Лакановское означающее. Часть первая




Скачать 169.15 Kb.
НазваниеЛакановское означающее. Часть первая
Дата публикации01.02.2014
Размер169.15 Kb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Философия > Документы
Лакановское означающее. Часть первая.
Та щепетильность и требовательность, с которой порой рассматриваются некоторые понятия, зачастую не имеет никакой связи с тем предположительным эффектом, которого от их разработки ожидают. Это фрейдовское наблюдение довольно удачно характеризует судьбу некоторых реалий, которые, даже став на долгое время предметом изучения, так и не открылись в последнем со стороны своего теоретического предназначения.

Одним из подобных понятий – опекаемых в теоретической области, но в то же самое время остающихся в более широком смысле неприкаянными – является означающее. Учитывая, что означающее, по выражению Лакана, «должно было стать, но так и не стало» понятием фрейдовского аппарата (это «должно было, но так и не стало» представляет собой программу лакановского рассуждения и обладает очень специфическим модальным характером, который не говорит ни о необходимости, ни о случайности), то означающее встает в этот проблематический ряд с полным на то правом.

В любом случае, означающее и сегодня продолжает быть реалией, теоретическая действенность которой в т.н. «общественных» науках остается под вопросом. Та активизация, которой это понятие подверглось в ряде внелингвистических теорий, опиравшихся на знание, принадлежащее лингвистике – в частности, в теориях дискурса Э. Лаклау и Ш. Муфф – сумела на какое-то время вывести его на передовую ценой его политической мобилизации. Тем не менее, этот ход, как и любая мобилизация, остается в своем роде активизацией, не достигшей своей цели – не случайно термин «мобилизация» со всеми присущими ей чертами со времен использования его Юнгером остается в своем роде символом неудачи в задействовании.

В частности, этот ввод означающего на теоретическую сцену так и не смог кардинально переломить ситуации, в которой возможная теория означающего по-прежнему остается поделенной, фактически разодранной между двумя разными сценами – сценой лингвистики, для которой понятие «означающего» остается в своем роде резервным – теоретической данностью, но ни в коем случае не ресурсом теоретической новизны – и, с другой стороны, лакановской попыткой, которая проделала с означающим нечто такое, следствия чего до сих пор остаются не затронуты. Тем не менее, именно лакановская попытка внесла в ситуацию нечто такое, благодаря чему означающее из опекаемого объекта превратилось в своего рода движущий фактор, способный не просто встроиться в теорию, но и взять на себя груз по ее поддержке.

Что нового в понятие означающего вносит Лакан? Ответ на этот вопрос ведет одновременно в двух направлениях. В первом из них лакановское учение доводит до предела реализацию тех свойств, которые выявились в означающем в исследованиях, имевших место в самом начале – в частности, в исследовании Соссюра, основным достижением которого, как часто указывают, была т.н. произвольность означающего. Речь шла о полной и радикальной независимости от того, что оно должно обозначать, выражающейся в признании его конкретного облика чистой случайностью.
«Связь, соединяющая означающее с означаемым, произвольна, или, иначе говоря, поскольку под знаком мы разумеем целое, вытекающее из ассоциации означающего и означаемого, мы можем сказать проще: языковой знак произволен» (Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. Извлечения).
Формулировка эта, как можно заметить, довольно двусмысленна, поскольку в ней содержится указание не на одну, а сразу на две произвольности, одна из которых касается отношений означающего с означаемым (то, что благополучно сегодня продолжают путать с т.н. «смыслом»), а другая говорит о «знаке» как сочетании означающего и означаемого с явлением т.н. «внеязыкового мира», или же референтом. В этом смысле, формула предлагает два процедурных определения «произвольности» вместо одного, что внесло вклад в общее замешательство, овладевшее многими исследователями, с одной стороны хорошо понимавшими, во что соссюровское заявление целит, но в то же время остро нуждавшимися в более точном разграничении.

При этом благая весть о независимости означающего была воспринята в научном сообществе с нескрываемым воодушевлением. Это неудивительно, поскольку никогда еще секулярная составляющая, по тогдашнему ощущению живо необходимая учению о языке, не фиксировалась так отчетливо. Сказать о «произвольности» означало наиболее удачным образом внести в рассмотрение вопроса ту степень независимости, которая была ему на тот момент необходима. Общий триумф не подпортило даже специфическое замечание, которым Соссюр сопроводил свою формулу: «Принцип произвольности знака никем не оспаривается, но часто гораздо легче открыть истину, нежели отвести ей подобающее место» («Курс…», там же).

Что имелось в виду под «неоспоримостью принципа», на конвенциональный характер которого автор, по всей видимости, намекал, осталось неясным – равно как и то, что значит «отвести подобающее место». Этот момент действительно непонятен, поскольку неясно, шла ли речь о той части учения Соссюра, которая была уже к тому времени разработана, или же о возможном извлечении следствий, которое требовало развития всего учения в целом.

Еще интереснее то, что в заявленную им же самим полную немотивированность означающего Соссюр, если верить толкователям оставленных им записей, так до конца и не смог поверить. Его явно что-то смущало – и это что-то на самом деле не сводилось к пережиткам философского прошлого, всегда в общем и целом склонявшегося к предположению, что означающее все же должно демонстрировать хотя бы архаические, ушедшие в языковое прошлое признаки сходства с представлением об обозначаемом им предмете.

В любом случае, на истолкование – и даже простое признание – этого смущения у тогдашней интеллектуальной среды просто не было времени. Порвать с представлением о возможном сходстве означающего с другими инстанциями знака требовала прежде всего злободневная дискуссионная конъюнктура – всё, относившееся к метафоре и говорившее о хорошо подогнанном соответствии стремительно теряло позиции, так что продолжать лелеять сентиментальные надежды на укорененность языка в чувственном опыте «переживания мира» было просто бессмысленным. Посредством того, что можно было бы назвать волевым теоретическим актом, соссюровская лингвистика воспрещает говорить о какой бы то ни было обусловленности языкового знака.

Именно этот запрет и сделал возможным появление новой теоретической культуры, которая с одной стороны, никогда не скрывала, что ее зарождение обязано беспрецедентному политическому решению в области теории, а с другой оказалась вынужденной заявлять о себе как о мысли, оправданием которой оставалась исключительно присущая ей научность и строгость.

Под знаком этой двусмысленности и оформилась структурная лингвистическая теория, развивавшаяся в атмосфере научного аскетизма и приучавшая всех своих последователей к осторожности, почти что к брезгливости ко всему, что могло бы показаться отступлением от критериев научности, в рамках которой эта новая теория разрабатывалась. Теория эта непрерывно занималась анализом языковых единиц, вопросами соотношения знака и значения, выяснениями того, каким образом значения образуют структуру и какие аномалии – предположительно всегда разрешимые или, по крайней мере, классифицируемые – связанные с перегруппировкой и концентрацией значений можно в ней встретить.

Специфическая особенность этой позиции заключалась в характерной для нее охранительности, представлявшей собой род общего сговора, в котором новизна последующих исследований допускалась лишь при условии гарантии того, что ничего иного в эту систему привнесено не будет. Показательно, что фигуры, выступившие историческими столпами этой системы, позволяли порой себе быть на счет этих ограничений вполне откровенными:


«Если проследить всю линию развития лингвистики и взглянуть на вещи взглядом постороннего наблюдателя, отвлекаясь от споров, которые все еще продолжаются, то можно обнаружить, что беспристрастное сравнение практических методов, используемых в фонологии и морфологии, с одной стороны, классической, а с другой – структурной лингвистикой, создает впечатление скорее преемственности, чем разрыва. Основной вклад, который структурная лингвистика внесла в изучение плана выражения и морфологии,— это осознание того, что делается, четкая формулировка принципа, лежащего в основе метода, который сам по себе уже и до того оказался необходимым». (Ельмслев Л. «Можно ли считать, что значения слов образуют структуру». Курсив мой).
В этой формулировке тоже немало лукавства – во всяком случае, она полна недосказанностей. Так, например, что значит это «сам по себе»? В глаза бросается тот же самый разрыв, что и в высказывании Соссюра, где остается невыясненным, для кого была «очевидной» эта самая произвольность знака и почему жест, возносящий ее на высоту всеобщего правила, получает необходимость именно в данный момент? Все политическое значение этой жестикуляции оказывается, таким образом, скрыто, отгорожено.

Результатом этого стало то, что изучаемое таким образом и на подобных условиях означающее находится не просто в «системе языка». Прежде всего, оно находится в системе языка, изучаемого структурной лингвистикой. То, что это особый язык – то есть то, что универсальностью здесь, невзирая на пресловутую «научную нейтральность», и не пахнет – становится очевидным, если проанализировать выборку примеров, на которую эта система опирается в тех случаях, когда наступает собственно момент приведения примера – то есть этап, требующий от исследователя совершения практического выбора.

Примерный ряд за редкими исключениями показывает, что в попытках проанализировать язык в его «реальном», повседневном использовании – а именно эта благородная задача, как видно из некоторых программных замечаний, одушевляла структурную лингвистику – исследователи очень быстро выказали свою приверженность определенному стилю. Последний – если рассматривать его идеологически – оказался поразительно близок к стилистике т.н. «первой книги» – под которой, разумеется, здесь понимается букварь. Как и в детской азбуке, большая часть примеров из лингвистических программных текстов, характеризующих особенности взаимосвязи и дифференцирования языковых единиц, завязана на использование реалий первого и второго бытового языкового круга. Так, если речь шла не о предметах обихода и не об именованиях первичных систем родства, то в примерах использовались именования животных – тех, к которым в период его до- и школьного обучения уже успел привыкнуть субъект – например, лесных зверей в их обычном «сказочном» наборе.

Также популярностью пользовалась демонстрация различий означающих некоторых слов в зависимости от избранного языка – эти примеры характерны тем, что они всегда демонстрируют следы усилий исследователя придумать для них идеальное «случайное слово» – акт, который, как известно по опыту некоторых детских игр, а также когнитивных психологических тестов, требует от субъекта огромного количества усилий. Иногда этим словом оказывает «волк», иногда «нож» – в любом случае, здесь так или иначе слышится отголосок полученного исследователями классического грамматического образования с его характерной выборочностью в сфере «языкового примера». В примерах этих, таким образом, оказываются задействованы все оттенки «нейтральности» (а реалия эта сама по себе вовсе не нейтральна и способы ее отправления, как и любая жестикуляция запирательства вообще, обладают многими обличьями).

При этом структурный лингвистический подход, возводивший свой теоретический запал к соссюровскому размежеванию, преследовал все ту же цель – выделить языковую единицу в ее возможной чистоте, продемонстрировать ее полную самостоятельность и, стало быть, первичность и независимость тех связей, которые она поддерживает и учреждает. В качестве примера этого порой удивлявшего сторонних критиков желания часто приводят ельмслевскую глоссематику, но и сама она предстает лишь частным эпизодом пожиравшего структурную лингвистику желания довести до конца жест, статус которого, как уже было сказано, на уровне соссюровского намерения так и не был уточнен.

Ситуация не меняется до тех пор, пока на территории изучения означающего не появляется психоанализ. Именно в последнем был поставлен вопрос, уникальность которого состояла в том, что он ничего общего не имел с обычными попытками философии как-то определить значение феномена языка и описать следствия существования означающего в т.н. «человеческом мире». Различие это было выражено в следующем размежевании:


«Уточним, что само выделение связи человека с означающим не имеет ничего общего с "культуралистской" точкой зрения, в обычном смысле этого слова. Такую точку зрения в спорах о фаллосе предвосхитила, например, Карен Хорни своей позицией расцененной Фрейдом как феминистская. Не идет здесь речи и об отношении человека к языку как социальному феномену, ни о чем-либо подобном пресловутому идеологическому психогенезу» (Лакан Ж. «Значение фаллоса»)
Как правило, для прояснения лакановской теории означающего принято ссылаться на отдельные теоретические афоризмы, принадлежащие Лакану, которые на деле ничего не проясняют, поскольку являются не базовыми утверждениями, а венчают собой то, уже свершившееся изменение в понимании означающего, которое было в лакановском анализе произведено. Дело в том, что процедура осмысления, которой Лакан подверг означающее, полностью изменила представление о его роли. На судьбе последнего это сказалось двояким образом:

1. Прежде всего, означающее оказалось освобождено от последствий неявного – и на деле, не вытекающего из соссюровского правила – ограничения, которое, признавая случайность означающего по отношению к тому, что оно силится обозначить (инстанцией смысла или же референта), восприняло это как необходимость выставить означающее явлением, лишенное каких бы то ни было связей с другими инстанциями вообще. Иначе говоря, независимость означающего от того, что ему, по мнению постсоссюровской лингвистики, веками грубо навязывалось философией – от сцены природы, стихии, зова и т.п. – вовсе не значило, что означающее не может обнаруживаться ни на какой сцене, кроме сцены собственно языка.

Снятие этого ограничения и сделало возможным появление хода рассуждений, которые Лакан постепенно развивает и которые приучают к иному взгляду не только на существо, но и на функцию означающего. Новизна этого взгляда заключается в том, что означающее, не покидая системы языка и не прекращая обслуживать заданный порядок в системе мест, из которых он и состоит, тем не менее, вполне может обнаружиться где-то еще – и что, более того, в этом «другом месте» оно постоянно и находится – а именно, в структуре субъекта бессознательного, выступая там представителем вытесненного. Именно с этой целью Лакан, внося во фрейдовскую теории вытеснения, некоторое упорядочение, развивает учение о «представителе представления», в котором его ученики часто путались – факт, всегда вызывавший у него сильнейшее раздражение:
«Почему и настаиваю я на том, что вытесненное – это не то, что в желании представлено, то есть значение, а – я буквально перевожу – представитель представления.

Здесь-то, кое у кого, и дает о себе знать функция отчуждения. Радея о поддержании университетского авторитета и кичась своей новой ролью, он пытается данный мной перевод исправить. Vorstellungsreprasentanz, согласно ему, это представитель - скажем так – репрезентативный (Лакан Ж. «Четыре основные понятия психоанализа», с.232).
На самом деле я всего-навсего отнесся всерьез, говоря о причинах Verneinung, к тому, о чем недвусмысленно заявляет сам Фрейд — что вытесняется вовсе не аффект. Именно в связи с этим и вводит Фрейд пресловутый термин Representanz, который я, в отличие от многих других, упорно, и не без определенных на то причин, передающих его как представительное представление, перевожу как представитель представления, что, заметьте, далеко не одно и то же. (Лакан Ж. Разговор на ступенях Пантеона, «Изнанка психоанализа», с. 180).

Чем именно становится означающее, оказавшись представителем бессознательного представления, Лакан так до конца и не объясняет – роль инстанции означающего в поддержке и отправлении функции желания представлялась в ходе семинара различными способами. Тем не менее, сам по себе этот ход сделал возможным то, к чему как раз и стремилась лингвистика в ее самых непримиримых требованиях относительно строжайшего очищения инстанции знаковой единицы от всех примесей. Оказавшись в бессознательном субъекта, означающее было изолировано гораздо надежнее, чем в самых требовательных и неподкупных глоссематических системах. В то же время именно в этой изоляции оно оказалось способным на то, чего тщетно было ожидать от него в лингвистическом гетто – на производство. Последнее больше не имело отношения ни к выдаче «значения», ни к производству т.н. «смысла», на которое философская среда по традиции смотрела с известным умилением. В то же время оно оказалось именно «производством», поскольку благодаря лакановскому ходу впервые реальность существования означающего оказалась чем-то вполне результативным. В частности, продуктом этого существования, согласно лакановской гипотезе, и является желание. Тем не менее, с нашей точки зрения, этим дело не исчерпывается.

2. Еще одно, оставшееся практически незамеченным и, тем не менее, важнейшее следствие предпринятых Лаканом в отношении означающего шагов. Шаги эти приоткрыли возможность окончательно порвать с еще одной зависимостью, определявшей вторичное положение означающего, которая, невзирая на лингвистический карантин, продолжала оставаться почти что нетронутой. Означающее в лакановском подходе оказалось окончательно освобождено от эквиваленции, продолжающей связывать его с инстанцией, от признания существования которой лингвистика с некоторого времени беззвучно отказывается, считая ее несовместимой с тем типом научности, на котором она обустраивает свое знание. Речь идет о том, что, больше не попадая в современный лингвистический дискурс, продолжает оставаться на его границе – то есть, о слове. С лингвистической точки зрения это должно казаться скандальным, но именно инстанция слова продолжает гарантировать понятность того аппарата, которым лингвистика пользуется – пользуется так, чтобы как-то избавиться от стихийности и мифологичности всего, с чем в культуре связано слово «слово». В этом смысле, само существование «слова» остается для лингвистики, как это ни странно, отъявленным компроматом. Тем не менее, отделаться от него так до конца и не удается, и виной тому является связь означающего с собственным образом – с тем, что указывает на его присутствие посредством совокупности звуков или буквенной последовательности.

Какие бы ресурсы собственно лингвистического аппарата не задействовались, связь с тем дотеоретичным и неопределенным, что несет с собой т.н. «слово», оказывается не разорвана. В научном дискурсе лингвистики о ней просто не говорят. Тем не менее, она остается в действии, и судить о ее влиятельности можно по иным материалам – в частности тем, которые непосредственно к лингвистике не обращаются и следуют в своих изысканиях непосредственно за Лаканом. При этом своеобразная неверность лакановскому подходу как раз и заключалась в их неспособности увидеть то самое второе следствие, вытекающее из лакановского подхода, которое освобождает означающее от давно уже отвергаемых им отношений со словом. Это сказывается, например, в попытках придать значение чрезвычайно уязвимому и проблематичному месту лакановского текста, описывающему т.н. «скольжение» по т.н. цепочке означающих. В школе, открыто признающей свои обязательства перед лакановским текстом – «школе Люблянского психоанализа» – а также в теории дискурса Э. Лаклау и Ш. Муфф образ этой цепочки получил своеобразное развитие.

Нижеследующее изложение, не являясь полностью точным, тем не менее, благодаря наивности академического автора, хорошо передает ту буквализацию, которая в первоисточниках зачастую не так заметна:
В идеологическом пространстве "плавают" некие означающие – "свобода", "государство", "справедливость", "мир". Затем в их цепочку включается некое господствующее означающее – например, "коммунизм", ретроактивно придающее им значение. Тогда оказывается, что действительная "свобода" возможна только при условии преодоления формальной природы буржуазной свободы, которая на самом деле представляет собой одну из форм порабощения; "государство" оказывается основанием господства правящего класса; рыночный обмен не может быть "справедливым и равным", поскольку сама форма эквивалентного обмена между трудом и капиталом предполагает эксплуатацию; "война" оказывается неизбежным следствием деления общества на классы; только социалистическая революция приведет к прочному миру и т. д. (либерально-демократическое "пристегивание" артикулирует значение совершенно иначе, консервативное "пристегивание" противостоит обоим указанным полям, и так до бесконечности) (Н. Б. Слободяник. «О концепции политического дискурса Лаклау и Муфф»//Политическая лингвистика. Вып. 2 (22). Екатеринбург, 2007. сс. 60-67)
В подходе такого плана на первый план выступает то, что должно было удивить наблюдателя за тем непрерывным процессом секуляризации означающего, который все это время имел место. Дело в том, что прогресс в понимании означающего оказывается в подобной схеме неожиданным образом прерван. Он прерывается, поскольку, невзирая на безупречность того синхронического подхода, который сама разработка образа «означающей цепочки» демонстрирует, в ее объяснение вновь вползает то, что казалось было преодолено – а именно, призрак означаемого, тень если даже не «смысла», то по крайней мере чего-то такого, что этот смысл предполагает.

Причина, по которой это происходит, является не идеологической (это притом, что все попытки более консервативных философских воззрений, требующих опоры «на смысл», как правило, могут быть истолкованы как идеологический заход). На этот – редкий, если не единственный – раз основанием для отката стало именно теоретическое затруднение, которое последователи Лакана не смогли преодолеть. Будучи хорошо вооружены против эссенциализма любого образца, они, тем не менее, впустили обратно толкования, противоречащие их теоретическим намерениям по той же причине, по которой в лингвистической науке сложилась как раз прямо противоположная ситуация, – по причине, что означающее продолжало сохранять связь со словом – и это притом, что лакановский подход уже предоставил все ресурсы для того, чтобы разорвать эту связь и ввести означающее в действие так, что его обязательства по отношению к слову как к знаку видимой и воспринимаемой – используя язык критики искусства – фигуративной стороны языка, оказались приостановлены.

Для иллюстрации этой приостановки, порой приводят пример, в котором лингвистическим спорам возле означающих составного характера, предположительно содержащих несколько языковых единиц (типа «единорога» или «дикобраза») противопоставляется лакановская процедура выделения, проделанная по отношению к слову «кулиса», из которого Лакан выделяет животное «лис» (здесь это перевод, сохраняющий лакановское намерение дестабилизировать слово, лишив его возможности поддерживать присущее говорящему субъекту языковое чувство, связанное с наличием у слова корня, базовой основы).

Тем не менее, этот пример не является самым сильным и, в некотором роде, вообще не содержит ничего особо нового – сюрреалистическая языковая прихотливость, атмосфера которой к тому времени уже была вызревшей и даже во многом отошедшей в прошлое, затевала и не такие игры. Гораздо больше следствий содержал другой лакановский пример, а котором он пытается показать, что те самые знаменитые апории, принадлежащие к теории множеств – наподобие каталога всех каталогов, который бы формировался на самопротиворечивом условии – решаются допущением о том, что речь в них идет о разных означающих под маской одного и того же логического элемента:

Решение антиномии с каталогами, кстати сказать, очень простое – дело в том, что означающее, которым то же самое означающее обозначают, это, ясное дело, совсем не то означающее, которым означают другое, - это бросается в глаза. Слово «устарело» как означающее того, что слово "устарело" устарело само, не является здесь в обоих случаях одним и тем же (Лакан. «Четыре основные понятия психоанализа», с 224).
Лакан буквально делает здесь допущение, что во фразе «слова, что слова устарели, сами устарели» языковых единиц, находящихся на местах, соответствующих употреблению слова «устарели», не одна, а две. Другим словами, там два означающих, и хотя они и представлены одним и тем же визуально-акустическим образом, структурная апория, вводимая этой парадоксальной фразой, заставляет видеть различие между ними – в противном случае, высказыванию грозит логическая аннигиляция.

Именно лакановское обращение с инстанцией означающего намечает возможность разорвать с традиционным представлением, в котором одному слову соответствует одно означающее. С одной стороны кажется, что это соответствие преодолено в самой лингвистике – классическим примером является правило асимметричности знаковой единицы, в которой количество означающих и означаемых далеко не обязательно совпадает (так называемые случаи омонимии и омосемии). При этом к слову это наблюдение отношения не имеет – в случае той же омонимии в представлении говорящего субъекта запечатлевается то, что речь просто идет о разных словах.

Лакановский же подход полностью исключил дотеоретическую связь означающего со словом (связь, которую лингвистика как раз не могла побороть потому, что она оставалась именно дотеоретической, притом что для научного дискурса дотеоретическое равносильно внетеоретическому. Научный дискурс характеризуется тем, что внетеоретическое перевести в теоретическое нельзя – его можно только переписать заново, подвергнув цензуре и введя его в поле теории так, что его внетеоретическая часть окажется отсечена и вытеснена). Именно это и являлось причиной, по которой слово с одной стороны было из лингвистической науки изгнано, притом, что оно оставалось в ней не преодоленным, продолжая ее сопровождать по другую сторону очищенного лингвистического аппарата.

Напротив, лакановский подход к выделению означающего привел к возможности наконец реализовать лингвистическую мечту о нефигуративности означающего, поскольку наличие означающего оценивается теперь исходя не из задействования «слов», а исключительно из структурного места, которое означающее занимает в высказывании. Иначе говоря, вопрос о наличии означающего и о его отличии от других означающих (основное правило, требующее, чтобы означающее определялось исключительно его отношением к другим означающим) стал решаться исходя из критериев, которые больше не имели отношения к «образу знака» – тому особому акустическому образу, который в большинстве случаев (за исключением специально прописанных) определяет, какое означающее имеет место и сколько их в том или ином наборе задействованных знаков.

Все это приводит к революционной ситуации, в которой то чувственное, что характеризует означающее (фонема, пропись) впервые оказывается действительно вторичным. Следствия, извлеченные из этого нового положения означающего, позволяют еще раз подойти к двум вопросам, которые сами по себе кратчайшим образом характеризуют современность. Один из этих вопросов является вопрос об историчностном. Второй – вопросом о сексуальном.

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Лакановское означающее. Часть первая iconГенрик Сенкевич Огнем и мечом. Часть первая часть первая примечания:...
Год 1647 был год особенный, ибо многоразличные знамения в небесах и на земле грозили неведомыми напастями и небывалыми событиями

Лакановское означающее. Часть первая iconКодексу Российской Федерации. Часть первая (постатейный)/ А. К. Губаева...
Комментарий к Гражданскому кодексу Российской Федерации. Часть первая (постатейный)

Лакановское означающее. Часть первая iconИдеи к философии истории человечества часть первая предисловие книга первая
Наша Земля претерпела множество катастроф, пока не приняла свой теперешний облик

Лакановское означающее. Часть первая iconАннотация: «Вечера на хуторе близ Диканьки» (Часть первая 1831, Часть...
Аннотация: «Вечера на хуторе близ Диканьки» (Часть первая — 1831, Часть вторая — 1832) — бессмертный шедевр великого русского писателя...

Лакановское означающее. Часть первая iconЭтот многолетний и выстраданный труд посвящается мною всем людям бесплатно
Первая часть – это лечебное водное голодание, которая сейчас и предлагается вашему вниманию; и вторая часть будет излагать вопросы...

Лакановское означающее. Часть первая iconУчебник персонального тренера
В подготовке руководства принимали участие: д м н., профессор Тхоревский В. И. (часть 1,3,4/7); Калашников Д. Г. (часть 1,3,4,6,8,9,10);...

Лакановское означающее. Часть первая iconКак получить учения 8 часть первая 9

Лакановское означающее. Часть первая iconФедор Михайлович Достоевский Подросток часть первая глава первая
Но все это в сторону. Однако вот и предисловие; более, в этом роде, ничего не будет. К делу; хотя ничего нет мудренее, как приступить...

Лакановское означающее. Часть первая iconЮрий Дмитриевич Петухов Тайны древних русов
От них-то и произошли славяне и греки, балты и германцы… Первая часть книги — увлекательно написанное исследование «Дорогами богов....

Лакановское означающее. Часть первая iconРешение. Часть 1
Конституции РФ. Тест состоит из двух частей: первая часть состоит из 20 простых вопросов, на которые предусмотрен только один ответ;...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов