Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по




НазваниеКогда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по
страница1/26
Дата публикации24.06.2013
Размер4.5 Mb.
ТипРассказ
zadocs.ru > Философия > Рассказ
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Шепетчук А. GEOEGO



Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, "по жизни" слегка расслабленным. Тем более удивительно было почувствовать в его прозе мощную энергию, неизвестно как и откуда бьющую. Собственно, рассказы Шепетчука и ценны главным образом этой энергией. Чем-то они напоминают творчество Леонида Андреева ("Стена", "Набат", "Красный смех" и др.) с его "космическим пессимизмом".

Андреева довольно точно окрестили "экспрессионистом" — манера, не слишком прижившаяся в русской прозе, но, кажется, начинающая возрождаться сейчас. Осмысленного отношения к жизни в современной прозе все меньше и меньше. Зато исключительно развилась способность передать "звук", "основной цвет". "Мир закончится не взрывом, а взвизгом", — сказал поэт XX века. Не хотелось бы верить, что это будет так. Но современная проза (Шепетчук в данном случае — один из ее талантливых представителей) намекает именно на это. Больше других рассказов Шепетчука мне нравится "Рогоносцы". О чем он? Строго говоря, ни о чем... О злой, мощной энергии, которая пронизывает мир. Не рассказ, но аккумуляция агрессии. Написано сильно и даже пугающе. Вспоминается, конечно, толстовское "пугает, а мне не страшно". Но вспоминается и другое, сказанное Мережковским: "Я боюсь, что Андреев однажды сам испугается". В прозе Шепетчука есть вот этот испуг перед миром, который летит вверх тормашками.
Павел Басинский 1999 г. Москва, " ЛГ ".

ГЛАЗОЕД

Кто один против всех? Ведь ничего, кроме огня, с минуты на минуту у каждого за плечами. «Здравствуйте» говори, уходя, «прощайте» говори при встрече. Как водится, чаще здравствуют, чем прощают. Почему бы не сотворять каждого человека? В природе какой-то сложный простой. И не всем страшно, кто не слышал соловья. И весной всё чисто и марко.

Есть одна река, она уже никуда не течёт: сдалась, решив, что ей не опреснить океан. Как это похоже на людей, так это похоже на правду. Каждый в себе, и атом пребывает в неделимом. Невидимки, себя не видавшие! Вот как слепой судит о мире, так мир судит о мысли. Простым движением влекомые, неподвижники, необходимое разве обойдёшь? Мимо медведя пройдёт отшельник, не мимо себя.

Мелочь всякий чистый лист, а вроде безыскусных строк предсмертных ожидающий. Тем, что обширнее невежества, - пустотой загромождён мир. Люди живут в сыром виде, (о пророках) предпочитают слышать, (пророков) не любят слушать. У их потомков непредсказуемое прошлое. Пока же грядущая тьма настоящее ослепляет. Живём палачом постижимого ига. Яд и аромат. Облака повсюду, а туча – тут: словесный портрет языка, имеющийся в распоряжении мыслей, приблизителен. Мысли ищут, не находят, часто-часто восклицая «Извините, обознались». Нет ничего странного в том, что волны рифмуются с ветром. За то и математика как война решительных примеров. Из туманной долины артиллерия аллитераций постреливает на Парнас. Мирнее стрелять задом.
Такой худой, что отсутствует тень, стоишь наискосок от лета перед афишей «Авторский вечер Бога». Толпу снобит. Памятники разлагаются. Мальчики с алхимией на голове, девочки с дюймовочкой между ног, чью-то песню затянули на шее, качелью раскачивая права. Все хотят листать календари! Одна молодая шарманка с фигурой, напоминающей наконечник, размахивая клитором что дубинкой, спросила: стоишь, как заминированный, пойдёшь со мной? Ты замахал руками, она махнула рукой, за нею тут же приударил барабанщик из оркестра любителей. Адюльтер – треть люда, с какой стороны ни читай. А небо звёзд роняет кропали и сохраняет равновесие при опоре на любую точку вся лень вселенной. Афоризмы, вес некоторой массы слов, поэзия, невесомость при сохранении массы, проза, брутто словарей – всё стена, лба не видавшая. И редкий виноград настолько дик, чтобы переползти эдакую преграду.
Тысячного дыхания бег с препятствиями из вершин. Весна, снега таинственны. Подразумевается бабёнка с проталиной на теле. Это очень ветхий завет, физика таких путешествий тараканиста. Переборы стран, перебои сердца, из тумана вырисовывается трамвай маршрутом «Роддом – морг» со всеми остановками. Оставляя запорожье чужих квартир, престижные сны, устаревшие новеллы, продираешь глазами небо. Если божью коровку сравнить с коровой, - рай меньше деревни.
Нож метают без свиста, разве что в случае крайней конспирации: отсутствие в романе текста статьи Раскольникова – достоинство меры г-на Достоевского1. Намеренно глупо чёрные кошки не ведают, какого они цвета. Ошиваюсь в возрасте, когда мужчин интересуют и дочки, и мамы (пока не приедет мамин сибиряк). Общественность уподобилась степенному дереву: шумит, не сходя с места. Свободы хочется такой, чтоб поверхностей было как у ваты, женщин укачивало собственной походкой, чтобы беззаботно по воронам крупными бриллиантами, чтобы всё текло реками и реки текли всем, чтобы дети знали, что такое хорошо, не читая поэмы. Живём. А что ещё делать, больше-то и нечем заняться. Было время, когда с желаньем в ногу кровяня путь, грелись войной. Судьба мечте судья, но уроков истории в школе не проходят. Достоинство нации, до того, как оно чего-то стоит, прозывается чувством собственного. Пачкая очерками, с амикошонством пузатых брызг распланетились в мире зданий гордецы, матерчатая духовность бесоногими вшами расползается по швам. Очугунеть.

Широта мысли не нуждается в долготах. Куда девать лишние руки? – рассуйте их по карманам! У меня за пазухой Бог, а значит, тяжелее я себя самого. Прежде чем поставить меня на место, подыщите мне пьедестал в кафе вечернем, где едят глазами. 2?-00. У времени там цифер блат. Фигуральное меню в фантиках целомудрия. Нанизываешь на вилку взгляда каскады бёдер под хруст ресниц. Поперченные взорами брюнетки становятся жгучими, яркие блондинки с тёмным прошлым от загара, что надкусанные эскимо. Зачиненные карандаши каблуков, тучные взгляды, давящиеся винегретом вожделенья. Платонизм не калориен, жратву рвут на части, само собой – на глаз. Опустели люда блюда. Как тебя зовут, крошка? Пока курю, надеюсь. Самозатачивающиеся напильники сомнений: велики недостатки человека, достоинства его – ничтожны. Хочу быть луной. Где моё солнце? Кому адресуешь « о, мой повелитель »? Небо, глыбы воды, ниспадающие к земле, превращаются в капли, улыбку ребёнка и зонтик.
Есть разучились, поэтому пьём, а опьянение не данность, лишь представление о данности, и весь максимум человеческих представлений о сущем это интеллектуальный минимум. Предположение знает, чего ему не избежать2. Смотри, как всё спокойно умирает. Тихо, не моргай – истине ничто не противоречит. Благодаря письменности знания обрели вес. Вес проходит, остаётся тяжесть. Весело будет, густо, все черепа срастутся. Река, соль жизни – океан. Человеку ведомы имена, но не промысел. Окликни зверя именем его: кто согласится с именем своим? В окружении надуманностей, вместительный, как уши психиатра, уходит дымом от костра лучший из имеющихся, но не из возможных. Свет – отсвет, тень – оттенок, речь – отречение. Какие были времена года! Одеяла рассовывали засовы, снег был расстоянием между небом и подснежниками, букет стоимостью не походил на взятку… Отличительной была не черта, а её отсутствие.
Место мусору на свалке. Город, захламлённый табличками «не сорить». Летит запущенная Земля. Щетина чертополоха, клякса ваты, выглядывает таинственное существительное-мутант, мышьяк. Приснится слабонервному, наживёт в горле мозоль от таблеток. Запускаю в этого монстра экс-тазом. Неравный бой часов с кукушками. Унылый аппарат. А чей? А вот и уравнение: мне всё равно. Где дух, там не может быть так, чтоб не стало душисто. Бедный мой учёный, вне аудиторий феодальным слогом говорить – пустое, воробьиный чирк. Эти, впрочем, скажут – рыбы надоумят, камни и растенья станут возвещать, тайны и стихи свой объявят гул. Извлекаем чудо из чудес: доктора наук не лечат. Паденья, взлёты – тот же свист в ушах.
Дети говорят на языке своих родителей, не понимающих, зачастую, что истина – ненасильственное прозрение. Малолетние люди мыслят крайностями, приглашая взрослых пошататься вдоль диаметра со скоростью минутной стрелки. Для них всякий ответ это два вопроса, они приручают буквы, съедают окончания. Их – полезная глупость, их – денег стоящая чистота.
Совершенно летний вечер. Луна, как шляпа незнакомца на личной вешалке, бросается в глаза. Туча-курочка снесла луны яичко золотое. Засмотрелось солнышко в зеркальце луны. Луна так скромненько, бочком. Луна что свет в конце тоннеля. Со дня на день – ночь. Я не заказывал луну, официант, ни прочую ночную требуху. И сделал всё наоборот и сделал оборот на всё. Постепенно наступил ветер. Налёт загадочности и грабителей. Как это грустно – веселить. Разбегаюсь в разные стороны. «Угу» всегда согласного филина. Стоит задуматься – гаснет папироса. О чём думают некурящие? Глядя в потолок, по которому ещё не ступала нога человека, проще всего представить себе поверхность иной планеты. Млеют земляне, кукожатся: пипеточные разговоры, обёрнутые в ковровые дорожки папирусов, некогда знаменито полоскавшихся на ветру.
Пусть всё последнее станет первым. Среди столов, застеленных небом, отдыхаю от забот, от души. Бабочкой ночной, которой всё до лампочки, порхает мысль: искусство пытается придать скольжение установившимся характеристикам. Например, дурак – что это за характеристика – коренящаяся или мимолётная решает искусство. Полная ясность неповоротлива. Мало того, чего мало; скажу больше – его ещё меньше. Отец матери-природы с задней поверхностью изощрённой более, чем самолётное кресло, отвалил ей одноглазое небо в счёт алиментов от грядущих мужей. Это ныне у климата климакс, а тогда шаровая молния описывала дугу, как чью-то внешность, светы попадались и цветлячки, молчаливое золото не застили официальные лица и задницы проказников из лепрозория, сортирующих дерьмо. Блохи наши дела.
Не мни цветы, не мни о себе. Первоестественность звука «а» доказана многими падениями в пропасть. Стоишь первым, подошедшие спрашивают: вы последний? Бегущий впереди всех – беглец. Знаете, где-то река потерялась, покружила и не вернулась. И даже своё пересохшее русло с собой забрала. Парит и гуляет до хмурого утра? Жара, асфальт выплёскивается на бордюры. Двери делят пространство на голову и конечности. Люди с лицом на улыбке вспоминая весеннюю капеллу крыш, в соответствии с принадлежностью пола, мужески размышляют о вылупливании яиц и женственно смахивают паутину с сосков. Когда температура в тени приближается к 36,6 по Цельсию, душа человека ударяется в дегустацию тела. На толкучке в тени всё дороже, ликуют щипачи: можно потеть, не вызывая подозрений. Порою больше всего точек соприкосновения у дождя.
Такие красивые руки, я имя не помню. Ни места, ни мысли себе не находишь. Мы редко виделись, однако. Не скажешь, что голая женщина не представляет никакого интереса. Я один: меня без одного два, без двух три, без трёх четыре, без четырёх пять в без пяти шесть. Губы тянут время, улыбаясь. Издалека о близости скажи. Где лунный серп, там света сноп. Философия вольна пренебрегать восклицательными знаками. Точкой можно доходчиво изобразить бесконечность (вид сверху). Всё остальное – отёк пределов, да опухоль границ. СССР – моя бескрайняя (если не считать шести краёв3) Родина в дни скорбного юбилея. Калека переминается с ноги на руку. Такое видишь чаще, чем цыган, тратящих деньги. Звон медяков не заглушает звона медалей, потому как большинство военнообязанных лезет в карманы, дабы устроить облаву на мандовошек. Сколько вокруг не живых, нет, а не убитых! Зажги в доме свет, выйди на улицу и представь, что тебя ждут: профилактика одиночества.

Не всё то, на что мы смотрим сверху вниз, смотрит на нас снизу вверх. Субъект не может быть объективен и будь на каждый вопрос ответ, не о чем было бы и говорить, и жизнь казалась бы короче. Что человек - это привкус, осознаёшь не только разменяв последний десяток. Словно перемещаешься в лифте, а сам ростом так мал, что дотягиваешься разве что до кнопки «стоп». Нажать просто, но не двинешься дальше, если поспешил. И что за внешность у вывернутых наизнанку! Представьте ещё марширующего осьминога и поставьте себя на его место.
Человеческие надписи снаружи. Письменность не всегда верный, но путь в лабиринтах мысли. Человек в минуты эти единственный свидетель (или потерпевший) своего одиночества. Исключений хорошего тона не бывает. Люди чаще понимают, что им не понятно, чем не понимают, как понять. Колебания человека имеют амплитуду шипящих звуков. В пределах атмосферы, которую сравни, если не с париком, так с инкубатором, подтверждения носятся из угла в уголь. Это восприятие мира, при котором родитель, треплющий ребёнка за ухо, схож с огромной серьгой. С такой стороны подходить к круглому идиоту согласится лишь человек-трамвай с трицепсами столь мощными, что при случае сможет оторвать собственную голову. Тут моругий оттенок одураченных в карты мира в переводе на сентиментальность предстанет шагом в никуда, а улыбки их эпигонов превратятся в металлолом.

Мокрое небо! В шесть ночи глаза вращаются вокруг чужой оси, играя Воландом в бадминтон. Мне ли, прогашишенному богомазохисту скрывать то, что всем известно, как вот это бельё? В расцветке рассвета заката загадка. Дальше – оглушительный свет, солнце перебежками от облака к облаку. В такие мгновения сидишь на песчинках, как игрушечный, весь такой еле гантный, отмечая про себя, что жизнь замирает, как на сковородке. А глядя правде в лицо, трудно идти с ней в ногу. Солнечный зайчик, отлучившийся от луча, приводит в голову бульдозерные сравнения жестоких вещей, написанных гуманистическим письмом. В каждой победе – по беде. На пляж ходи много лет, листопадом тешься много осеней, снежных баб лепи много зим, к настоящим льни много вёсен, всё равно. Одну секунду! – скажут мгновению, наводящему справки о вечности.
Когда мужчине попадает в руки линейка, он думает о том же. Дитё, шаля, говорит легкозапоминающиеся гадости. Возьми конфетку, затихни сладко. Словесный эксгибиционизм взрослых также имеет знаки отличия.
На пути попалась пустыня сахара. Сразу представился весь импорт чая, ссыпаемый в кипящий Байкал. Такими впечатлениями грех не поделиться. Мускулистое тело кактуса немыслимо вписывается в горшок. Играет ничего не выигрывающий проигрыватель. Всё на грани пирамиды. Вместо значков мормышки. Шорохи разрешают границы и влюблённые пьянствуют, а любящие похмеляются. Любовь – работа сдельная, устои этим не сотрясти. Паучок, исполняющий перпендикуляр. Не мечите пуговицы перед свинством, при бесконечности известных направлений «вперёд», «назад» и т.п. абсурдны, как аквариум в холодильнике. Течение не спрашивает русло.
На то время, что люди моргают, можно запросто отключать электричество: позлащённое откровение, выцарапанное из фасада диковинного острова, расколовшегося надвое и ныне ошибочно именуемого полуостровом. Сгинувшее во временах и стихиях, смешавшееся с подземной пеной целесообразно, как бокал росы, применять в философских изысканиях свежепротухающего мира. Непросто: выявить уродство, объявить его красотою и вновь искать уродство. Зачастую обратившиеся к вере увеличивают свои права, но не обязанности. Зачастую их знамя – матерчатый флюгер, а движения души неотличимы от тоху-во-боху4. Грешник живёт от первого греха, праведник до последней добродетели.
Тишина такая, что смежаясь, ресницы устраивают тарарам. Круп селянки что два симметрично расположенных вопросительных знака, только вверх тормашками и обесточенные. В ограбленном банке делаю вклад: эти вопросы обсуждаются со всех сторон, молодуха ритмично ухает, размножая звук электрички, налетающей в противоположную сторону. Звук вламывается в перепонки, точно спринтер в финишную ленточку. Закат чистый, как звон хрусталя. Стадо будущей колбасы пасёт будущий чернозём. Правду-матку только и делают что режут и выйти в люди труднее, чем выйти из себя. Ведь хамят при всех, а извиняются с глазу на глаз. Когда же волосам угодно встать дыбом, то бигуди, якобы предохраняющие от этого, лишь придают происходящему эффектность. Вообще, движение исключает позу.

Любой химический состав имеет сустав, предметно не оговоренный в формуле. Первопроходцы отсюда беспутны. Их оптимизм назовём одеколоном. На всё у них ответ: ничего. Ничего и всё тут! Не каждый день падение с лестницы и фамилию Мкртчян называют тавтологией. Теория, враги мои, есть планетарий, где мухе приличествует ощущать себя крупнее, чем любому из нас в космических дебрях. Вас, взрослые, не настораживает формулировка «спокойной ночи, малыши?» Ибо вот они: каллиграфический голос диктора, шапкозакидательское настроение дружка, мелкотемье тонированного портвейна, понюшка мышечной радости, рококо рахитичного неба, центробежные предутренние сны – и всё сливается в элементарный вектор луча, нокаутирующий тени сомнений, имевших место, кое сизифного вида пятнадцатисуточник окрашивает в бодрый цвет.


Одного попа поставили на попа. Духовное лицо было утрачено, однако откачали его с помпой. Носовое кровотечение в претензией на крещендо затерялось в нейтральных водах водопровода. Струя была что палка, дамы не против. Попу налили при всех и он сам выпил. А вот покойничка пришлось бы обмывать дважды. Короче, всё вышло бы длиннее. А доверие возникает до веры. Декокт из человеческих разочарований, источая запахи амбарного амбре и вариаций борща селадонны, минуя поварни, салоны, дортуары, где торсы терзает зелёный вензель вен, где вдоволь вольных вдов, где одной рукой выталкивают в три шеи, и поднимается в воздух возами духов.
Удовлетворённая каротелью нянечка поэтического павильона оснащена до обморока эмалированными конечностями шибко флагманской длины. Её перемещения назовём надвигацией. Но не проще ли оскальпировать бильярдный шар, чем взбираться по собственному члену в поднебесье? Представим себе на всю жизнь лубочную низменность, по одну сторону которой дозелена головоломно звучит дискант, по другую громоздко парирует бас. Жираф втянул голову в плечи. Изредка попадался частокол, ещё реже попадались чащи. Пудель казался шестнадцатикилограммовым. Юноша нёс ю. Продравшись сквозь отрасль бородавок, вышел в полдень, исподволь изучаемый зениткой, и с лаконичностью тринитротолуола гаркнул, что каждой душе подушка, что броуновское движение ничем не хуже гранитного одуванчика и что не всякий с веревкой в руках скалолаз – одним словом. Глаза его трофейные, а мамочка обернулась бабочкой. Царь-месяц года отовсюду без утайки исчезал. Грядёт листопад в виде штрафных квитанций. Двинулся ему наперерез.
Куда ни иди, есть куда оглянуться. Русские в заморье ищут, неруси у нас находят. Бородатая подбородня дипломатично скрывала ухмылки славян. Женатых поэтов ждал развод, холостых мания величия. Народ пробуждался столь рано, что глупее утра было не найти. Никто ещё не обжирался барониной. История притаилась в личностях. А трудящемуся жизнь труда не составляет. Если год никуда не годен, это когда в числителе календарь, а в знаменателе негашёное известие, то чем дольше живёшь, тем призрачней рай. Овладеть математичкой проще, чем предметом. Легион лексикона в тяжеловоспламеняющемся словнике под лязг колоколов вычерчивает лозунг розг, от лоска оставляя лоскуты. Медвежеватый плод знаний, бурно жестикулируя, мало-помалу падает с дерева. Завтрак лопается, друзья набиваются в карманы. Аплодисменты раскулачивают руки, воины воют. А кому ж воевать, если крепость воспринимается в градусах? Всё над вопросом, если наши пенаты тенёта.
Малодушно дрейфующий айсберг, неповторимый, как дырка от бублика, запрягал глаголы синонимами. Юнцы толпились, юницы грудились. Привлекавшее внимание отвлекало внимание. Голова не пятая конечность, аксиомы были исключены, оркестр заигрывал с судьбой. Не только семь футов под килем судьбы. Крики тяжело созревали в лёгких. Пупок водоворота. Будь я сказочно богат, наслаждался бы видом кораблекрушений приобретённых мною кораблей.
Двинувшийся на недвижимости, кося в оригинал инстинкта, называл свою пассию мёд-сестрой, шарил международное отверстие. По предлинной прелестнице в небеса, за секирой шариата. Если хочешь, прости меня, мир, в недрах мракобесия возможен светобес. Пока тежелокрылая махинация мелких колких мастодонтов посредством универмагии разматывала денежный мотив, на завербованном берегу реки набожный ездок чертил наигранную окружность. Никто не услышит последний крик моды.
Меднолобый октябрь, утюга гладиолус двух гадюк из розетки ждёт. Угловатые здания выстраиваются в эшелон. Погода, климат, время года носятся наперегонки. Эпоха – характеризуется по шпаргалке телевизора. Чудеснейшим образом бумага вставляется в пишущую машинку (как мокрое бельё), а дожди всё мечтают превратиться в сосульки и тяжестью своей пообрывать с неба облака. Строчками отступает текст. Так, преодолев занавес что разрез юбки, Буратино носил своё имя в жутком спектакле, где белым пятном халатность врачей. Он следил за ней, а она за собой. Литые сюжеты растрепали манжеты. Выдерни штепсель этого хронологического вентилятора или так и оставь – беспрестанность предыдущего сохранит верность себе и истории будущего.
Попадание в цель есть поражение цели. Я стоял, на мне хорошо сидел костюм, на всём моём облике лежала независимая печать. Да, падал снег, клонило в сон. Я путешествовал, что весьма общо. Рассвет вносит ясность на подносе кажущейся плоскости. Падал снег и неповторимые снежинки образовывали его коллектив. Худей, толстей – тебя не станет ни меньше, ни больше. Города сыпались градом. Серп обмолотили. Муза доила корову, отделываясь междометиями. Удача – обворожительная воровка, на цепочке болтается часть физики
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по iconЕлена И. Ильина Четвертая высота
Мне приходилось встречать Гулю Королёву и в дни Отечественной войны. А то в её жизни, чего мне не удалось увидеть самой, восполнили...

Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по iconЯ встречаюсь с молодым человеком 1,5 года мне 20 ему 21
Но меня много что не устраивает (мало звонит, с работы встречает когда я прошу и т п это самое такое простое перечислила), мелочи...

Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по iconЦитадель
Мне ничего не нужно. Ни денег, ни удовольствий, ни общества друзей. Мне жизненно необходим покой. Я не преследую никакой корыстной...

Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по iconПредисловие к русскому изданию
Как практикующий психолог, я всегда интересовалась этнопсихологией, антропологией и древними технологиями работы с душой и энергией...

Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по iconАнтуан де Сент-Экзюпери. Цитадель
Мне ничего не нужно. Ни денег, ни удовольствий, ни общества друзей. Мне жизненно необходим покой. Я не преследую никакой корыстной...

Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по iconКак часто мы слышим: «Алкоголь помогает мне снять стресс», «Когда...
Частая «релаксация», «расслабление» «отдых» с алкоголем, может сработать как механизм, запускающий потребность в алкоголе. И картинка...

Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по iconК другу стихотворцу (1814)
«Пожалуй, скажешь мне, не трать излишних слов; Когда на что решусь, уж я не отступаю, и знай, мой жребий пал, я лиру избираю. Пусть...

Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по iconСкорее всего, моя жизнь до самого конца была бы скучной и малозначительной,...
Как же это получилось? Если честно, сама не могу дать ответ на этот вопрос. Просто однажды проснулась от того, что было как-то неудобно,...

Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по iconЯрослав Алексеевич Шипов Райские хутора и другие рассказы
Она присылала мне письма: корявым почерком, на тетрадных страницах в клетку. Сбивчиво и суетливо пыталась пересказать историю своих...

Когда Алексей Шепетчук однажды принес мне свои рассказы-миниатюры, он, с первого взгляда, показался мне человеком тихим, скромным и, как выражаются нынче, по iconРичард Брэнсон Обнаженный бизнес
Мне хотелось бы посвятить эту книгу всем замечательным людям, с которыми мне когда-либо довелось работать и благодаря которым корпорация...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов