитывают разными путями, по-разному и разные вещества. Итак, влечение целого видоизменяется в соответствии с частями, но остается еще в целом одним и тем же, ибо продолжение рода есть лишь расцвет, эффлоресценция роста, н оба влечения неразделимы по природе существа.

3. У зоофита, растения-животного, природа начинает неприметно разъединять отдельные орудия, а вместе с тем и внутренне присущие им силы, можно уже видеть орудия, с помощью которых растение добывает себе пропитание, и в материнском чреве уже выделяется плод, хотя он и получает пищу, как растение. Множество полипов растет от одного ствола, природа прикрепила нх к одному месту и избавила нх от необходимости двигаться: еще и улитка своим широким основанием пристает к своему домику. Л органы чувств подобных существ еще менее разделены и все слиты в одну темную массу; влечения нх проявляются неспешно и в глубине нх существа: улитка совокупляется в течение целых дней. Так природа уберегла начатки живого органического творения, уберегла нх от многообразия, но зато многообразие тем глубже скрыто в них, окутано темнотою нх простых жизненных проявлении, теснее слито со всем нх существованием. Жизнь улитки упорна и неподатлива, и ее почти нельзя разрушить.

4. Поднимаясь вверх, природа по-прежнему была мудрой и осмотрительной и лишь постепенно приучала живое существо к многоооразию раздельных чувств и влечений. Насекомое не могло одновременно упражняться во всем том. что положено ему: ему пришлось менять весь внешний свой вил и все свое существо, чтобы сначала, в виде гусеницы, служить инстинкту добывания пищи, а потом, в виде бабочки, удовлетворить потребности в продолжении рода; следовать обоим инстинктам в одном своем виде оно было не в состоянии. И одна разновидность пчел не могла совершить все, чего требовало пропитание рода и продолжение его жизни; поэтому природа разделила виды и одних пчел превратила в рабочих

74

пчел других — в продолжательниц рода, третьих — в маток, и всего этого природа достигла, внося незначительные изменения в органическое строение пчелы отчего всем силам живого существа всякий раз придавалось иное направление. Что не могла природа исполнить на одном образце, для того она создала три образца — это три связанных между собой образца три преломления одного. Так учила природа пчелу ее пчелиным занятиям, разделив пчел на три разновидности, — тогда как бабочку и других насекомых она учила исполнять их предназначение в двух разных видах.

5. Природа поднимаясь все выше, пожелала научить живые существа пользоваться все большим количеством органов чувств, умножала вместе с тем волю и произвол, а потому она решительно отсекала все ненужные члены тела и упрощала строение животных как внутри, так и снаружи. Вместе с кожей гусеницы отстали ножки, не нужные бабочке, а высшие существа утратили все то множество ножек, самых разнообразных глаз, щупалец и мелких орудий и инструментов, какие были у насекомых. В голове насекомых почти не было мозга, и мозг находился ниже, был спинным мозгом, и каждый маленький нервный узел был новым средоточием ошущення. Итак, душа маленького искусного творения была разлита по всему его существу. Но если возрастать должны были воля и некое подобие разумности в животном, то голова его стала наполняться мозгом и увеличиваться в размерах; три главные части тела образуют теперь некую пропорцию между собой, тогда как раньше не было никаких пропорций, как, например, у насекомых, червей и т. д. Земноводные выползают на сушу, и за ними тянутся их огромные, мощные хвосты, их безобразные лапы разъезжаются во все стороны. А наземных существ природа поднимает от земли, ноги их все растут и встают рядом друг с другом. Хвост с его позвонками сужается и укорачивается; грубая мускульная сила крокодила утрачивается животными, хвост становится подвижнее, тоньше, у более благородных животных превращается в покрытый шерстью отросток, а когда природа начинает учить живое существо прямохождению, то она отбрасывает и последний остаток хвоста. Мозговое вещество его поднялось кверху и пошло на создание более благородных частей.

6. Природа, эта пластическая художница, придумала, таким образом, некий канон наземного существа, и это были наилучшие соотношения для того, чтобы эти существа могли одновременно упражнять все свои чувства и силы и учились соединять их в одну форму мыслей и ощущений, но в зависимости от предназначения живого существа, от подобающего ему образа жизни природа изменяла и его строение и из одних и тех же частей и членов тела создавала всякий раз особую гармонию целого, а вместе с тем и особую для каждого существа, органически отличающую его от всех остальных существ душу; однако известное сходство природа сохранила, и ясно, что она преследовала только одну главную цель. Главная цель, очевидно, заключалась в том, чтобы приблизиться к такой органической форме, в которой ясности и единства достигали бы различличные понятия и представления, а все органы чувств и члены тела исполь-

75

зовались бы наиболее свободно и многообразно; близость к такой форме в определяет, в какой степени то или иное животное подобно человеку Форма — это не игра каприза и произвола, но итог самых разных форм которые и нельзя было связать между собой иначе, если иметь в виду цель, ради которой стремилась связать их природа, — именно для того чтобы упражнялись мысли, органы чувств, силы, желания. Все части тела каждого животного, на какой бы ступени развития оно ни стояло приведены в самое точное соответствие между собой, и, как я полагаю все формы, в каких могло бы существовать на нашей земле животное существо, уже исчерпаны. Животному досталось ходить на четырех лапах ибо своими передними конечностями оно еще не могло пользоваться, как человек — руками, но благодаря этому животному легче всего было и стоять и бегать, и прыгать, и вообще пользоваться всеми органами своих животных чувств. Голова животного еще опущена вниз, к земле, — ибо на земле животное ищет себе пропитание. Обоняние — вот чувство, которое господствует у многих животных, ибо именно ему приходится пробуждать инстинкт и направлять его. У одного животного — острый слух, у другого — острые глаза, и не только в строении четвероногих животных вообще, но и в строении каждого их вида природа всякий раз выбирала то соотношение сил, чувств, которое наилучшим образом можно было упражнять в этом, а не в ином органическом строении. Сообразуясь с такой пропорцией сил, природа укорачивала или удлиняла одни члены тела, ослабляла одни, укрепляла другие силы. Всякое существо — числитель, а знаменатель- — сама природа; ведь и человек — это дробь, соотношение сил, которые могли сложиться в единое целое лишь в таком, а не ином органическом строении, где множество членов взаимно поддерживают друг друга и помогают друг другу.

7. В столь продуманном органическом строении земного существа ни одна сила уже не могла мешать другой, ни одно влечение не перебивало другое; бесконечная красота — в той тщательности, с которой творила природа. Большинству животных предписан определенный климат, и это всякий раз тот климат, в котором им легче находить пропитание и воспитывать потомство. Если бы природа сложила их не столь определенно, что касается способности их жить в разных широтах, — какой нужде, какому одичанию предоставлены были бы животные разных видов, прежде чем найти свою неминуемую гибель! Мы наблюдаем такую их судьбу на примере тех податливых видов животных, которые последовали за человеком во все страны света: каждая страна заново сформировала их, и нет хищного зверя страшнее дикой собаки именно потому, что собака одичала. Но к еще большей путанице повел бы животных инстинкт продолжения рода, если бы пластическая природа не придала ему должной определенности и не заковала в кандалы. Инстинкт этот просыпается в известную пору, когда сильнее всего разгорается животное тепло, а поскольку тепло это вызывается переломами в физическом росте и развитии, сменой времен года, изобилием пищи, а вместе со всем тем заботливая природа согласовала и время вынашивания плода, так обеспечен был и стар и млад

76

Детеныш появляется на свет в такую пору года, когда и сам может позаботиться о себе, или же он может переждать непогоду, находясь внутри яйца, в котором пробудят жизнь теплые лучи солнца; а взрослая особь чувствует в себе инстинкт, когда он не мешает ей ни в чем ином. И насколъко сильно будет выражен инстинкт, насколько долго будет продолжаться его действие, все это тоже согласовано природой.

Выше всяких слов эта благодатная материнская любовь; всякое существо природа воспитывает, всякое заботливо приучает к деятельности, к мыслям и добродетелям, как то отвечает возможностям его органического строения. Природа подумала, прежде чем создавать живое творение, и вот она силы его поместила в такой, а не иной органический строй, и теперь, создав живое существо, она уже принудила его смотреть, желать, действовать в рамках этого органического строения, в согласия с тем, как помыслила за него природа, какие потребности, какие силы и какую свободу предусмотрела для него.

Нет в человеческом сердце такой добродетели, нет ни одного инстинкта, аналогов которого не находилось бы в мире жнвотных, — к таким добродетелям, к таким инстинктам пластическая природа органически приучает животное. Животное должно позаботиться о себе, должно научиться любем к своим близким; нужда, тяжелое время года заставляют животное искать общества себе подобных, иногда животные просто вместе пускаются в путь. У одних инстинкт — в любви, а у других даже потребность в браке создает некоторое подобие государства, известную общность. Все это продиктовано темным чувством, и такие союзы бывают порой весьма недолговечны, однако некий отпечаток остается в душе животного, а мы видим, что отпечаток этот властен над животным, он возвращается к нему вновь и вновь, его уже не стереть, не изгнать. Чем темнее чувство, тем глубже действие его; чем меньше мыслей связывает со своим инстинктом животное, чем реже следует оно своему инстинкту, тем сильнее проявление, тем законченжее действие инстинкта. Итак, повсюду в природе — прообразы человеческого образа действий, и в таком образе действий упражняет природа животных — природа животных, а мы, видя, как схожа с нашей нервная конституция животных, как сходны они с нами во всем своем строении, как подобны нашимих потребности и способы сущесвования, — мы предпочитаем рассматривать их как машины12 и этим грешнм противу природы, совершаем грех не меньший, чем все остальные наши грехи.

Не стоит поэтому удивлятъся. если механические искусства животных убывают по мере того, как род существ начинает приближаться к человеку; можно сделать вывод, что этот род уже находится в предварительном кругу человеческих мыслей. Бобр строит искусные сооружения; он просто водяная крыса. Мастерские лисы, хомяка и других похожих на них животных находятся под землей; но у собаки, лошади, верблюда, слона уже нет потребности в таких мелких искусствах, их мысли больше похожа на человеческие, и, принуждаемые пластической природой, они упражняются в инстинктах, подобных человеческим.

77

^ VI. Органическое различие между животными и людьми

Весьма несправедливо хвалили род человеческий, утверждая будто все силы и способности других родов достигают в нем своего наивысшего раззития. Это похвала бездоказательная и противоречивая, потому что одна сила, очевидно, уничтожает другую, и подобное создание совершенно не могло бы пользоваться своим сооственным существованием. Разве мог бы человек цвести, как цветок. щупать, как паук, строить, как пчела, сосать, как бабочка. а вместе с тем обладать мускульной силой льва, слона, искусством бобра? Да разве обладает человек всеми этими силами? Разве способен он хотя бы понять одну из них с той же проникновенностью, с которой всякое существо наслаждается своей силой и упражняет ее?

Другие же, напротив, хотели, не скажу, унизить человека, низведя его до уровня животного, но отрицали за ним собственно человеческий характер и превращали его в какое-то выродившееся животное, которое в погоне за неведомыми высшими совершенствами совсем утратило своеобычность своей породы. Это, очевидно, противоречит и истине, и свидетельствам естественной истории. У человека, конечно же. есть особенности. которые не присущи ни одному животному, и человек произвел на свет и благое и дурное, и все это принадлежит не кому-нибудь, но именно ему. Ни одно животное не ест себе подобного, чтобы полакомиться, и ни один зверь не убивает своих близких по приказу третьего, спокойно и хладнокровно. Животные не знают человеческого языка, а тем более чужды они письменности, традиции, религии, чужды устанавливаемых по благорассуждению законов и правил. Наконец, ни у одного животного нет того, чем отличается от него почти всякий человек, — нет культуры, одежды, жилья, искусств, нет выбора способа существования, нет несдержанности влечений, распущенности мнений. Мы пока не спрашиваем, идет ли это на пользу или во вред нашей породе. Достаточно сказать: таков характер человеческой породы. Всякое животное в целом всегда верно своей породе, и только мы. люди, почитаем не Необходимость, а Произвол; итак, следует принять это различие за факт и исследовать его, ибо факт этот никак не возможно отрицать. Другой вопрос: как человек дошел до такого состояния, что это — изначально присущее ему отличие от животных или отличие благоприобретенное и искусственно раздуваемое? Это уже вопрос иного свойства, вопрос исторический: тут надлежало бы уже сказать, что же принадлежало к отличительным чертам человеческой породы — способность к совершенствованию или к порче13, в чем никакому животному еще не удалось догнать человека. Оставим же метафизику в покое и будем придерживаться физиологии и опыта.

1. Человек ходит прямо, и тут некого поставить с ним рядом. У медведя широкая лапа, и в драке он выпрямляется иногда во весь рост; обезьяны, пигмеи тоже ходят и бегают иной раз на задних лапах, но

78

только для человека всегда естественно ходить прямо. У человека ступни. тверже и шире; большой палец у него длиннее, тогда как у обезьяны на ногах — такой же большой палец, что и на руках, и пятка у человека стала плоской. К такому вертикальному положению приспособились у человека и все мускулы. Икры стали толще, таз сдвинулся назад, бедра раздвинулись, спина выпрямилась, грудь расширилась; у человека есть плечи и ключицы, пальцы на руках наделены тонким чувством, а гнувшаяся к земле голова гордо вознеслась, удерживаемая мышцами шеи, — это венец человеческого творения; человек — anthropos, он видит все над. собой и видит все вокруг себя14.

Однако следует признать, что вертикальное положение тела не настолько существенно для него, чтобы всякое прочее положение было совершенно невозможным, как, скажем, невозможен полет. Обратное доказывается не только примером детей, но и, главное, людей, живших среди животных. Одиннадцать или двенадцать таких людей известны10*, и хотя не всех наблюдали и описывали с достаточной тщательностью, некоторые примеры все же показывают, что для податливой и гибкой природы человека и всякое другое, самое неподходящее для него положение тела все же не вполне немыслимо. Голова и живот человека все же несколько выступают вперед, так что возможно, чтобы все тело падало вперед, как падает голова, когда человек дремлет. И мертвое тело не может стоять; и всегда требуется бессчетное количество усилий, чтобы искусственно поддерживать наше тело в вертикальном положении.

Точно так же понятно и другое: если человек будет ходить, как ходят животные, то изменится вид и отношение многих членов его тела; и это вновь потверждает пример одичавших людей. У мальчика-ирландца был, по описанию Тульпия, плоский лоб, выпуклый затылок, язык его прирос к нёбу, а горлом своим он издавал блеющие звуки; подложечная впадина была у него сильно втянута вовнутрь; всего этого и требовало хождение на четырех ногах. Нидерландская девочка еще ходила прямо и еще сохранила женскую природу, так что прикрывалась повязкой из сена; кожа у нее была грубая, коричневая, толстая, волосы — длинные и толстые. Девочка, которую поймали в Шампани, в Сонжи, казалась черной, у нее были сильные пальцы с длинными ногтями, а большие пальцы были столь сильными и так вытянулись, что она с помощью их могла прыгать с ветки на ветку, как белка. Она не ходила, а как-то быстро бегала, ноги ее словно летали и скользили, так что нельзя было рассмотреть их быстрое движение. Голос у нее был тонким и совсем слабым, но она кричала страшно и пронзительно. В ее теле была необычайная легкость и сила, и невозможно было отучить ее от прежней пищи — от сырого, кровавого мяса, от рыбы, от листьев и кореньев, так что она и пыталась убежать, и заболела потом смертельной болезнью, от которой излечили ее только тем, что дали ей пососать теплой крови, пронизавшей все ее тело, словно бальзам. Ей пришлось привыкать к обычной человеческой пище, и у нее

10* О них см. «Систему природы» Линнея15, дополнения Мартини к Бюффону16 и др.

79

выпали тогда зубы и ногти; невыносимая боль сжимала желудок и кишечник, а прежде всего горло, совершенно пересохшее, она испытывала мучительную жажду. Вот доказательство того, насколько гибка человеческая природа: человек вырос среди людей, воспитывался среди них, а за несколько лет так усвоил привычки низких животных, среди которых по несчастью оказался.

Я мог бы всеми красками расписать жуткий сон: что стало бы с людьми, если бы судьба обрекла их выходить на свет животным из чрева четвероногой матери, какие силы прибавились бы и убавились у человека, как ходили бы, как воспитывались, какой образ жизни вели такие человеко-звери, что за строение тела было бы у них и т. д. Прочь, жалкий, омерзительный образ, безобразное извращение человеческой природы! Нет этого в природе, и ни одной капли краски не затрачу, чтобы представить такую картину. Ибо:

2. ^ Вертикальное положение тела единственно естественное для человека; такого органического строения требует все предназначение человека, требует и его характер.

Никогда еще не встречали на земле людей, которые ходили бы на четвереньках, и самые дикие люди ходят прямо, хотя по виду своему и образу жизни скорее напоминают зверей. «Бесчувственные», о которых рассказывает Диодор17, и прочие сказочные существа у писателей древности и средних веков все же ходят на двух ногах, и я не представляю, чтобы человечество поднялось когда-либо до столь трудного и искусного положения тела, если бы природой было предназначено человеку ходить на четвереньках. Как трудно приучить одичавших людей к нашему образу жизни, к нашей пище! А ведь они одичали потому, что всего несколько лет прожили среди неразумных существ. Девочка-эскимоска даже помнила еще, как жила прежде, немножко умела разговаривать и тянулась к своей родине, но животное существование целиком полонило ее разум, и она ничего не помнила о своих странствиях, о том, как жила в диком состоянии. Другие же не только забыли язык, но уже и одичали навеки и не могли выучить язык людей. Так неужели же зверь-человек добровольно оставил бы свое прежнее состояние и встал на ноги, если бы в течение долгих эонов ходил на четвереньках и уже во чреве матери складывался совершенно иначе?! Неужели животные силы, которые всегда тянули его вниз, превратили бы его в человека, неужели человек придумал бы язык, еще не став человеком? Если бы человек был четвероногим животным, если бы десятки тысяч лет он был таким животным, он и теперь оставался бы им, и лишь чудо нового творения превратило бы его в человека, каким знаем мы его по опыту, каким знаем мы его из истории.

Для чего же нам принимать на веру недоказанные и даже противоречивые парадоксы, если все строение человека, история человеческого Рода и аналогия, заключенная в органическом строении земных существ, подводит нас к совершенно иному выводу? Ни одно известное нам живое существо никогда не переходило от своего первоначального склада к какому-либо иному, потому что действовали в нем лишь заключенные в его

80

органическом строении силы, а у природы было достаточно средств, чтобы удержать на указанном ему месте любое живое существо. В человеке нее находится в полном соответствии с его теперешним обликом, им объясняется все в его истории, а помимо него не понятно ничего; а поскольку к этой возвышенной, божественной фигуре, к самой сложной и искусной красоте, какая есть в мире, сбегаются все формы животного строения, так что вся Земля лишена была бы украшения и венца творения, не будь на Земле царства человека, не будь на Земле его прекрасного облика, — для чего бросать во прах диадему нашего избранничества, центр круга, к которому сходятся все радиусы? Когда пластическая мать-природа совершила все свои труды и исчерпала все возможные на Земле формы, она замерла и обдумала все созданные ею формы; она увидела, что нет на Земле ее лучшей красы, повелителя и второго творца; тут природа поразмыслила, сдвинула в одно место все живые формы и сложила из них главное создание — прекрасного человека. Она протянула своему последнему творению материнскую руку и сказала: «Восстань, человек! Предоставленный самому себе, ты остался бы животным, как другие: но вот моя особая милость и любовь: ходи прямо и будь богом животных!» Задержим взор свой на этом священном творении природы, на этом благодеянии, превратившем род наш в род человеческий, будем благодарны природе; мы будем поражены, увидев, что за новый строй сил берет начало с того момента, как выпрямился и встал во весь рост человек, — лишь тогда стал человек человеком.

^ КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

I. Органическое строение предрасполагает человека к способности разума

Орангутан по своему внешнему виду и внутреннему строению похож на человека. Мозг его имеет ту же форму, что и человеческий; у него широкая грудь, плоские плечи, лицо напоминает человеческое, и черепная коробка тоже сложена почти как у человека; и сердце, легкие, печень, селезенка, желудок, кишечник — все у него, как у человека. Тайзон1* перечисляет сорок восемь моментов, в которых орангутан сходен с человеком и отличен от обезьян; и его умения и даже его пороки и благоглупости, а также и менструации — все определяет сходство его с человеком.

Конечно же, и в восприятии орангутана, и в проявлениях его души должно (пить некое подобие человеку, и если философы ставят его ниже мелких животных, возводящих свои искусные постройки, то, как мне кажется, они ошибаются в выборе меры для сравнения. Бобр строит, следуя инстинкту; вся машина его тела предназначена для этой работы, а ничего другого он не умеет, он не способен общаться с людьми, не способен разделять наши мысли и чувства. А у обезьяны нет уже всецело определенного инстинкта, и способность мышления ее достигает уже рубежей разума — жалких рубежей подражательства. Обезьяна всему подражает — выходит, мозг ее способен тысячекратно комбинировать чувственные представления; ни одно животное этого не может: ни мудрый слон, ни ученая собака; в обезьяне заложено желание совершенствоваться. Однако на это-то она как раз н не способна, двери закрыты перед нею, мозг не способен овладеть связью чужих представлении, не способен, так сказать, сделать своим достоянием то, чему животное подражает. Самке, которую описывает Бонций, свойственна была стыдливость, и она прикрывалась рукой, когда входил кто-нибудь посторонний; она вздыхала, плакала, совершала поступки совсем как человек. Обезьяны, которых описывает Беттель, совместно охотятся, вооружившись палками, и прогоняют прочь слонов, нападают на негров и усаживаются вокруг костра, но не умеют поддерживать огонь. Обезьяна, о которой рассказывает Делябросс, усаживалась за стол, пользовалась вилкой и ножом, сердилась, печалилась

1* Tyson's Anatomy of a Pygmy compared with that of a Monkey, an ape and man. London. 1751, p. 92 — 94.

82

и вообще выражала все человеческие аффекты. Как внешне, так и в душе обезьяны — человекоподобные существа; это доказывается тем, как любит своих детенышей обезьяна, как воспитывает она их, как приучает ко всем уловкам и проказам обезьяньего племени, какой порядок поддерживают обезьяны в своей обезьяньей республике и во время странствий, как наказывают эти граждане своих государственных преступников; это доказывается и хитростью, и злобой обезьян, что кажется нам забавным, и целым рядом других столь же несомненных черт их характера. Бюффон без пользы растрачивает свое красноречие, пытаясь оспорить подобие внешней и внутренней организации у этих животных; им же самим собранные факты его и опровергают, а подобие внутреннего и внешнего органического строения можно проследить во всех живых организмах, если только верно определить сам принцип подобия.

Итак, чего же недоставало человекоподобному существу, почему же стала обезьяна человеком? Может быть, не хватало ей только языка? Но ведь не раз делали попытки обучить обезьяну языку, и если бы эти существа, всему подражающие, способны были говорить, то, конечно же, они начали бы с того, что передразнивали бы говорящих людей и не стали бы дожидаться особых указаний. Значит все дело в их органах речи? Но и это не так; хотя обезьяны и постигают содержание сказанного, но ни одна обезьяна, как бы ни размахивала она руками, еще не научилась разговаривать со своим господином с помощью мимики и рассуждать по-человечески с помощью жестов. Итак, ясно, что дело в чем-то совсем ином, — двери, ведущие к человеческому разуму, закрыты перед этим печальным образом, и, быть может, живет в нем темное чувство близости дверей — и невозможности проникнуть внутрь.

Но что же так мешает обезьяне? Странно, но, согласно анатомическим данным, все зависит от положения тела. Обезьяна ближе своих собратьев к человеку, потому что сложена так, что может ходить прямо, но все же сложена она не совсем так, и это малое различие отнимает у нее все. Посмотрим на обезьяну, и сама природа укажет нам пути, где искать самые первые проявления начал человеческого достоинства.

У орангутана2* длинные руки, большие ладони, короткие бедра и большие ступни с длинными пальцами, но большие пальцы на руках и ногах короткие — и Бюффон, перед ним уже и Тайзон называют обезьян четверорукими; получается так, что эти маленькие члены тела слишком коротки, а потому обезьяне недостает твердости, опоры, чтобы стоять и ходить, как человек. Задняя часть тела у обезьяны худая, колени шире, чем у людей, и мышцы, управляющие коленом, сидят глубже, а от этого обезьяна не может стоять вытянувшись, она как бы стоит на согнутых

2* См. «Kort Berigt wegens de Ontleding van verschiedene Orang-Outangs» (Amsterdam, 1780) Кампера2. Мне это сообщение известно только по подробным выпискам в «Геттингенских ученых известиях» (1780), и нужно надеяться, что эта статья вместе с другой — об органах речи у обезьяны — будет включена в Собрание статей этого знаменитого анатома (Лейпциг, 1781).

83

ногах и без конца учится, но никак не может научиться ходить. Бедренная кость висит в своей ямке, не связанная никакими сухожилиями, а кости таза располагаются, как у четвероногих животных; у пяти последних шейных позвонков — острые отростки, мешающие голове двигаться назад-итак, обезьяна не создана для прямохождения, а последствия этого ужасны для нее. Шея у нее становится короткой, ключицы вытягиваются и голова словно торчит между плеч3*. Передняя часть головы выдвигается вперед, челюсти тяжелые, нос приплюснут; глаза посажены близко. друг к другу, глазное яблоко маленькое, так что почти не видно белка. Зато у обезьяны большой рот, толстый живот, обвислые груди, словно переломленная спина. Уши торчат, как у зверя. Глазницы расположены рядом. Части черепа сходятся не в центре, как у людей, а сзади, как у животных. Верхняя челюсть выдвинута вперед, и межчелюстная кость (os intermaxillare)3 — последнее отличие от человеческого лица4*. Ибо по всему положению нижней части головы, по сообразующемуся с положением головы направлению позвоночника обезьяна — животное, как бы ни напоминала она человека.

Чтобы подготовить себя к такому выводу, подумаем, какие лица хотя бы отдаленно напоминают животное. Отчего они кажутся мордой животного? Что так огрубляет их, что лишает человеческого достоинства? Вот что: выдвинутые вперед челюсти, сдвинутый лоб — одним словом, все, что походит на органическое строение четвероногих. Как только смещается центр тяжести, на котором покоится возвышенный свод черепной коробки человека, как только начинает казаться, что голова прямо посажена на плечи, так и зубы выступают вперед и нос сплющивается и кажется носом зверя. Глазницы сходятся, лоб отступает назад и сдавливается с обеих сторон обезьяньим черепом. Голова сверху и сзади заостряется, и черепная крышка уже не столь углублена — все это оттого, что сама направленность формы словно изменена, нет уже прекрасного и ничем не скованного творения человеческой головы, связанного с прямым положением тела человека.

Стоит переместить центр тяжести, и целое обретает красоту и благородство. Выступает вперед глубокомысленный лоб, и возвышается в своем покое и достоинстве благородный череп. Широкий нос животного собирается в одну линию, становится тоньше и изящнее в своем строении; рот отступает назад, он красиво прикрыт и не так уже заметен, губ, как у человека, нет ни у одной, даже и самой умной, обезьяны. Подбородок опускается и образует красивый овал, расположенный в вертикально» плоскости; мягки очертания ланит, и лоб нависает над глазами, и они смотрят наружу, словно выглядывая из священного храма мысли. Отчего

3* См. изображение этого прискорбного существа у Тайзона.

4* Изображение этой кости у Блуменбаха — «De generis humani varietate nativa», Tab. I, fig 2. Однако кажется, что не у всех обезьян эта межчелюстная кость представлена одинаково, потому что Тайзон в своем анатомическом сообщении специально упоминает об ее отсутствии.

84

же все это? Только оттого, что форма головы во всем приспособлена теперь к вертикальному положению тела5*; все внутреннее и внешнее строение теперь таково, что образует перпендикуляр центра тяжести. Кто сомневается, пусть сравнит череп человека и череп обезьяны, тогда не остается и тени сомнения3.

Внешняя форма в природе всегда — выявление внутреннего творения природы, и так мы, великая Природа, приближаемся к святыне земного творения, к кузнице человеческого разумения.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   88

Похожие:

Идеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая iconКнига первая (часть 1)
Предисловие Знай, до начала творения был лишь высший, все собой заполняющий свет

Идеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая iconКнига вторая Целебное питание Предисловие Часть первая основы теории...

Идеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая iconКнига вторая Целебное питание Предисловие Часть первая основы теории...

Идеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая iconКнига вторая Целебное питание Предисловие Часть первая основы теории...

Идеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая iconФедор Михайлович Достоевский Подросток часть первая глава первая
Но все это в сторону. Однако вот и предисловие; более, в этом роде, ничего не будет. К делу; хотя ничего нет мудренее, как приступить...

Идеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая iconКак называется первая этническая общность в истории человечества,...

Идеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая iconГенрик Сенкевич Огнем и мечом. Часть первая часть первая примечания:...
Год 1647 был год особенный, ибо многоразличные знамения в небесах и на земле грозили неведомыми напастями и небывалыми событиями

Идеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая iconКнига первая. Первопричины глава Первая. Бог
Высшими Духами через посредство различных медиумов, собранные и упорядоченные Аланом Кардеком

Идеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая iconЮ. Олеша Часть первая. Из окна двадцать седьмого этажа глава первая. «Нормандия»
В ней необычайно ярко проявляется то новое отношение к миру, которое свойственно людям нашей страны и которое можно назвать советским...

Идеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая iconФедор Достоевский Братья Карамазовы Часть первая Книга первая. История одной семейки
И в то же время он всё-таки всю жизнь свою продолжал быть одним из бестолковейших сумасбродов по всему нашему уезду. Повторю еще:...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов