Сердце лисицы




НазваниеСердце лисицы
страница1/12
Дата публикации01.09.2013
Размер3.32 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Философия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Для тебя.

СЕРДЦЕ ЛИСИЦЫ

" Где мальчик, которым я был?

во мне еще или ушел?

Он знает, что мы никогда

Не любили друг друга?

Зачем мы так долго росли вместе

- чтобы расстаться?

Если душой я в прошлом, почему мой скелет при мне?"

Пабло Неруда
P.S. "... По рубцам земных изнанок

Весело хромать, изгнанник,

Ноги в руки, чоботы в грязи. Если, Боже, будешь в духе, Вспомяни о бывшем друге

Герцога Армана дю Плесси." 1
Евг. Сусоров
Предисловие и комментарии Луи Франсуа де Комартена2,

советника Па­рижского парламента

Июля восемнадцатого дня 1655 года, Париж, улица Марбеф, Частный дом.

* * *
Три минувшие недели Париж захлебывался непогодой. Нормандский ве­тер сослужил дурную службу: с раннего утра за окном томилась ноющая картина: грузное, как лафет, небо, жабьи губки парковых лип и крыш...

Под непрерывно сеющим, мельчайшим дождем город разбух, как боб в ка­наве - чем, согласитесь, не благодатная почва для ипохондрии и домо­седства.

Завтрак был пресен, гости в дождливую пору не ездят, игра на спинете докучала, от Ювенала и Платона першило в горле.

Скорее от досады, чем по необходимости, я взялся разбирать бума­ги, скопившиеся в секретере. Мой Бог, подобно тому, как ручейник стро­ит свой панцирь из придонного сора, так и мы с вами обрастаем назойли­выми мелочами: амурные цидульки от муслиновых кокеток, ломберные расписки, векселя, прошения, поздравительные стишата или, еще того хуже, - рифмованный вздор буриме, липкие строчки которого вымучили в скучнейшем салоне скучнейшие из шутов.

Я со злорадством наблюдал, как эта галиматья корчится и чернеет за каминной решеткой.

Но, среди прочего, в укромном ящике, обнаружилась перевязанная пачка листов, я немедленно узнал и бледную ленту, скреплявшую их крест - накрест и собственную пометку поперек первого листа: " O, Dio!"3

Как некогда, рука моя потянулась - перекреститься, вглядываясь в написанное, я снова пережил острую смесь крайней гадливости, гнева и - позор! позор! - восхищения...

Продушенная бумага - пять лет спустя - сохранила бальзамический аромат пачулей и росного ладана. Да, эти смазливые, женственной округ­лости буквы, верно, были начертаны сатанинским зельем, я не сжег их в тот давний день, когда получил, у меня не хватает воли сделать это се­годня, хотя мой добрый друг, Его преосвященство кардинал де Рец,4 которому, собственно даритель адресовал свою грязную исповедь, советовал мне, если не избавиться от бумаг, то передать их в руки сыскной поли­ции.

Он не знал , что премудрости сыскного дела в данном случае бессиль­ны.

Я перечитывал письма до вечера - они наградили меня бессонницей, до четвертого часа ночи я ворочался в раскрытой постели, покуда дерзкий замысел мой не потребовал исполнения. Так, что мы имеем?

Стиль записок выспрен, очень сумбурен, слащаво жалостен - так профессиональный попрошайка, нюхнув из рукава луковицу, размазывает фальшивые слезы перед хорошенькой прихожанкой; события поданы вяло - но надо отдать должное - изредка попадаются блистательные крупицы, к тому же - скабрезности и прочие проявления душевного и телесного низа придают сочинению болезненную пикантность - я бы сказал, что в живопи­си этот стиль соответствует простонародным и чувственным полотнам Кара­ваджо5 и Латура6, что приятно, ибо в последние годы картинки " bambocchades"7 снова входят в моду. Конечно, утомляет множество штампов, коряво проработанные характеры, подбор цитат - мой Бог - ужасен... Я подозреваю, что автор страдал запущенным душевном недугом - это особенно заметно по нагромождению мелких подробностей, на фоне весьма посредс­твенной фабулы, к тому же конец - скомкан, скоропись утомляет. Но несомненно - передо мной любопытный образчик человеческого падения и пошлости.

Итак, почему бы не отдать записки на оттиск - соответственно проком­ментировав и снабдив моралью. Я решил получить пять - шесть книжиц и раздарить их для забавы и назидания узкому кругу друзей – ценителей, упаси вас Боже, подумать, что я вознамерился выпустить в свет подобную гнусность, только для избранных, только для нашей карликовой академии!

Согласитесь, плох тот врач, который отворачивается от трупа на секционном столе, да и философу не пристало брезговать скотством чело­веческого рода. Как говориться, где рассуждают о Боге, там скоро припомнят дьявола.

Будьте снисходительны, любезные мои друзья, разве множество зевак не теснится день-деньской у витрин кунсткамер или под навесами ба­лаганов, где представляют публике бородатую девицу или безрукого живописца.

Но достаточно церемоний, перейдем к делу.
Пять лет назад, в апреле 1650 года я вместе с Его Преосвященством де Рецем и мадам де Севинье8, поехал отмечать Пасху в Мант, мадам де Сент-Аман, супруга градоначальника принимала нас в своем особняке.

Что и говорить - известие о столичных гостях взорвалось, как петарда и на свет Божий повыползли курьезнейшие экземпляры провинциального бо­монда. Домашний концерт был удручающим, от гобой-д-амура хотелось выть, как собака на кладбище, живые картины, последовавшие за этим - куда ни шло - представляли Психею и Обращение античной грешницы Таис, но беседы, куплеты, шарады et cetera окончательно раздавили нас - я безнадежно шевелился в зыбуне политической беседы с пятью седыми попу­гаями, все трое, мы мечтали о побеге и мадам де Севинье принялась со­чинять себе мигрень, но тут меня привлек один из приглашенных - он го­ворил бережливо, но поражал бисерной, просто волшебной, наглостью.

Изящное ехидство, как мотылек билось в уголках его губ. Очевидно, никто, кроме меня не замечал странности его речей. Я исподволь любовался им - молодости простительна близорукость, мне было двадцать шесть лет, и я не сразу сообразил, что сидящий в кресле кавалер явно разменял четвертый десяток. Я угадал возраст, и меня зазнобило от досады. Скан­дал - в кураже слишком темной брови, фехтовальной игре пальцев скрипа­ча или карманника, и даже там, в византийской тяжести век - искрила не­виданная пошлая молодость.

Очарование было мимолетно - сменился поворот головы, и я снова ви­дел потасканного, неумело молодящегося путешественника, который про­ник в салон из - за оплошности в списке приглашенных.

Хозяйка заказала пуншу, кстати, отменного, я похвалил оттенок и букет и, между прочим, спросил:

" - Мадам, а кто тот господин с тростью?"

Де Сент-Аман замялась:

- Он приглашен мужем, кажется, его фамилия дю Фрамбо, он сведущ в архитектуре и геометрии, мы давно мечтаем разбить регулярный парк, знаете, в стиле Альгамбры, воды и сад... Больше я ничего у нее не выяснил.

Через некоторое время мадам де Севинье шепнула мне, указывая гла­зами на незнакомца:

- Какой, однако, интересный... убийца.

- Вы сказали " убийца?"

- Первое сравнение, которое пришло в голову - улыбнулась де Севинье - в нем есть что - то от венецианских браво9. Они убивают, как танцуют в балете... Но здесь все прозаичнее. Я узнала у хозяина, что он действительно итальянец, его зовут Бьянкино Кавальери, он художник - миниатюрист. Надо бы посмотреть его работы, и если стоит того - за­казать.

- Вот как... Значит миниатюрист. Изумительно... - я предпочел умолчать о словах хозяйки - теперь я был заинтригован в высшей степени.

Я заметил, что мадам де Севинье изучала его ревнивой сутью женского естества - его взгляды и голос подспудно оскорбляли ее - ни одна жен­щина не простит шарма и притягательности представителю нашего пола.

Пронеслась интермедия танцовщиков с шандалами, какие - то фанты и игра в платок, я же, против желания, не отводил глаз от него - один из салонных попугаев расшаркался перед его креслом:

- День добрый, господин дю Круази, я вижу вы сегодня в штатском. Как дела в гарнизоне? - мне стоило большой выдержки, чтобы не повре­диться умом после третьего имени этого Протея!10

Он опутывал меня нитями любопытства и робости - я изводился, но не решался заговорить первым...

Смешно, я уже начал примечать его мелкие повадки: как ладонь в дразняще скромном кружеве манжета долго ласкала краешек бокала, прежде чем сделан глоток... У другого человека, наверное, была бы неприятна манера покусывать кончик пряди, размышляя, или проводить под нижней губой филигранью перстня - солитера...

Гости как раз принялись обсуждать и нахваливать недавно закончен­ные " Мемуары" Его преосвященства, де Реца - незнакомец оживился, те­перь добрых две трети его реплик были косвенно обращены к кардиналу. Когда же шевалье де Жийон, литературный старик, прочел переслащенный сонет на издание " Мемуаров", мой великолепный ехидник, кротко произ­нес, потупясь на банты кардинальских туфель.

- Как верно сказано: слава мемуариста нетленна. Наподобие успеха строителя мавзолеев, усыпальниц, саркофагов, - он по-дурацки хихикнул - и прочих, я бы сказал, колумбариев...

- Я не совсем понимаю... - де Рец был предельно вежлив

- Все просто - зрители или читатели восхищаются отделкой и пла­нировкой, но никто не вспоминает о том, что внутри, извините, покойник.

Кардинал длинно улыбнулся:

- С вашим бы умом, месье, да в депутацию Парижа.

- Помилуй Господи, там достаточно молодых, а мне уже пора подумать о ночлеге. Знаете, пожилому человеку пора приучаться спать по ночам... Да так чтобы под боком только Господь Бог и грелка...

Кардинал ушел и дам увел. Одна из них щебетала, цепляя Его Преос­вященство под локоть:

- Умоляю вас, простите его, фон Шредер известный брюзга, сами по­судите - что может смыслить в нежном неотесанный австрияк - коннозаводчик...

Этот безликий оборотень манил меня, словно из-под воды, кем его назовут в следующий раз - эфиопом? Я не вытерпел и промямлил:

- Сударь, неужели вы недовольны мемуарами...

- Напротив, любезнейший. Я всегда всем доволен. Вообще, удоволь­ствие - мое ремесло, - в его ответе не было приязни, - Простите, я спешу.

По всем правилам жантильомства он раскланялся с четой де Сент-Аман и вышел - я отметил, что, не смотря на артистичность и почти пантомимическую точность походки и жестов - он слегка припадал на правую ногу и чуть неестественно держал корпус - как видно он опирался

на португальскую трость не из мишурного щегольства.

В дверях он замешкался и вдруг - кивнул мне и тепло попрощался взглядом - я был ужален! Ужален!

Не скрою, что мадам де Севинье, что я, полночи после вспоминали о посетителе салона, монсеньор кардинал же только пожал плечами:

- Господь, конечно, любит скорбных на голову, но их вовсе не обязатель­но сажать за один стол с почтенными людьми.

Мы провели в Манте две недели, встречаясь с обществом то на пленэ­ре, то в домашних музеях, где происходили философские и прочие чтения - но больше я не видел незнакомца.

Наконец, все приелось, к тому же испортилась погода, отъезд то назначали, то отменяли.

Двое суток я отчаянно маялся мигренью в штофной комнате Гербового отеля. Секретарь Его Преосвященства, всегда аккурат­ный и свежий Ги Жоли11, доложил мне о неурочном посетителе, несмотря на боли, терзавшие лобную кость мою, я почти вскрикнул: " - Проси"

Он вошел, перебросив через локоть плащ, затканный серебряным лилльским шитьем и каплями лесного дождя. Без спроса, он освободился от шпаги - я полюбовался превосходным толедским клинком. Ничего, что он не поклонился и небрежно швырнул янтарной кожи перчатки на мой обе­денный стол. Я был счастлив, как мальчик, уже тому, что снова вижу его глаза, снова гадаю об их цвете...

- Вы ждали меня?

- Нисколько - быстро солгал я...

Без приглашения он сел в кресло к огню, налил в рюмку моего коньяку и без вкуса выпил - я заметил, что нарядился он, как на придворную свадьбу, от оперения треуголки, кружев и шитья кружилась голова. Внутренняя сторона панталон его залоснилась от долгой верховой скачки сквозь ливень, как округлую алавастровую вазу он внес в мой душный по­кой запах парадного крахмала, кельнской воды и хвойных ветвей, исхлес­тавших всадника.

- Извольте выйти вон... - мысленно проскулил я, но вслух шепнул: - Очень рад вас видеть, простите за домашний вид, я нездоров. Будьте добры, назовите ваше имя ...

- Вы это сами сделаете со временем, мой дорогой Луи. Мигрень - то у вас давно?

- Вторые сутки.

- Снимите компресс, все уже давно остыло. Идите сюда.

Ладони, сомкнувшие венец вокруг моего лба были сухи и медовы, кожа от­давала то ли ладаном, то ли ванилью, в затылке моем лопнула лейденская капелька на миллионы частичек стеклистой пудры.

Через четверть часа молчания и прикосновений боль стала щадить меня.

Он властвовал надо мной виртуозно, спуская со сворки лучшие из своих улыбок, коньяк пился, в камине шипели влажные поленья, его руки и дерзкое золото волос оставляли пыльцу искушения на моих плечах, на штофных обоях с бурбонскими лилиями. Вечерело, и за окном проваливались в глубокие потемки лиственницы пригорода.

" - Довольно интриговать вас, это жестоко. Я привез в подарок ва­шему другу де Рецу кое- какие записки.

Мгновенно меня отрезвило разочарование - уже скучая, я следил за тем, как он достает пачку убористо исписанных бумаг. Какая жалость, тайна рассыпалась, человек, мнившийся мне загадочней маскированного пророка из Мерва или Покрывала Исиды, оказался заурядным провинциальным графоманом.

- Я не читаю рукописей. И если ваш труд адресован де Рецу, почему бы вам не передать непосредственно ему...

- Это не рукопись, Луи, а приговор. А почему я пришел к вам? Все просто - вы моложе. Но, видимо, я просчитался, - он сухо склонил голову - Прощайте, всех благ.

Я никогда еще не чувствовал такого отчаяния и одиночества.

Он словно опоил меня...

- Не уходите... Пожалуйста, умоляю вас!

Бьюсь об заклад, он ждал моей нелепой и жалкой просьбы - теперь мой искуситель улыбался против огня - казалось, лицо его наполнилось топленым костровым теплом, белокурые пряди переплетенные с пламенем, собраны были набок черным бархатным бантом и ласкали сухую щеку.

- Господи, чего вы от меня хотите...

- Ничего особенного, просто позвольте мне посидеть здесь, пока вы будете читать. Я буду принимать ваше негодование, Луи, как роды.

Я отдался его хитроумному и веселому жонглерству с легкостью ан­гела, сел на табурет - мой Бог - у его ног - и развернул первый лист.

- Можно вслух... - попросил я.

- Мне все равно.

I.

Дано в Манте, апреля третьего дня 1650 года для Жана Франсуа Поля де Гонди, кардинала де Реца
Как, возможно, легко было Каину отчитываться перед Создателем, он мог начать без обиняков: я рожден от мужчины и женщины. Но подлун­ная с тех давних пор перенаселена, поневоле приходится уточнять.

Где я родился - в Тоскане или Каталонии, в Пуату или вольном городе Данциге12, на зыбучих берегах Нидерландов или в яблоневой строгой Нормандии - не столь важно - любая плодородная женщина могла назваться моей матерью, капля семени несдержанного мужчины могла дать росток моей плоти.
Провинциальные романы авантюр держатся на маленьких городах - чопорные и боязливые птичьи базары, карликовые Александрии на краю зрения. Удобные гостиницы для полуночных переговоров, домотанное постельное белье и высокие пороги для разлук на долгие-долгие годы. Крест на обочине, неизменная сорока на виселице, каторжные обозы, ползущие по кромке сжатого поля …

Впрочем, нет.

Помню ухоженный двор, немецкую клумбу из тележного колеса, куриный помет на парадном крыльце, гирлянды прачечного белья - и превыше всего - семейная хоругвь - полосатые кальсоны, раздутые восточным ветром.
Ступенчатый карниз дома - из-под побелки проступают угольные андреевские кресты балок.

Голландская печка с тяжелыми плитками изразцов и связки лука вперемешку с кухонной утварью.

Открытая дверь. Дождь.

Ничего особенного, мой кардинал, родитель - зажиточный булочник, глава цехового братства, который сроду не мог испечь даже горелого блина, но все же : поставщик стола престарелого сиятельства, возможно - герцога Лотарингского - в детстве меня мало интересовало, кто скрывается под алым плюмажем на шляпе во время па­радных выездов. Мама сдавала меблированные комнаты для молодоженов. Грешно, но кроме занятий я ничего не знаю о родителях - сейчас я затруднюсь ответить, как выглядела моя мать, каков цвет бороды и шевелюры у отца, думаю, что оба они давно умерли, сомневаюсь, что после меня у них еще были дети.

Над просторными кроватями в наемных спальнях нависали пыльные го­беленные балдахины - обязательно из - за угла выглядывало распятие ба­зарной работы. Распятия были заботливо снабжены шторками, постояльцы, укладываясь, должны были занавешивать Господен Лик, чтобы не смущать Христа скоромными упражнениями медовых месяцев.

Вспоминаю - и смеюсь, мой кардинал. Видите ли, в городишке, где я, из прихоти, родился - распятий было не меньше, чем на Аппиевой дороге времен Нерона или иного порфирового античного тирана: каменное - в палисаднике богадельни, размытые офорты Страстей Господних над столами в трактирах, восковые кресты с флер – д - оранжем в витринах галантерей, деревянные в приделах церкви и крещальне.

Одно из распятий - шедевр суеверия - раз в год на Пасху показывали в алтаре. Спаситель открывал и смыкал металлические веки, из-под шипов венца бежала краска, пунцовые ангелицы шевелили крыльями из папье-маше, в глубинах вздыхали и со скрипом сопрягались шарниры и шестеренки механизма.

Прихожане утирают глаза, мальчик - министрант в кружевном стихаре подает священнику полотенце, уличные голуби плещутся в пыльных солнечных лужах, под потолком, там, где заостряются скулы свода. Отец поднимает меня подмышки, и обмусоленное мной яблоко - чтобы сидел тихо и не мешал слушать проповедь - катится в проход между скамьями.

Мне пять, шесть, семь, не знаю, в какой из греческих возрастов - люстров13 я могу уложить эти числа.

Младенчество - какая невинная деспотия. Путешествие детского кораблика воскресным утром - от бабушки к матери, от матери - к отцу.

Обязательное семейное застолье по выходным дням, пытка счастьем: у нас сегодня самая вкусная еда, отменное вино, дом - полная чаша, а что же бабушка не ест? Застолье, обязательно увенчанное скандалом - из-за " не так" заправленного салата, оброненного на скатерть куска, когда взрослые шмелиные голоса обрушиваются в непристойный визг издыхающего грызуна. Отец, ослюнясь, сам себя кусает в запястье, мать и бабка исходят бранью - мне кажется, что, запустив кулаки в глотки - две женщины швыряют друг другу в лицо сочные куски внутренностей. Я необходим - я - воздетая над войском орифламма, пузатый божок на шес­те, «кактыможешьприребенке», сейчас я заплачу - и бесценные слезки соберут, как капельки с мироточивой греческой иконы, прелестная валюта для нового обвинения.

Долго потом на круглом столе потеет и засыхает никому уже не нужная еда - ее разогревают к вечеру, когда свершается замирение, такое же судорожное и бесстыдное, как и свара.

От виноватых прибауток, разогретых блюд, чуть насморочных мешоч­ков под глазами взрослых меня скручивает невероятная острая жалость, непрожеванная еда вспучивается за щекой. Мне жаль домашних, жаль этой проклятой еды, жаль лампу и выщербину на косяке посудного шкафа. Жалость рассеяна вокруг меня и во мне – каляным ножом мясорубки проворачивается она в горле, и я плачу снова. Я краду уголек из грелки для постели и ставлю на обоях в углу черные точечки - количество скандалов за неделю, нехитрая детская магия - начнешь счи­тать, и все исчезнет.

Это не делает из меня малолетнего страстотерпца - человек рожда­ется с зародышем жалости, как жеребенок - с навыком бега, или еж - с рождения умеющий сворачиваться клубком. Господь приделывает огромные крылья жалости каждому младенцу - до могилы они мешают ему, как горб натирают спину, колются, саднят - только святые умеют управляться с ними по назначению.

Я отчаянно боялся смерти, причем не своей, но – родительской. Недра жилища и рисунок кожных жилок моих родных подчас были пропитаны ею, я был всучен в сложную пряжу "загадов", несчастливых дат, примет, зловещих знамений и видений. Не дай Бог в тюлевой занавеске запутается птица или треснет зеркало - красная изнанка амальгамы - к свадьбе, черная к похоронам, но красной не бывает никогда.

Не копай в песке ямки, нас похоронишь!

Я видел вчера твою прабабку, она вошла сквозь запертую дверь в белой смертной сорочке и говорила на неизвестном языке, а челюсть-то у нее была подвязана!
Бабушка напяливает осенний капор, долго таскает меня за руку по окрестным дворам.

- Зачем мы здесь гуляем?

  • Я прощаюсь - зловещий клекот ответа окунает меня в кипяток край­него ужаса.


Месяц спустя после ритуальной прогулки я жду неизбежного - но бабка жива, цукает служанок, варит крыжовенный сироп, шаркает по дому - я забываюсь до следующего года, до следующего " прощания".
По ночам я выбираюсь из-под одеяла, крадусь в комнаты - проверяю, дышат ли спящие. Одна лишь мысль об утрате нараз выбивает из меня стакан пота. Что я буду делать, если умрет мамочка или бабушка? И спасительное решение убаюкивает меня: проще некуда - как только это случится, я по­кончу с собой.
Какая мелочность, не правда ли, мой кардинал? Все равно, что прислать вам корзину обмаранного младенческого "приданого". Но мои записки - лишь материал для пытливого натуралиста - я просто демонстрирую вам, как из сахарной семейной корочки вылупляются виверны14. Но полно - я лукавлю, любой ребенок - виверн.

Просто я - был счастлив. Если я хворал - еги­петскими плакальщицами склонялась надо мной родня, шипел в ложке жже­ный сахар, несли книжки с картинками, в неурочное время доставались восковые фигурки рождественского вертепа, чтобы я позабавился ими, а однажды скотница принесла в детскую живого ягненка - библейскую зве­рушку.

Сейчас же надень тапочки, на полу дует!

Дай я пощупаю твой лобик, Августин.

... А желудочный дремучий кошмар Рождества, когда нетвердо идешь к по­дарочному чулку над камином, и заранее представляешь жутких обитателей чулка, вот они, вот они, уже в руках: ожиревшие, как аббаты, ватные зайцы, апоплексический солдат - барабанщик, арлекин с хриплым пищиком в животе.

А потом пьяный и больной от запаха толченого миндаля, лимонной цедры и ликера, я прячусь под стол и наблюдаю сладостное паломничество мужских туфель и сапог к многоярусному платью моложавой тетки.

Лениво со­вершается чудо - подол за подолом, как в королевском театре подвижная кулиса, скользит в застольную высь, прощально плещут оборки самой ниж­ней юбки и розоватые парные колени паросскими колоннами плывут надо мной - навстречу тайным прикосновениям мужчин содрогаются громадины ляжек.

Я выглядываю из- под края стола: лица празднующих привычно скучны, тетка с зевком слушает рассказы матери о неописуемых ценах на базаре, мужчины регочут в кружки - кто - то удачно сострил.

Взрослые - непра­вильные карточные короли и дамы - они нелепо сочленены из двух частей - и та, что выше пояса, жует почки под соусом и пьет гретое пиво с сушеными яблоками и черносливом, а на нижнем этаже творятся тесные влажные чу­деса, не подлежащие огласке.

О смерти взрослые говорят много, их рассказы о похоронах и преж­них потерях
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Сердце лисицы iconКорнелия Функе Чернильное сердце Чернильное сердце 1 Корнелия функе чернильное сердце
Анне, которая отложила в сторону даже «Властелина Колец», чтобы прочесть эту книгу. (Можно ли ожидать от дочери большего?) И элинор,...

Сердце лисицы icon«Пламенное сердце» Переведено специально для группы «Академия вампиров» вконтакте
Не стану лгать. Когда я вошел комнату и увидел свою девушку, читающую детские книги, мое сердце едва не остановилось

Сердце лисицы iconСекс, любовь и сердце
Лоуэн А. Секс, любовь и сердце: психотерапия инфар­кта/Пер, с англ. С. Коледа — М.: Институт Общегума­нитарных Исследований, 2004...

Сердце лисицы iconЧумной жрец
К тонкой палке, висящей над алтарём, была привязана иссохшая лапка лисицы, пойманной в курятнике, а на самой верхушке прибит человеческий...

Сердце лисицы iconНиколай Михайлович Амосов Мысли и сердце
Рассказывая о медицине, раскрывая сущность творчества хирурга, оперирующего на сердце, автор показывает, как человек, идущий непроторенной...

Сердце лисицы iconДрунвало Мельхиседек Живи в сердце удк 141. 33 Ббк 86. 391 Д76
Друнвало Мельхиседек Живи в сердце Перев с англ, под ред. И. Старых. — К.: «София», 2004. — 176 с

Сердце лисицы iconФёдор Григорьевич Углов Сердце хирурга сердце хирурга глава I
Дышалось легко, свободно, и хоть солнце еще не взошло, пряталось где-то за высокими домами, оно угадывалось в игре золотистых бликов,...

Сердце лисицы iconЮлия Шилова Замуж за египтянина, или Арабское сердце в лохмотьях Люди ищут удовольствия
Происходит так, что, приезжая на курорты Египта, наши девушки не только познают эту чудесную страну и привозят незабываемые впечатления....

Сердце лисицы iconМихаил Афанасьевич Булгаков Собачье сердце Михаил Булгаков Собачье сердце
У‑у‑у‑у‑у‑гу‑гуг‑гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревёт мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал. Негодяй...

Сердце лисицы iconОсновной принцип любых упражнений это улучшить те мышцы, которые...
Например, бег действует на ноги, сердце, лёгкие. Можно заменить бег другими подобными упражнениями, например ездой на велосипеде,...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов