Сходство и различие: на пути к "сверхсодержащей" модели гендерного развития




Скачать 259.57 Kb.
НазваниеСходство и различие: на пути к "сверхсодержащей" модели гендерного развития
Дата публикации20.02.2014
Размер259.57 Kb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Философия > Документы
Сходство и различие: на пути к "сверхсодержащей" модели гендерного развития
Джессика Бенджамин
Benjamin, J. (1995). Sameness and Difference: Toward an “Overinclusive” Model of Gender Development. Psychoanal. Inq., 15:125-142

Идея гендерного развития изначально была по необходимости связана с понятием движения к принятию различий. То, что изменилось в современном мышлении, так это смысл половых различий, которые больше не отождествляются с анатомическими различиями. Анатомические открытия больше не рассматриваются как то, что определяет смысл половой дифференциации и принятие своей позиции в ней. До некоторой степени, однако, психоаналитические предположения о характере гендерных различий не были полностью освобождены от тенденции натурализации в духе мыслей Фрейда, хотя в более тайной и тонкой форме. Эта форма состоит из тенденции рассматривать реализацию различий, как если бы они были более значительными, чем сходства. Имплицитная идея теории дифференциации о том, что нахождение различия имеет более высокую ценность, что оно является более зрелым достижением и более трудное, чем признание сходства. Потерянная позиция - что настоящая трудность заключается в принятии различий, без отвержения сходства, то есть в колебании внутри пространства между противоположностями. Достаточно легко отказаться от одной стороны полярности, чтобы качнуться в другую сторону. То, что является трудным, достигнуть понятия различия — быть непохожим — не бросая чувства общности, чтобы быть "как".

Chodorow (1979) предположила, что мужчинам характерно переоценивать различие и обесценивать общность из-за опасности чувству мужественности и их отказа от матери. Таким образом, осмысление напряженности между сходством и различием, а не бинарной оппозиции, которая ценит одно и обесценивает другое, является частью усилий, направленных на критику маскулино-центризма психоанализа. Тем не менее, задача деконструкции бинарных оппозиций между сходством и различием требует нас так же обратиться к проблеме идентичности. В современной гендерной теории использование термина «идентичность» подразумевает, что отличия тождественны границе между идентичностями. Это идея Разницы была подвергнута критике в недавней феминистской мысли в пользу понятия множественности различий и нестабильной идентификации. Выйти за рамки дискурса противоположностей требует понятие о чем-то более множественном, децентрированном, чем простая ось различия-сходства, которое подразумевает идея одного Различия. Понятие особой Разницы, как разделительной линии, означает, что по обе стороны от нее находится то, что называется идентичностью, то есть нечто гомогенное всему остальному на данной стороне. Получается так, словно «Идентичность это судьба», что подобное идентифицируется только с подобным и что признание различий означает относительную границу между тем, чем один является, и чем он не может быть. Идея гендерной идентичности подразумевает неизбежность, связанность, исключительность, единообразие, которые противоречат психоаналитическим понятиям фантазии, сексуальности и бессознательного (May, 1986; Dimen, 1991; Goldner, 1991).

Хотя в основном я нахожусь в согласии с этой критикой, я полагаю, что можно выбросить понятие идентичности, понимаемой как вещь, не выбрасывая понятия идентификации как внутреннего психического процесса. Не нужно считать, что процесс идентификации всегда падает вдоль одной стороны от оси сходства - различия. Что бы интересоваться процессом принятия различий, учиться узнавать «различие», нет необходимости отдавать предпочтение Разнице. Что бы определить этот процесс, как отражающий работу культуры, то есть, как организованного дискурсивными системами в большей степени, чем врожденными, пресоциальными императивами психики, не достаточно, вскрыть сложность этой работы.

Для начала такого расследования идентификаций, принимающего феминистскую критику во внимание, я хотела бы рассмотреть некоторые распространенные психоаналитические идеи о гендерном развитии. Я буду следовать оси одинаковость-различие и предложу краткий обзор раннего развития гендерной идентификации. Я выдвину на первый план недооцененный аспект гендерного развития, которым является объединение сходства и различия, то есть, идентификацию с родителем, понимаемым, как принадлежащий другому полу.

Недавнее теоретизирование Fast (1984) показало, как дети используют кросс-половые идентификации, чтобы определить важные части своих саморепрезентаций, а так же в образах разработать свои фантазии об эротических отношениях между полами. Теория Fast о половой дифференциации, используя мысль, что дети врожденно бисексуальны, переосмыслят идею бисексуальности как не конституциональную, изначально биологическую, но как позицию идентификации с обоими родителями. (Fast , 1990). В доэдипальной фазе дети являются «сверхсодержащими», они считают, что могут иметь или быть всем. Первоначально дети не распознают исключительность анатомических различий, они хотят иметь то, что есть у другого не вместо своего, а в дополнение к своему.

Я набросаю эскиз того, как гендерное деление связано с интеграцией в ходе развития, сопоставив мои собственные наблюдения со взглядами Fast, работой Stoller и некоторых его критиков. Я думаю, что раннее гендерное развитие можно грубо подразделить на четыре фазы:

1) номинальная гендерно-идентификаторная формация

2) раннее разделение идентификаций в контексте сепарации-индивидуации,

3) доэдипальная сверхсодержащая фаза, и

4) эдипальная фаза.

Предпосылкой этой модели, как будет видно, является фактически противоположная позиция, что генитальное отличие является двигателем развития гендера и сексуальной идентичности (см. Roiphe и Galenson, 1981). Построение этой модели начинается с позиции сформулированной Person и Oversey (1983), согласно которой гендерная дифференциация развивается через сепарационный конфликт и идентификации, определяет и придает вес генитальным различиям, которые затем приобретают большое (если не исключительное) символическое значение в представлении гендерного опыта и отношений. Однако, моя модель «сверхсодержательности» интегрирует множество ранних вкладов критически пересмотренных психосексуальных теорий.

Самая ранняя фаза гендерного развития была концептуализирована Stoller (1968) как формирование ядерной гендерной идентичности в течении первых 0,5 – 1,5 года жизни, как простое чувство убежденности бытия мужчиной или женщиной, которое позже расширяется до убеждения в принадлежности к той или иной группе. Возможно, из-за того, что выводы исследований младенчества не были доступны Stoller (1968) когда он постулировал свое понятие ядерной гендерной идентичности, он не знал как сформулировать качества «изначальной репрезентации», относящейся первому году жизни (Stoller, 1973). Он не считал идентификацию или инкорпорацию подходящими категориями, так как использовал преобладающие взгляды, что мать еще не воспринимается как что-то снаружи, и поэтому не может быть принята вовнутрь. Затем, Stern (1985) представил свое понимание младенца, как начинающего дифференцировать мать почти с рождения, и пресимволические взаимодействия (RIGs, representation of interactions generalized) мы можем постулировать как пресимволические идентификации, отражающие конкретные репрезентации телесной самости и телесных отношений я-другой, которые лишь ретроактивно определяются как гендерные.

Stoller отнюдь не постулировал ядерную гендерную идентичность как окончательное достижение мужественности и женственности. Ему было ясно, что «чувство принадлежности к полу усложняется» более поздними конфликтами и фантазиями, тревогами и защитами, которые делают мужественность и женственность чем-то гораздо более неоднозначным, чем мужское и женское. Более того, он утверждал, что только тогда, когда ребенок мужского пола отделится от своей матери в фазе сепарации-индивидуации, «дезидентифицируется» в терминах Greenson (1968), он сможет развить «не-ядерную гендерную идентичность, называемую нами мужественностью». Хотя Stoller не предложил полной картины доэдипального периода, он вместе с Greenson использовал понятие «разидентификация», которое подразумевает, что ребенок мужского пола полностью отказывается от своей идентификации с матерью. Я утверждаю, что в этот момент ребенок все еще идентифицирует себя с обоими родителями, которые лишь частично и конкретно дифференцированы. Учитывая это постоянство множественных идентификаций, идею о самоидентификации как принадлежности полу, не следует отождествлять с идеей однозначной и согласованной идентичности. Напротив, ядерное чувство принадлежности не организует весь гендерный опыт. Ядерная гендерная идентичность или номинальный гендер, имеет смысл только если мы рассматриваем его как задний план для будущей гендерной неоднозначности и напряженности, повторяющий основную тему, при том, что все остальные инструменты исполняют различные, зачастую противоречивые или диссонирующие партии.

Некоторое время на втором году жизни, и в частности с появлением символической репрезентации во второй половине второго года с точки зрения идентификаций начинается следующая фаза гендерного развития. Person и Oversey (1983) назвали это «гендерной ролевой идентичностью» чтобы отличить от ядерной гендерной идентичности: мужское- или женское- самопредставление, а не наименования – мужское или женское. Гендерная ролевая идентичность это психологический результат, достигнутый в конфликтном контексте сепарации-индивидуации. Person и Oversey не соглашаются с теоремой Stoller, что мальчики должны отделяться больше, чем девочки, утверждая, что скорее уж у сепарационного конфликта мальчиков есть гендерный маркер. Работа Coates, Friedman и Wolfe (1991) о гендерных расстройствах поддерживает критику Stoller, оспаривая мнение, что транссексуалы испытывают затруднения в выходе из симбиоза с матерью. Их мнение состоит в том, что отстранение от матери может вдохновить глубокую меланхолическую идентификацию, которая проявляется как чрезмерная феминность в мальчиках, а так же и в девочках. Результат этого исследования подчеркивает динамические вопросы, такие как сепарационная тревога или зависть, и обнаруживает дезидентификацию с матерью, скорее, как по сути патогенную.

Я (Benjamin , 1988, 1991) предположила, что до и одновременно с объектной любовью есть что-то, что можно назвать идентификаторной любовью, любовью, которая обычно появляется первой в отношениях сближения с отцом. После Abelin (1980), я подчеркнула, что отец (или другая мужская репрезентация) играет ключевую роль в репрезентации отделенности, активности и желания в фазе раппрошман (Benjamin , 1986, 1988). В отличие от Abelin, я утверждала, что, в идеале, дети обоих полов продолжают идентифицироваться с обоими родителями, и поэтому отец в фазе раппрошман так же важен девочкам, как и мальчикам. На этом этапе родители начинают дифференцироваться в психике ребенка, но ребенок продолжает разработку обоих идентификаций как аспектов самости. Традиционно, мать, источник блага, как установила Кляйн, переживается как комплиментарная другому, предшественнику объектной любви, направленной вовне, в то время как к отцу стремятся как к объекту, на который хотят быть похожими. Мать репрезентирует холдинг, привязанность, заботу, в то время как отец представляет ​​внешний мир, исследование, свободу – «рыцарь в сияющих доспехах», говорит Малер (цит. по Abelin , 1980). В раппрошмане, эта родительская констелляция в основном создает ясную структурную позицию для отца, функция которого может проигрываться другими фигурами, которые представляют собой отдельные субъективности.

Ключевая функция отца в этом пункте, что также признавали Blos (1984) и Tyson (1986), диадная, не триадная, то есть не соперничающая или запрещающая. Он представляет собой не столько того, кто может любить мать (которую ребенок по-прежнему видит главной), но желание к захватывающему внешнему. Идентификация с отцом, как схожим субъектом, служит тому, чтобы сделать ребенка способным образно представлять это желание. Как следствие, новой особенностью, связанной с этой фазой, ее наследством к взрослой эротической жизни, является «идентификаторная любовь. Идентификаторная любовь остается связанной с определенными аспектами идеализации и возбуждения на протяжении всей жизни. Эта идентификация с идеалом имеет оборонительную функцию, защищая ребенка от переживания потери контроля над матерью, что является главным опытом в этой фазе. Но это имеет не только защитный смысл поскольку как идеал, отец репрезентирует страстное желание, которое ребенок может частично реализовать – мера свободы, активности, и контакта с внешним миром других компенсирует потерю контроля.

В отличие от Abelin (1980), Roiphe и Galenson (1981) и других, которые подчеркивают «кастрационную реакцию» девочки, я убеждена, что отец в этом положении очень важен для девочки, стремящейся определить себя как субъект желания и что идентификаторная любовь к отцу, "идентификация с разницей" (Benjamin, 1991), имеет решающее значение. Девочка также нуждается в использовании фантазий власти, которые питают ее усилия достижению чувства самостоятельности в отношении ее собственного тела и возможности выходить в более широкий мир. Кроме того, идентификация девочки с «мужественностью» отражает не реакцию на чувство кастрации, а любовь и восхищение отцом.

Я должна ясно дать понять, что отец раппрошмана является своего рода первым, но не «одним-единственным» в парадигме идентификаторной любви. Позже, например, в подростковости девочка часто развивает такого рода любовь к женщине, которая представляет ее идеал. Не смотря на то, что идентификаторная любовь к отцу, в соответствии с традиционной гендерной схемой, имеет особое репрезентирующее значение, конечно, мать остается важнейшей идентификаторной фигурой, как для мальчика, так и для девочки. Кроме того, для девочек (аналогично для мальчиков), хотя они знают, что они женщины как мама, это требует усилия, чтобы стать женственной как она. Поскольку фаза раппрошман сталкивает детей с различием между властью матери и их собственной, между грандиозными стремлениями и действительностью, «женственность» как и «мужественность» является лишь частично достижимым идеалом.

К тому же, если трудности в сепарации не привели сына к раннему, защитному отречению от матери, он не нуждается в отказе от идентификации так рано. Как отметил Stoller (1973), доэдипальная любовь мальчика к матери, точно, не гетеросексуальная, это даже не объектная любовь – любовь к кому-то отличному от себя, находящемуся вовне. Это комплиментарность, исходящая из взаимосвязанной ассиметрии ролей, которые могут разворачиваться наоборот. Есть различие между внутренним и внешним, между знакомым и не знакомым, между любовью в условиях безопасной близости и любовью, стремящейся к яркой звезде. Если отец отождествляется с чем-то незнакомым, потому что он "отличен" от первичного объекта, потому, что он не субъект несущий благо, тогда идентификация с матерью является идентификацией со «сходством». Изначально это так для обоих полов, если первым ухаживающим лицом является мать. В традиционной системе воспитания внешний объект – тот, кто репрезентирует «различие», представлен отцом. Такой способ представления различий настолько важен, что оказался встроенным в культуру, и поэтому работает вне зависимости от того есть ли отец или нет. Самое большее к чему приводит отсутствие определенной фигуры отца, это более сложная напряженность, возникающая между переживаемыми отношениями и культурными идеалами, усвоенными ребенком.

Но отношения с отцом не одинаковы для обоих полов. Идентификаторная любовь – это реляционный контекст, который для мальчиков, не только поддерживает сепарацию, но и подтверждает достижение мужественности как воплощение мужской судьбы. Это придает отношениям с отцом дополнительный импульс, что делает их, возможно, более важными для представления гендерной идентичности мальчика, его чувства целостности. Традиционно, более сильное взаимное притяжение между отцом и сыном задается самим отцом, и это способствует признанию посредством идентификации особых эротических отношений. «Любовная интрига практикующего малыша с миром» превращается в гомоэротическую любовную интригу с отцом, который представляет мир. Мальчик влюблен в свой ​​идеал. Эта гомоэротическая, идентификаторная любовь, играя защитную роль и способствуя креативности мальчика, приводит к установлению мужской идентичности, подтверждая его ощущение себя как субъекта желания. Конечно, это процесс идентификации может быть успешен только тогда, когда он взаимен, когда отец идентифицирует себя со своим сыном как бы говоря: «Ты можешь быть как я», или когда мать, подтверждая, говорит: «Ты точно такой же, как твой отец». Успешная проработка особенностей, которые, в конечном счете, признаны прерогативой других, зависит частично от родительской ратификации идентификаторной любви, которая одушевляет кросс-половую идентификацию. В преэдипальной сверхсодержащей фазе, как обозначено у Fast, дети не только идентифицируются с обоими родителями, но и начинают символизировать генитальные смыслы и бессознательно усваивают жестикуляционный и поведенческий словарь, предоставляемый культурой для выражения мужественности и женственности. Теперь признавая некоторые базовые различия между мужественностью и женственностью, дети в воображении продолжают разработку обоих позиций. Тридцатимесячная девочка может подражать игре старшего брата с фигурками с целью символического освоения мужественности - фаллического репертуара столкновения, проникновения, вторжения и блокировки. Мальчик двадцати четырех месяцев может настаивать на том, что у него есть влагалище, но в три года, будучи лучше осведомлен об анатомии, он, возможно, предпочтет утверждать, что у него в животике есть маленький ребеночек, разрабатывая тем самым фантазию о принятии, холдинге и изгнании. Эта фаза также показывает смешение идентификаций в быстрой последовательности: в три с половиной года девочка, ревнуя другую девочку, играющую со старшим братом, делает к ней шаг и, согнув руку в локте, демонстрирует ей мышцы, говоря: «Я сильнее, чем ты». Через несколько минут, она уговаривает мать одеть ее в балетное платье, что бы произвести еще одну демонстрацию силы. Из всех ранних психоаналитиков, Кляйн наиболее ясно осознавала потребность ребенка идентифицироваться и символически использовать все органы и родительские потенции, включая те, что фантазируются, как часть материнско-отцовских взаимодействий.

Поскольку ребенок мысленно идентифицируется, еще не понимая невозможности приобретения определенных способностей и органов, зависть не является доминирующим мотивом. Но постепенно, говорит Fast (1984), сверхсодержащий период отмечается завистью и усилением протеста против увеличения реализации гендерной разницы. В этот момент кастрация для обоих полов представляет собой потерю возможностей противоположного пола и гениталий. Обычно, этот протест перестает быть симметричным с тех пор как мальчики фокусируются на возможности иметь детей, а для девочки желанной вещью становится пенис. Но оба пола имеют параллельное развитие в их настойчивом желании быть всем, их разработке комплиментарности как противоположности, удерживаемой в самости, и их ​​протесте против ограничений.

Эдипову фазу, начинающуюся к концу четвертого года, можно было бы считать временем надежной гендерной дифференциации, когда элементы, составляющие комплиментарность, приписаны себе или другому соответственно. Отказ от надежды на удовлетворение идентификаторной любви с одним из родителей может рассматриваться как дорога к объектной любви – любви к объекту как внешней фигуре, воплощающей то, чем самость не обладает. Но эта конструкция не может прояснить гомосексуальный выбор объекта: переживает ли гомосексуальный ребенок однополого родителя как менее такого же или он/она формулирует иные отношения между идентификаторной любовью и любовью объектной? Для гетеросексуального ребенка, комплиментарность становится предметом сознательной заботы. Например, мальчик трех с половиной лет, ранее выражавший сильную озабоченность по поводу возможного сходства с мамой, стал настаивать, что бы его называли Микки, а ее Минни, как в «Мышах». Он сказал бы нежно, «Разве не чудесный денек у нас, Минни?» Однажды вечером перед сном он сам объяснил: «ты - девочка, я - мальчик, но мы оба мышки; мы оба маленькие». Комплиментарность, в этом случае, не полностью аннулировала сходство; чувство принадлежности к одному виду компенсировало потерю возможности принадлежать одному полу. Можно иначе взглянуть на вещи, предположив, что мальчик еще не мог принять того, что Chasseguet-Smirgel назвала «двойным различием», то есть он принял гендерные различия, но продолжал отрицать разницу поколений. Эта часть реальности была принята в возрасте четырех лет, и Микки Маус сменился супергероями без подружек.

Ранняя эдипальная фаза (незадолго и в самом начале четвертого года), обычно более оборонительная, характеризуется ригидными определениями гендерной комплиментарности и, как Фрейд отметил у мальчиков, но пропустил в девочках, презрительный отказ от противоположного пола. Опять же, как Фрейд признавал только для мальчиков, в этой фазе кастрационная тревога относится к потере собственных гениталий. Однако, как Mayer (1985) указывал, в этот момент страх потерять собственные гениталии имеет решающее значение так же и для девочек, и сопровождается половым шовинизмом, в духе «каждый должны быть как я», страхом и отказом от другого. Этот шовинизм характеризуется отношением, которое можно выразить, перефразируя известное изречение о победе: «то, что есть у меня, может быть, не все, но это единственная стоящая вещь». Фаллический монизм (Chasseguet-Smirgel, 1976) фрейдовской теории выражал, как справедливо указывала Horney (1926), эдипальный шовинизм мальчика, который полагает, что девочки не имеют «ничего». В этом месте зависть, чувство потери и обида, пришпоривают отречение и идеализацию противоположного пола. Иногда любовь и тоска по потерянному другому преобладают, а иногда главными являются соперничество и отречение.

В идеале, более поздняя эдипальная фаза допускает и жесткое стремление к комплиментарности, и уменьшение интенсивности отречения от другого, поскольку фантазия об объектной любви приходит, чтобы компенсировать нарциссическую потерю. Тем не менее, эдипальная любовь есть одновременно разрешение и увековечение траура. Еще нельзя воплотить идеал женственности или мужественности, которые мать и отец представляют, и уже нельзя "обладать" другим любимым телом; нельзя быть или иметь. На мой взгляд, не пережитое горе по тому, что никогда не будет возможно – быть матерью или даже просто признать зависть к женскому – имеет очевидные отрицательные последствия. Последствия так же зависят от посредничества культуры в отношениях с объектом. С тех пор, как идентификация начинает осуществляться не только в отношениях с родителями, и появляются вторичные идентификации, смягчение комплиментарности и отречения изменяются в зависимости от гибкости культуры и отношения группы сверстников к кросс-половым идентификациям.

Здесь я хочу отметить важное различие между ранней идентификаторной любовью и более поздними эдипальными любовными идентификациями. Идентификаторная любовь мальчика была (я думаю, не правильно) приравнена к отрицательному эдипову комплексу, при этом смешивались гомоэротическое желание быть любимым отцом, как подобный ему, с гетероэротическим желанием быть отцу как мама. В действительности, это во многом внешняя сторона отношений с отцом. Я утверждаю, что негативный эдипов комплекс представляет собой движение от идентификации к объектной любви, параллельно положительному эдипальному движению от идентификации к объектной любви к противоположному полу. Но в случае отрицательного эдипова комплекса, мальчик отрекается от идентификации с отцом не из-за неизбежного диктата гендера, но из-за родительских препятствий на пути к идентификаторной отцовской связи. Другими словами, идентификаторная любовь, которой мешают, превращается в любовь к идеалу, покорную или враждебную связь с могущественным, восхитительным отцом, которым восхищаются, который в большей степени кастрирует, чем поддерживает мужественность мальчика. Это часто происходит, когда отец слишком далеко от пары мать-ребенок и преждевременно эдипизирует свою позицию в отношениях с сыном, слишком соперничая или слишком боясь порывов нежности. Эту трансформацию часто представляют и исследуют как негативное эдипальное желание пассивных отношений с отцом.

Blos тоже приводил доводы в пользу реинтерпретации отрицательной эдипальной позиции с точки зрения потребности в диадическом отце, которая, по его мнению, требует разрешения, что бы гетеросексуальные желания стали аутентичными. Я думаю, что его позиция обозначает важную проблему поверхностного понимания гетеросексуальности, как противоположной гомоэротическим течениям. «Голод отца», проявленный сыновьями, лишенными отцов, прежде всего, является реакцией на отсутствие гомоэротической любви. В гетеросексуальных мужчинах это становится препятствием любви к женщине не потому что ролевая модель отсутствует, а потому что реальная эротическая энергия привязана к разбитому желанию отцовского признания. В культурах, где преобладает это подавление отцовско-сыновей эротики, женщины ценны не ради внутреннего удовлетворения, но как подчеркивающие мужскую доблесть, как валюта в обмене властью. Часто, срыв идентификаторной любви к отцу толкает мальчика отрицать и свою идентификаторную любовь к матери, что усиливает преувеличенное отречение от женственности. Аналогично, если мать является жертвой собственной грандиозной идентификации со своим отцом, то это принудит ее проецировать идеализированную маскулинность на своего сына, содействуя его отречению от матери.

Первый вывод, который я хочу сделать из вышесказанного: насколько характеристики другого были любовно инкорпорированы через идентификацию сверхсодержащей фазы, настолько потери могут быть уменьшены близостью, и на столько осложнения эдипальной фазы могут быть нивелированы именно любовью другого, а не путем отречения/идеализации. Наоборот, принятие собственных ограничений и способность любить отличия в другом, не подвергается риску предшествовавшими интеграциями идентификаций с противоположным полом. Как Fast предположила, если индивид не застревает в ригидной комплиментарности ранней эдипальной фазы в стремлении очернять недоступное, в будущем он может более свободно встречаться с характеристиками противоположного пола.

Однако, я расхожусь с Fast в той мере, в какой она настаивает на необходимости отречения от того, что принадлежит другим, и отказа от нарциссизма бисексуальности. Я предпочла бы предположить, как предлагает Aron (1995), что возможность продолжать разработку чувств противоположного пола/поведения/отношений под эгидой собственного нарциссизма сохраняется как бессознательная или сознательная возможность. Она включает в себя возможность для кросс- половых идентификаций, а также способность представлять и символизировать роль другого в сексуальных отношениях. Для большинства людей это может являться относительно мягкой формой всемогущества. Aron полагает, что было бы продуктивнее думать о грандиозном, нарциссическом стремлении к бисексуальной полноте, как позиции из которой мы черпаем творческий потенциал, следовательно, ни от чего мы не отказываемся полностью, а скорее, сохраняем рядом, воплощая в более дифференцированных позициях. Кроме того, желание чувствовать общность и сопутствующая ему идентификаторная любовь, должны чередоваться с признанием различия и сопутствующей ему объектной любовью. Идентификация может использоваться для подтверждения сходства и создания общности как мост через различие.

Идея отречения от прерогатив другого в эдипальной фазе, кажется, неверно истолковывает гендерную идентичность как финальный результат, сплоченную, устойчивую систему, вместо того, чтобы признать ее недосягаемым, эдиповым идеалом, с которым самость постоянно борется. Goldner (1991) указала, что напряженность между идеальным самопредставлением и фактическим опытом самости осложнена ригидным пониманием комплиментарности, которые являются, внутренне противоречивыми. Поддержание гендерной саморепрезентации постоянно подвергается давлению конфликтующих идентификаций, поэтому необходимо быть способным жить с противоречиями (Goldner, 1991). Чтобы остаться верным аналитической позиции, необходимо признать эти противоречия. Это означает, как Harris (1991) показал, улавливание многообразия позиций позади кажущейся единичности объектного выбора или идентификации, а так же рассмотрение гендерного опыта как одновременно и крепкого и хрупкого, как одновременно и овеществленной субстанции и таящей дымки.

Это также означает, как Dimen (1991) утверждал, деконструкцию конкретных гендерных дихотомий и понимание гендера в транзиторных терминах, выход из мира неподвижных границ с непересекающимися границами в транзиторную территорию, на которой обычные противоположности создают подвижные стены и приятную напряженность. Может показаться, что использование развитийного подхода, подразумевает телос, и в этом случае можно было бы подумать, что идентификация является просто основой для объектной любви, что достижение эдипальной позиции становится венцом всего развития, продолжения которого нам дальше искать не нужно. Несмотря на то, что я сказала о необходимости интеграции сверхсодержательности и комплиментарности, смешение содержательности с ранним нарциссизмом может привести к впечатлению, что поздняя сексуальная комплиментарность и объектная любовь находятся в привилегированном положении в отношении способности вмещать и идентификаторной любви. Противоположная крайность приводит нас к переоценке нарциссизма и сомнениям, что гетеросексуальная комплиментарность является целью развития. На самом деле, я верю, что внесение развитийного взгляда на дифференциацию не является тем же самым что установка нормативной системы сексуальной идентичности. Не стоит отказываться от всех эмпирических понятий развития, с тем, чтобы избежать нормативных позиций. Если такие положения и возникают часто из рассмотрения развития, то это происходит из-за принятия необоснованных и неприемлемых предположений, что более позднее лучше, что развитие линейно, что все конфликты должны быть разрешены и устранены и что более ранние события сохраняются как геологические слои, неизменяемыми и без примесей позднейших символических обработок.

Возможно, психоаналитическая теория нуждается в децентрации этих развитийных вкладов таким образом, что последующие интеграции не пытаются незаметно представить ранние позиции в терминах более позднего развития, не замещают их, а видоизменяют (аналогично фрейдовской идее последействия). Таким образом, более поздняя интеграция сохраняла бы и усовершенствовала более ранние положения, видоизменяя, но не вычеркивая их, обеспечивая гибкое колебание между уровнями опыта. Без этого понимания интеграции развитие идет, словно, за счет обнищания — как в индустриальном мире, где уже уничтожены как целые биологические виды и природные пейзажи, так и богатство и красота некоторых культур.

Это предупреждение против овеществления гендерного развития не требует, как я сказала ранее, прекращения усилий сформулировать динамический взгляд на развитие гендерных идентификаций. Это лишь означает, что мы должны быть осторожны в предположении, что развитие является простой траекторией по направлению к гетеросексуальной комплиментарности. Традиционная гетеросексуальность не требует выхода за рамки более ригидно организованной комплиментарности гендерной полярности. Как отметил Kernberg (1991), требовательность в том, что бы другой представлял собою гетеросексуальное зеркальное отражение самости, включающее непринятие любых сексуальных элементов этого другого, отражает защиту против зависти и непринятие различий. Ни гетеросексуальные ни гомосексуальные отношения, по своей сути еще не гарантируют какую-либо особую позицию по отношению к комплиментарности или сходству; или можно уступить неподвижности или поиграть с конвенцией и заранее установленными идентичностями. Деликатная и ироничная игра с гендерными соглашениями нашла развитие в гомосексуальном сообществе, становясь основанием для теоретизаций, что в терминологии Butler (1990) звучит как «ниспровержение идентичности».

Подобные вызовы эдипальной комплиментарности предлагают пересмотр функций и значения комплиментарности. Что это значит постулировать интеграцию ранней сверхсодержательности с более поздней эдипальной комплементарностью в постэдипальной фазе? Означает ли это восстановление на более высоком уровне дифференциации способностей, которые были исключены эдипальной ригидностью? Я предположила, что объектная любовь, которая иногда рассматривалась как противоположная чему-то, как исключающая что-то или как приходящая на смену идентификации, может пониматься как возникающая из идентификаторной любви. Но, что из себя представляют продолжающиеся отношения между объектной любовью и идентификацией; что случается с идентификаторной любовью к противоположному полу позже в жизни? Является ли это простое предположение, что идентификация уступает объектной любви, лишь слегка измененным утверждением, что объект любви заменяется идентификацией в эго? Если нет, как концептуализировать то, что идентификация остается частью любовных отношений на протяжении всей жизни?

Эти две группы вопросов о судьбе идентификации и интеграции сверхсодержащей фазы связаны между собой. Мой ответ состоит в том, что поддержка идентификаторных тенденций наряду с объектной любовью создает отличающиеся виды комплиментарности и различные позиции по отношению к противоположностям. Можно провести различие между двумя формами комплиментарности. Более ранняя эдипальная форма – простая оппозиция, созданная расщеплением и проекцией нежелательных элементов в другого; в той форме, что все, что есть у другого, это «ничто». Постэдипальная форма возникает благодаря способности выдерживать напряжение между контрастирующими элементами так, чтобы они остались потенциально доступными, а не запрещенными, так, чтобы колебание между ними могло быть приятным, а не опасным. В этой ситуации ригидная форма сексуальной комплиментарности может использовать хорошо разработанную репрезентацию роли другого, полученную из первичной идентификации, которая представляясь угрозой, была отвергнута самостью.

Наша культура организована так, что ребенок должен пересечь эдипальный период, в котором комплиментарность достигается, утверждением полярности, взаимного исключения, черного и белого, мужского и женского, разрешенного/запрещенного. Используя разграничение Kohlberg между традиционными и посттрадиционными взглядами, мы могли бы сказать, что эта эдипова поляризация соответствует традиционным взглядам на различия в соответствующей стадии детского морального и когнитивного развития. С точки зрения Kohlberg посттрадиционное мышление на самом деле не развивается до подросткового возраста, и это действительно будет периодом, когда мы можем ожидать, что эдипальное новое обострение разрешится более дифференцированной, гибкой формой комплиментарности.

В этом ключе Bassin (1994) использовала термины генитальной теории что бы предположить, что фаллическая фаза, с ее противоположностями имеет/не-имеет, должна в подростковом возрасте дать дорогу к «истинной генитальной фазе», в которой противоположные элементы могут воссоединиться. Она предполагает, что трансцендентность расщепления единства гендерной полярности выражается посредством формирования символа с его переходной соединительной функцией. В отличие от проективной идентификации, символизация воссоединяет антагонистические компоненты тенденций (Freedman, 1980, цитируется по Bassin), например, активное и пассивное. Символизация связей не запрещает удовлетворение обеих целей, выражая, а не маскируя бессознательные колебания между ними. Ключ к этой символической функции – восстановление идентификации с “недостающей половиной” комплиментарности: в символизации “знакомое обнаруживается в не знакомом” (Freedman, 1980, цитируется по Bassin).

Знакомое можно найти «возвращением» к сверхсодержащей позиции, в которой еще была возможность использовать переходные пространства коммуникативной игры, принимая отвергнутые желания, как в случае, когда 3-х летний мальчик говорит своей маме: «у меня есть сосок на моем пенисе, видишь, пи-пи выходит из соска». Представлять, что пенис это грудь или что анус является влагалищем, не обязательно означает, как подчеркивает теория перверсий, отрицание различий, а скорее служит символическому соединению понимаемых различий и сексуальной эмпатии. Таким образом, развитие не означает линейную траекторию ведущую прочь от сверхсодержащей позиции, но возможность вернуться, не теряя знание о различии. Более дифференцированная постконвенциональная форма символической комплиментарности, которая больше не является конкретной и проективной, требует доступа к гибким идентификаторным возможностям преэдипальной жизни.

Это понятие возвращения сверхсодержащих структур идентификации и сублимированного всемогущества необходимо, чтобы вобрать эпистемологический вклад современной культурной теории, особенно феминистской теории, по децентрации наших взглядов на развитие и замены дискурса идентичности на понятие идентификаций (множество). В то же самое время эта перспектива помогает связать развитийную теорию с современной феминисткой гендерной теоретизацией. Постконвенциальное отношение к гендерным представлениям не утопический идеал, выросший из теоретических спекуляций, а фактическая возможности, уже видимая в разрывах гендерного порядка.

Психоаналитическая теория, до недавнего времени, была неспособна заглянуть за пределы эдипального уровня. Эта фиксация находила свое отражение в преобладании теорий, которые настаивали на гетеросексуальной комплиментарности, что приводило к уравниванию перверзии и гомосексуальности, и «целостно-объектных отношений» с гетеросексуальностью (см. Chodorow, 1992). Настойчивое утверждение, что эдипальное достижение комплиментарности представляет отказ от всемогущества и принятие границ — быть только тем или другим — теряет другое измерение, то, которое дает глубину картине различий. Это также приводит к сокрытию бессознательного нарциссизма эдипального шовинизма, образцовым примером которого являлась фрейдовская теория девочки как несостоявшегося «маленького мужчины». Признание аспекта всемогущества в эдипальной позиции еще не означает избавления от него эдипальных структур. Это не более возможно, чем избавление от доэдипальной фантазии всемогущества. Скорее, задача в том, чтобы подорвать укрывательство всемогущества, как защитника царства сексуальной свободы, что становится возможным благодаря интеграции всемогущества иного толка – способности сверходержимости преодолеть реальность посредством фантазии, которая может быть реконфигурирована в сексуальный символизм постэдипальной фазы.

Напряженность между выходом за пределы (трансцендентности) и утверждением пределов находит свое доброкачественное выражение в области эстетического и эротического удовольствия. Любое усилие дестабилизации фиксированных положений гендерной комплиментарности зависит от напряженности между пределом и выходом за пределы (трансцендентностью), которая фактически участвует в создании этих позиций. Знание и о номинальной гендерной идентификации и об эдипальной комплиментарности составляют фон для символической трансгрессии (выход за пределы) в фантазии, ироничной игры с конвенцией и фиксированной идентичностью. Более дифференцированные положения создают очертания, относительно которых символические акты трансгессии приобретают свой смысл. Постэдипальная комплиментарность также подразумевает различение, в меньшей степени разделяя объектную любовь и идентификацию. Фрейд (1923) отказался от идеи идентификации как отношения в пользу понимания идентификации как внутреннего процесса, осадка покинувших, потерянных и отвергших объектов. Но (1921) ранее он определял идентификацию, как первую эмоциональную связь с объектом, как способ быть связанным с кем-то, кто на месте, кто любит и не теряется. Эта замена, и некоторые другие шаги в эдипальной теории, больше отняли, чем принесли пользы. В этом случае, это, вероятно, сработало таким образом, что увело внимание от идентификаторной любви, самого важного наследия доэдипального периода, к последующим отношениям любви. Я не вижу причин, почему бы нам не включить и не начать развивать идею о том, что движения от идентификации к объектной любви, от объектной любви к идентификации продолжают чередоваться всю жизнь. Как и в случаях с другими противоположностями, бессознательное может переключаться между ними, и трудность заключается в сохранении напряжения, а не разведении их на расщепленные полярности. Другими словами, в постэдипальной жизни, объектная любовь включает аспекты идентификаторной любви, и наоборот. Похоже, различие и одинаковость, объектная любовь и любовь идентификаторная определяют напряжения, и важно, что бы они не решались в пользу одной стороны. Если уж мы и думаем о поле и гендере, как ориентированных напряжением между противоположными полюсами, то эти полюса точно не маскулинность и феминность. Скорее сам гендерный диморфизм представляет собой один полюс, при том, что другой полюс - полиморфизм всех людей.
Литература
Abelin, E. L. (1980), Triangulation: The role of the father and the origins of core gender identity during the rapprochement subphase. In: Rapprochement, ed. R. F. Lax, S. Bach & J. A. Burland. Northvale, NJ: Aronson, pp. 151-170.

Aron, L. (in press), The internalized primal scene. ^ Psychoanal. Dial.

Bassin, D. (1994), “Beyond the He and She.” Unpublished manuscript.

Benjamin, J. (1986), The alienation of desire: Woman's masochism and ideal love. In: Woman and Psychoanalysis, ed. J. Alpert. Hillsdale, NJ: The Analytic Press, pp. 113-138.

Benjamin, J. (1988), The Bonds of Love. New York: Pantheon.

Benjamin, J. (1991), Father and daughter: Identification with difference—a contribution to gender heterodoxy. Psychoanal. Dial.. 1: 277-299. 

Blos, P. (1984), Son and father. J. Amer. Psychoanal. Assn., 32: 301-324. 

Butler, J. (1990), Gender Trouble. New York: Routledge.

Chasseguet-Smirgel, J. (1976), Freud and female sexuality. Int. J. Psycho-Anal., 57: 275-286. 

Chodorow, N. (1979), Difference, relation and gender in psychoanalytic perspective. Socialist Rev., 9( 4): 51-70.

Chodorow, N. (1992), Heterosexuality as a compromise formation: Reflections on the psychoanalytic theory of sexual development. Psychoanal. Contemp. Thought, 15: 267-304. 

Coates, S., Friedman, R. & Wolfe, S. (1991), The etiology of boyhood gender disorder. Psychoanal. Dial.. 1: 481-523. 

Dimen, M. (1991), Deconstructing difference: Gender, Splitting, and transitional space. Psychoanal. Dial.. 1: 335-352.

Fast, I. (1984), Gender Identity. Hillsdale, NJ: The Analytic Press.

Fast, I. (1990), Aspects of early gender development: Toward a reformulation. Psychoanal. Psychol. 7 (suppl): 105-118. 

Freud, S. (1921), Group psychology and the analysis of the ego. Standard Edition, 18: 69-143. London: Hogarth Press, 1955.

Freud, S. (1923), The ego and the id. Standard Edition, 19: 12-59. London: Hogarth Press, 1961. 

Goldner, V. (1991), Toward a critical relational theory of gender. Psychoanal. Dial., 1: 249-272.

Greenson, R. (1968), Dis-identifying from mother: Its special importance for the boy. Int. J. Psycho-Anal., 49: 370-374. 

Harris, A. (1991), Gender as contradiction. Psychoanal. Dial., 2: 197-224.

Horney, K. (1926), The flight from womanhood. In: Feminine Psychology. New York: Norton, 1967, pp. 54-70.

Kernberg, O. (1991), Aggression and love in the relationship of the couple. J. Amer. Psychoanal. Assn., 39: 45-70. 

Kohut, H. (1977), The Restoration of the Self. New York: IUP.

Mahler, M., Pine, F. & Bergman, A. (1975), The Psychological Birth of the Human Infant. New York: Basic Books.

Mayer, E. (1985), Everybody must be like me. Int. J. Psycho-Anal., 66: 331-346. 

Person, E. S. (1988), Dreams of Love and Fateful Encounters. New York: Norton.

Person, E. S. & Ovesey, L. (1983), Psychoanalytic theories of gender identity. J. Amer. Acad. Psychoanal., 11: 203-226. 

Roiphe, H. & Galenson, E. (1981), Infantile Origins of Sexual Identity. New York: IUP.

Stern, D. (1985), The Interpersonal World of the Infant. New York: Basic Books.

Stoller, R. J. (1968), Sex and Gender. New York: Aronson.

Stoller, R. J. (1973), Facts and fancies: An examination of Freud's concept of bisexuality. In: Women and Analysis, ed. J. Strause. Boston: G. K. Hall, 1985, pp. 343-364.

Tyson, P. (1986), Male gender identity: Early developmental roots. Psychoanal. Rev., 73: 405-425. 



Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Сходство и различие: на пути к \"сверхсодержащей\" модели гендерного развития iconЗаконодательное регулирование в странах ес можно охарактеризовать...
Каковы особенности регулирования факторинга в России? В чем сходство и различие национального законодательства с зарубежным?

Сходство и различие: на пути к \"сверхсодержащей\" модели гендерного развития iconКакие признаки позволяют объединить в один класс (какой) жука, бабочку, саранчу и муху?
Каково строение кровеносной системы ракообразных? В чем сходство и различие этой системы у рака и дождевого червя.?

Сходство и различие: на пути к \"сверхсодержащей\" модели гендерного развития icon1. История развития мсс и особенности современной метрологии На всем...
На всем пути развития человеческого общества метрология, стандартизация и сертификация осознанно или неосознанно были основой взаимоотношений...

Сходство и различие: на пути к \"сверхсодержащей\" модели гендерного развития iconИсследование особенностей лица модели
Успех студийного портрета и степень его воздействия на зрителя являются результатом взаимного влияния правильного освещения, композиции...

Сходство и различие: на пути к \"сверхсодержащей\" модели гендерного развития iconЗакон сохранения импульса, вывод закона
...

Сходство и различие: на пути к \"сверхсодержащей\" модели гендерного развития icon1 Модели науки. Модели генезиса науки
Существует несколько моделей ин, которые классифицируются по различным основаниям: (1) по характеру: (а) статическими – раскрывается,...

Сходство и различие: на пути к \"сверхсодержащей\" модели гендерного развития iconМетодичка по подготовке и организации музейной экскурсии слово "экскурсия"
Различие формулировок отражало различие во взглядах на экскурсию. Но менялись не только взгляды на экскурсию, менялась она сама как...

Сходство и различие: на пути к \"сверхсодержащей\" модели гендерного развития iconПокраска и старение модели гражданской транспортной техники
Покраска модели гражданской техники не слишком отличается от покраски модели боевого танка

Сходство и различие: на пути к \"сверхсодержащей\" модели гендерного развития iconМетодические указания к выполнению тестовых заданий по учебной дисциплине...
Курс «Экономико-математические методы и модели» посвящен современным методам количественного обоснования управленческих решений,...

Сходство и различие: на пути к \"сверхсодержащей\" модели гендерного развития iconФайла со статьей
«Экономика и социум: Современные модели развития общества в аспекте глобализации»

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов