Ричард Лоув Последний ребенок в лесу




НазваниеРичард Лоув Последний ребенок в лесу
страница6/27
Дата публикации09.03.2014
Размер3.94 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > География > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27
^

6. Тот самый «восьмой интеллект»



Бен Франклин в детстве жил в одном квартале от Бостонской гавани. В 1715 году, когда Бену было девять, его старший брат без вести пропал в море, но это не напугало мальчика. «Я жил около воды и был то в ней, то около нее; рано научился плавать, управляться с лодкой. А когда я был в лодке или каноэ с другими мальчишками, меня, как правило, делали рулевым, особенно в трудных ситуациях», – писал он позднее.

Эта любовь к воде, интерес к механике и изобретательность привели его к одному из первых экспериментов.

Как‑то в ветреный день Бен запускал змея на берегу Милл Понд, водохранилища, защищенного дамбой от прилива. Дул теплый ветерок, Бен привязал змея к стойке, сбросил одежду и нырнул.

«Прохладная вода была приятной, выходить не хотелось. Но и змея хотелось попускать, – пишет биограф X. В. Брэнде. – Он размышлял над этой дилеммой, пока не решил, что не стоит упускать одно развлечение ради другого». Выбравшись из пруда, Бен отвязал змея и вернулся в воду. Как только она подхватила его, уменьшила силу гравитационного притяжения и его ноги оторвались от дна, он почувствовал, как змей увлекает его вперед. Бен подчинился воле ветра, лег на спину, и змей потащил его через пруд без всяких усилий с его стороны, доставляя ему огромное наслаждение.

Испытанное чувство удовольствия, мышление ученого вкупе с почерпнутым прямо у природы опытом помогли решить проблему. Конечно, сегодня многие научные эксперименты переносятся в сферу электроники. Но нет сомнения в том, что экспериментальной основой был и остается непосредственный опыт – как тот, что когда‑то доставил удовольствие Бену, подчинившемуся воле мчавшего его через пруд ветра.

^

Способность к изучению природы: не упустите из виду



Ховард Гарднер, профессор Гарвардского университета, в 1983 году разработал получившую признание теорию множественности интеллекта. Гарднер считал, что традиционное представление об интеллекте, базирующееся на тестировании IQ (коэффициента умственного развития), является довольно ограниченным. Вместо этого для получения более широкого представления об интеллектуальном потенциале человека он предложил рассматривать семь разновидностей интеллекта. Сюда входят: вербально‑лингвистический интеллект (способности к лингвистике), логико‑математический интеллект (способности к вычислениям/доказательствам), визуально‑пространственный интеллект (способности к созданию зрительных образов), телесно‑кинестетический интеллект (способность владения телом), музыкально‑ритмический интеллект (способности к музыке), межличностный интеллект (способности к общению), внутриличностный интеллект (способности к саморазвитию).

Позже он добавил восьмой тип интеллекта – натуралистический интеллект (способности к изучению природы). Чарльз Дарвин, Джон Мюр50 и Рейчел Карсон51 – представители этого типа. Гарднер дал такое объяснение:
«В основе натуралистического интеллекта лежит способность человека распознавать растения, животных и другие составляющие окружающей нас природы (это могут быть и облака, и скалы). На это способен каждый; некоторые дети (эксперты по динозаврам) и многие взрослые (охотники, ботаники, анатомы) особенно преуспели в этой области. Хотя эта способность, несомненно, развивалась в непосредственном контакте с природной средой во всех ее проявлениях, я считаю, что она перешла и на мир предметов, сделанных руками человека. Мы хорошо разбираемся, к примеру, в машинах, обуви, драгоценностях по той причине, что наши предки способны были распознавать хищных животных, ядовитых змей и съедобные грибы».
В своей серьезной и важной работе, значительно повлиявшей на систему образования, Гарднер опирался на открытия нейрофизиологии, позволившие определить участки человеческого мозга, отвечающие за развитие тех или иных способностей. Он показал, что вследствие болезни или травмы человек может утратить ту или иную интеллектуальную способность. У натуралистического интеллекта таких тесных биологических связей не выявлено.

«Будь мне дарована еще одна жизнь или целых две, я пересмотрел бы природу интеллекта на основе новых биологических знаний, с одной стороны, и более полного понимания области знаний и социальных процессов – с другой», – писал Гарднер в 2003 году.

Движение Монтессори наряду с представителями других научных педагогических направлений уже не один год работает в этой области52. Однако влияние полученного в природной среде опыта на раннее развитие ребенка нейронаукой изучено недостаточно. Выделение Гарднером восьмой категории интеллекта открывает новую обширную область для научных исследований, и вместе с тем его теорию могут уже сейчас использовать учителя и родители, иначе можно просто недооценить важность приобретенного в природной среде опыта для развития и обучения детей.

Профессор Лесли Оуэн Уилсон ведет курс психологии образования и теории обучения в педагогической школе университета штата Висконсин. Этот университет предлагает одну из первых программ изучения окружающей среды. Она одна из тех, кому нужны более определенные данные из области биологии. Сама Уилсон предлагает перечень черт, характеризующих восьмой тип интеллекта у детей. В частности, она пишет:

«1. У них хорошо развито чувственное восприятие, включая зрение, слух, осязание, обоняние, вкус.

2. Они с готовностью используют свои хорошо развитые чувства для распознавания и классификации объектов природной среды.

3. Они любят проводить время на улице, любят такие занятия, как садоводство, прогулки по полям и лесам, и стремятся как можно больше увидеть, а может быть, даже открыть какой‑нибудь природный феномен.

4. Им не составляет труда запоминать то, что их окружает, отметить сходство, различие, подобие и аномалии.

5. Проявляют интерес к животным и растениям и заботятся о них.

6. Замечают в окружающей их природе вещи, которые могут пропустить остальные.

7. Собирают газетные вырезки в альбомы, ведут дневники о различных природных объектах; сюда могут входить и записанные наблюдения, и рисунки, и картинки, и фотографии, и отдельные образцы.

8. С самого раннего возраста проявляют большой интерес к телепередачам, видеофильмам, книгам и прочим вещам, связанным с природой, наукой и животными.

9. Проявляют хорошую осведомленность и беспокойство по отношению к вымирающим видам флоры и фауны.

10. Рано запоминают характеристики, названия и иную информацию, касающуюся отдельных объектов и видов мира природы».

Некоторые учителя, как мы увидим позднее, успешно применяют на практике свои знания о восьмой разновидности интеллекта. И все же при использовании этого полезного списка определений возникает опасность, что взрослые иногда могут неверно истолковать понятие натуралистического интеллекта, выделив его как особый интеллект, который сводится к упрощенному стереотипу: мальчик‑натуралист или девочка‑натуралист – это те, кто не боится змей и вечно торчит в классе у аквариума (при условии, что ему/ей повезло и таковой в классе есть). Не похоже, что учителя Бена Франклина относили его к этой категории, но обостренные чувства ребенка и способность отмечать естественные природные связи, бесспорно, были связаны с его экспериментами в природной среде. Дети обладают способностью настраивать себя на разные виды обучения, если у них есть соответствующий опыт.

Гарднер привлек внимание к тому факту, что понятие интеллекта не должно сужаться до лингвистического или логико‑математического. Далее он подчеркнул, что у детей могут быть развиты несколько или сразу все типы интеллекта, но в разной степени. Первый признак, выделенный Уилсоном – эхо «острота чувственного восприятия». Конечно, какой бы тип интеллекта мы ни развивали у детей, в любом случае мы учим их концентрации внимания, но, как будет показано в последующих главах, при восприятии природы происходит нечто, что особенно благоприятствует концентрации внимания, причем не только потому, что природа интересна сама по себе.

Джанет Фаут, активный участник движения защитников окружающей среды в Западной Вирджинии, рассказывала, что, когда ее дочь была маленькой, она старалась обращать ее внимание на малейшие детали, чтобы разбудить все ее чувства. У самой Джанет тяга к миру природы проявилась довольно рано. Тогда, в начале 1950‑х, Джанет воспитывалась в городском доме бабушки. В город бабушка переехала, прожив сорок лет в сельской глубинке. Простой белый домик выходил окнами на одну из оставшихся немощеными дорог Хантингтона. Целые дни Джанет вместе с соседскими детьми проводила на улице, играя в прятки и салки. Росший во дворе серебристый клен низко свешивал ветви, будто предлагая ухватиться за них, обвить ногами и вскарабкаться как можно выше; в его листве было ее тайное место, где всегда можно было спрятаться. «Там я могла затаиться и подумать о жизни, поразмышлять о будущем, там никто меня не беспокоил, и я могла предаваться самым невероятным мечтам». Воспоминания Джанет изобилуют описаниями познаний, приобретенных через чувственное восприятие, через сосредоточенность на объекте:
«Бабушка часто грозилась меня выпороть, если я не пойду домой, и раскидистая ива, что росла в соседнем дворе, предоставляла ей сколько угодно гибких прутьев, чтобы держать меня в повиновении. Не были исключением и дни, когда погода была плохая. То, что мы сейчас называем „плохой погодой“, тогда представлялось благоприятной возможностью. Сама по себе погода меня тогда мало интересовала, но стоило ветру поменяться, как я стремилась этим воспользоваться. Летние дожди гнали меня сначала в дом, где я все обшаривала в поисках купальника, а потом на улицу, где я промокала насквозь в полном обмундировании, если купальника не находилось. Дождевая вода на грязной дороге Двенадцатой улицы имела собственный запах, совсем другой, потому что то была настоящая земля, а не какой‑нибудь асфальт, брусчатка или цемент.

Когда дождь был особенно сильным, я направлялась на авеню Монро, где стекавшие отовсюду потоки образовывали постоянный „бассейн“. Вода в нем доходила выше колен. Там я и плескалась. Листья становились кораблями, которые ловко уходили от опасности попадания в водоворот разбушевавшегося водостока. Сильный дождь означал, что настало время готовить мои любимые пирожки из грязи и удивительные соки из стекавшей по желобам воды. Если гроза расходилась в полную силу, с громом и молнией, мы сбивались в кучу на красном металлическом скате главного подъезда и все вместе испускали крики, полные благоговейного страха. Случайным бурям неизбежно сопутствовало резкое похолодание, когда гигантские дождевые капли превращались в ледяные градины. Они‑то мне и нравились больше всего: знойная жара летних дней магическим образом исчезала. Град размером с мяч для гольфа напоминал реактивные снаряды, бьющие по воображаемым целям.

Иногда в летнюю ночь, перед тем как лечь спать, я набирала целую банку светлячков, заносила их в свою темную комнату и замирала в восторге от переливчатого, беспорядочно мерцавшего света, который излучали эти удивительные насекомые. Потом я оставляла в комнате только одного, а остальных выпускала на свободу. Притихшая, лежала я в кровати и наблюдала за этой летящей светлой точкой, теперь так же, как и я, оказавшейся в одиночестве, вдалеке от себе подобных. И так, зачарованная и убаюканная этим крошечным сигнальным огоньком, я погружалась в сон».
Практически с самого рождения дочери Джулии Флэтчер мать и дочь вместе проводили время на природе. И не только в горах, но и во дворе своего дома. «Со временем Джулия стала очень наблюдательной, – вспоминает Джанет. – Одной из наших любимых игр было придумывание названий незнакомым краскам, которые мы встречали в природе. „Вот это свечной цвет, совсем как у свечи“, – говорила, бывало, Джулия, когда мы наблюдали за заходом солнца. Я иногда поддразнивала ее, говорила, что она могла бы выдумывать названия новых красок для компании „Крайола“, выпускающей цветные карандаши».

Джанет и Джулия придумывали игры на природе. Бродя по лесу, они прислушивались к «неслышным» звукам. Джанет назвала их «звуками тех, кто не шевелится». В список могли попасть следующие «нешевелившиеся»: сок растений падающий снег восход появление луны роса на траве прорастание семян продвигающийся в земле червяк нежащийся на солнце кактус митоз созревающее яблоко перья умирающее дерево гниющий зуб паук, вьющий паутину попавшаяся в паутину муха лист, меняющий свой цвет нерестирующийся лосось
Но ведь потом список можно и расширить, вывести его за пределы природы, включив в него, например, звук… после того момента, как перестает подниматься дирижерская палочка.
И хотя взрослая жизнь Джулии только начинается, Джанет не сомневается, что развитое у нее с детства внимание к мельчайшим деталям жизни природы сыграло важнейшую роль и в развитии речи Джулии, и в умении писать и рисовать. Она уверена в том, что способность дочери отмечать мелочи сослужит ей хорошую службу. «В отличие от многих сверстников, Джулию трудно удивить всякой ерундой», – говорит Джанет. То, что реально, непреходяще – вид, открывшийся с горной вершины, парящая в воздухе хищная птица, радуга после летнего дождя – вот что производит на нее впечатление, надолго остается в памяти. Сейчас Джулия учится в колледже, и, конечно, влияние матери ослабло. Девушка теперь проводит на воздухе меньше времени. Но она не утратила любовь к природе, уединению, простым радостям жизни. «Эти ценности крепко укоренились в ней в пору раннего детства», – говорит Джанет, то есть в те годы, когда они с Джулией слушали звуки тех, кто не шевелится.

^

Разберемся в своих чувствах



Один из лучших в мире специалистов по бабочкам Роберт Майкл Пайл начинает знакомить детей с насекомыми с того, что сажает им на нос бабочек, чтобы те стали их учителями и открыли им секреты насекомых.

«Оказалось, что на носу бабочкам сидеть очень удобно, совсем как на насесте, и насекомые какое‑то время не улетают. Это почти каждого приводит в восторг: легкое щекотание, цвет крупным планом, тоненький язычок обследует капельки пота на носу. Но за восторгом стоит обучение. Я был изумлен, когда увидел, каким светом загорались глаза детей от непосредственного контакта с живой природой, возможно, первого. Подобное может случиться и со взрослыми, если им напомнить что‑то такое, о чем они, сами того не подозревая, давно забыли».

Возможно, восьмой вид интеллекта – это интеллект, заложенный в самой природе, существующий в ожидании своей востребованности.

Вот как расценивает Лесли Стефенс необходимость учиться у природы. Мать, воспитывающая детей в контакте с природой, она росла в Сан‑Диего, по ее собственным словам, как мальчишка‑сорванец, бродила по каньону Теколот со своим веймаранером по кличке Ольга. В те годы каньон был диким местом. Заросший чапарелем и полынью, он начинался сразу за домами. Койоты и олени часто забредали в пригородные районы. Летом вторую половину дня ее семья чаще всего проводила на Шел Бич в Ла‑Йоле, а в августе она каждый год гостила у своей бабушки в Райан Дэм, в районе больших водопадов Миссури в штате Монтана. Когда ей было тринадцать, участок каньона, где она играла ребенком, разровняли бульдозерами и на этом месте построили дома.

Когда она сама стала матерью, вся семья переехала и поселилась на краю другого каньона, который назывался Олений каньон. По ее словам, то был их «маленький заповедник, узкий и глубокий». Ей хотелось, чтобы ее дети учились у этого края другой вселенной, как в свое время училась она. Каньон не только дает духовную поддержку, но и развивает интеллект. Она рассказала, как ее, еще маленькую девочку, каньон научил понимать, что такое кров в широком смысле слова и как «устроен мир».
«Ребенок, которому разрешается свободно бегать на природе, вскоре начинает оглядываться в поисках какого‑нибудь укрытия. Он сразу же обследует кусты, решая про себя, подходят ли они для строительства убежища. Деревья, особенно старые, могут послужить башнями замка, а удобные для лазания ветви – его комнатами. По контрасту, при виде необозримых полей или поросших травой и залитых солнцем склонов у ребенка возникает ощущение беззащитности. И только пережив эти два противоположных чувства, дети способны глубже понять каждое из них.

Кроме того, природа учит детей дружить или может этому научить. Конечно, они могут познать дружбу и где‑то еще, но это уже нечто другое по сравнению с той, что завязалась в играх на свежем воздухе.

В те годы, когда я была ребенком, тот, кто хотел побыть с друзьями на выходных или после школы, обычно просто шел к старому дубу, что рос у пересыхавшего время от времени ручья.

Для лазания это дерево подходило отлично, и кто‑то привязал от одной его могучей ветви к другой толстый канат. Обычно мы подбегали, подпрыгивали, цеплялись за веревку и раскачивались изо всей силы прямо над прозрачными водами ручья, бежавшего через округлые валуны и острые каменные уступы. Я не помню, чтобы кто‑то получил травму, и, размышляя об этом, прихожу к выводу, что, может быть, именно благодаря этим своеобразным испытаниям на прочность мы имели представление о собственных силах, знали их пределы. Неофициальная иерархия установилась сама собой, без лишних слов. И все же мы были друзьями, принимали каждого таким, каков он есть. Нам было достаточно того, что мы вместе. Нас связывал этот дикий уголок природы, и мы чувствовали, что сильнее всяких клятв были эти узы – благодаря им мы знали и понимали друг друга».
Эти воспоминания Стефенс напоминают мне об одном удивительном, хотя и неполном исследовании, где выдвигается предположение, что у детей, больше времени проводящих вне дома, больше друзей. Конечно, настоящая дружба вырастает из опыта совместных переживаний, особенно там, на природе, где чувства обостряются. С одной стороны, открывая для себя природу с помощью чувств, человек получает элементарную возможность что‑то узнать, на что‑то обратить внимание. Но вот умение сосредоточиваться гораздо легче обрести, если самому что‑то активно делать, нежели просто размышлять, каким образом это сделать.

Джон Рик, преподаватель средней школы, просветивший меня относительно все увеличивающихся юридических и регламентирующих ограничений на детские игры на природе, рос в 1960‑е годы. За домом, в котором жила его семья, начиналась пустошь. В то время на телевидении было только три программы, одна из них шла на испанском. Компьютеров и игровых приставок не было. В свободное время он обследовал землю, многие дети в то время именно этим и занимались. Рик рассказывает:
«Помню, как мой отец все время выходил из себя, когда не находил в гараже лопату. А я брал ее, чтобы раскапывать лисьи норы, которые были настолько глубокими, что туда можно было влезть скорчившись и накрыться фанерой. И мы не жалели времени, чтобы потом замаскировать укрытие, насыпав сверху земли и привалив растениями. В большинстве случаев крыша проседала и сваливалась прямо на нас, но мы выкарабкивались. Были и другие приключения: качели на деревьях, воздушные змеи на веревках длиной метров в шестьдесят. Отец помогал, когда мог, но по большей части предоставлял нам самим пробовать, добиваться успеха или терпеть поражение. Мы узнавали гораздо больше, чем если бы кто‑то каждый раз показывал, как все нужно делать. Неудачи развивали у нас способность к настоящему пониманию, что и как происходит. Мы постигли законы физики задолго до того, как нам рассказали о них в классе».


^

Школа на дереве



Природа стимулирует развитие восьмого типа интеллекта (а возможно, и все остальные) самыми разными путями. Но особую слабость я питаю к домам‑деревьям, в которых таится особая магия и которые снабжают нас практическими знаниями.

Рассказ Рика заставил меня вспомнить о собственной карьере архитектора – специалиста по строительству домов‑деревьев, которую я сделал в девяти‑десятилетнем возрасте. И если я не всегда мог поймать трудный мяч, то вскарабкаться по стволу дерева и прибить гвоздями дощечку я мог как никто другой. Однажды летом я собрал отряд из пяти или шести мальчиков, и мы отправились за «лишними» пиломатериалами на соседнюю стройку. В 1950‑х это не считалось воровством, хотя на самом деле называется именно так. Горы отходов, некоторые в застывшей на них бетонной смеси, лежали рядом с вырытыми под фундамент котлованами, которые при сильных ливнях превращались в настоящие маленькие озера. Плотники отвернулись, когда мы увезли на тележке несколько листов фанеры четыре на восемь и два на четыре. Карманы наши топорщились от подобранных на земле гвоздей.

Мы выбрали, казалось, самый большой дуб в округе: ему было, наверно, лет двести. И мы возвели на дереве четырехэтажный дом с наглухо закрытым нижним этажом, на который мы попадали через люк со второго этажа. Каждый из последующих этажей был тщательнее отстроен и более просторным из‑за широко раскинувшихся ветвей. Верхний этаж походил на воронье гнездо, куда можно было проникнуть, только покинув третий этаж и пройдя на четвереньках метра три по толстенной ветви. Потом ты попадал на ветку повыше, которая сходилась с первой, по ней и можно было добраться до «вороньего гнезда» – площадки под кроной дерева, располагавшейся метрах в двенадцати над землей. Для того чтобы пользоваться домом, были еще веревки, особые приспособления и две корзины. Дом‑дерево стал нашим галеоном, нашим космическим кораблем, нашим фортом Апачи; оттуда были видны все хлебные поля и за ними на севере огромный черный лес. Сегодня в нашем сутяжническом обществе мне даже вспомнить страшно о том доме‑дереве.

Я вернулся туда через несколько лет, и оказалось, что со старым деревом все в порядке. Единственным признаком цивилизации были две или три посеревшие фанерки размером два на четыре среди его ветвей. Если вы сегодня ради интереса проедетесь по Среднему Западу или по другим лесным дорогам Америки, то, пожалуй, встретите еще несколько подобных артефактов – скелеты домов‑деревьев прошлых лет. Но новых построек такого типа вы увидите немного. А если какие и встретите, то их, скорее всего, построили взрослые – может быть, даже для себя.

Взрослые отобрали у детей право на строительство домов‑деревьев, прямо как Хэллоуин (возможно, правильнее будет сказать «вернули себе это право», так как и Медичи в эпоху Ренессанса построил мраморный дом, в центре которого было дерево, и городок вблизи Парижа в середине XIX века был знаменит своим рестораном в доме‑дереве). Тщательно продуманные книги для взрослых советуют строителям домов‑деревьев размещать доски на основных ветвях ближе к стволу, чтобы дом не боялся ветра и оседания. Рекомендуется использовать не нейлоновые, а натуральные пеньковые веревки, а пол сделать немного покатым, чтобы обеспечить стекание воды. Лестницу не приколачивать к стволу гвоздями, а привязывать к дереву и устанавливать в устойчивом положении. И так далее.

Как бывалый архитектор домов‑деревьев я мог бы воспользоваться подобной информацией, а мог бы обойтись и без нее. Дома, которые строили мы, соответствовали нашим запросам. Никто из моих приятелей‑строителей не получал травм, по крайней мере серьезных. Наши деревья нас учили. Это они научили нас верить в себя и в свои способности.

Недавно я разговаривал о значении строительства домов‑деревьев с образовательной и эстетической точек зрения со своим другом архитектором Альберто Лау, по проектам которого в городе построено несколько школ. Альберто вырос в Гватемале. «Только в обществе изобилия дети могут найти материал для подобного строительства», – качая головой, заметил он. Однако какое‑то время спустя он прислал мне список с перечислением всего того, чему, по его предположению, я научился с моими друзьями юности в процессе строительства домов‑деревьев:
«Вы узнали самые ходовые размеры строительных материалов: листы фанеры 4x8, доски 2x4 и еще самые разные гвозди.

Возможно, вы узнали, что диагональные крепления делают всю конструкцию прочнее, независимо от того, поставлены ли они в углах или скрепляют основание или пол дома‑дерева.

Вы могли узнать, что такое дверные петли, если использовали их для крепления люка.

Вероятно, вы представляли себе, в чем разница между винтами и гвоздями.

Вы научились строить лестницы с перекладинами, раз перебирались по ним с одного этажа на другой.

Вы научились поднимать тяжести с помощью блочных устройств.

Вы узнали, что рамы укрепляют входные отверстия, такие как окна и дверь в полу.

Вероятно, вы научились делать крыши покатыми, как в настоящем доме, потому что поняли, что с покатой крыши вода будет стекать.

Возможно, вы научились вставлять раму узкой стороной кверху, таким образом получив представление о „сопротивлении материалов“ – этот предмет преподают будущим инженерам.

Вы научились обращаться с ручной пилой.

Вы научились соизмерению частей, то есть пространственной геометрии.

Вы научились соотносить размеры своего тела с окружающим миром: рук и ног – с диаметром ствола дерева, вашего роста – с высотой дерева, ног – с расстояниями между перекладинами лестницы, обхвата – с размером люка; научились понимать, до каких ветвей вы можете дотянуться, с какой высоты можете спрыгнуть, не причинив себе вреда, и т. д.»
«И еще одно, – добавил он, – возможно, неудачи научили вас большему, чем просто успехи. Была ли то веревка, оборвавшаяся от слишком большого веса, доска или фанерка, оторвавшаяся из‑за того, что вы прибили ее слишком маленькими гвоздями. На практике вы научились самому главному принципу инженерного искусства: любую сложную проблему можно решить, разбив ее на несколько маленьких и простых. Скорее всего, и вы, решая проблему постройки дома‑дерева, разбивали ее на простые части: какое дерево выбрать, как на него залезть, в какой его части строить дом, какие для этого необходимы материалы, где их достать, какие инструменты нужны для строительства, где их достать, сколько на это уйдет времени, сколько человек должны участвовать в строительстве, как поднять материалы наверх и распилить их, как построить пол и возвести стены, вставить окна и положить крышу».

Если мне не изменяет память, все последние десятилетия строительство домов‑деревьев, как и прочие проделки на природе, традиционно было мальчишеским делом; девочки, принимавшие в этом участие, считались сорванцами. Кстати, значение слова «сорванец» кажется мне двойственным. Ведь на самом‑то деле нельзя однозначно утверждать, что девочки слишком скромны и сдержанны для таких проделок. Без длительных наблюдений и научного анализа особенностей восприятия природы детьми невозможно определенно говорить, что девочки в большинстве своем не строили дома‑деревья или подземные укрепления и не проводили эксперименты на земле, напоминавшие опыты по химии или физике. Джанет Фоут, например, хотя и не строила дома‑деревья, но все‑таки делала в кустах укрытия из веток и растений, напоминавшие шалаши.

Когда в разговоре о домах‑деревьях с Элизабет Шмит, работающей в социальной сфере, я сказал, что это было занятием мальчишек, она со мной не согласилась и вспомнила вот что:
«Мои родители поженились 2 июня 1948 года, когда отца, летчика военно‑морской авиации, перевели после окончания Второй мировой из Колумбии. Ньюйоркцы окунулись в сельскую жизнь Пенсильвании, где отцу, горному инженеру по специальности, было предоставлено место в сталелитейной компании Bethlehelm Steel. Между собой мы называли городок игрушечным, так как все дома компании выглядели абсолютно одинаково. Там я и гуляла с другими ребятами. Мы играли в бейсбол, строили хижины и дома‑деревья. И мальчишки и девчонки – все вместе. Я работала не хуже многих мальчишек, но никаким сорванцом не считалась».
В общем, занятия на природе вполне доступны женщинам, в первую очередь, конечно, девочкам. В 2000 году Ассоциация по производству спортивных товаров сообщила, что женщины составляют 44 % участников многодневных и 50 % участников однодневных походов. Если бы сегодня строительство домов‑деревьев было так же распространено среди детей, как во времена детства Элизабет Шмит и Джанет Фоут, я затрудняюсь сказать, каков был бы состав детских строительных бригад.

Как оказалось, дочь Альберто, Эрин, студентка Университета Южной Калифорнии, в детстве строила дома‑деревья в каньоне Скрипе Ранч. Настало время, когда местная общественность повсеместно стала разрушать дома‑деревья и крепости. Но это не заставило Эрин отказаться от своей мечты, зародившейся еще в ее доме‑дереве.
«Спокойная мудрость природы не станет сбивать с правильного пути, чего нельзя сказать о городском пейзаже, изобилующем рекламными щитами. В природе ни один образ вам не навязывается. Он просто существует как данность и доступен каждому из нас.

Там, где я жила, всем детям от пяти до четырнадцати разрешалось строить крепости. И это в значительной мере определило мое представление о застройке мира, в котором я живу. Я стала ландшафтным архитектором в основном из‑за существующей в обществе потребности возвратиться к естественной природе, которая может органически вписаться в не радующие глаз застройки. Кто сказал, что мини‑экосистемы не смогут существовать в центре города? Мы в состоянии создать такой парковый дизайн, который своей неприглаженной хаотичностью будет максимально приближен к природе и в то же время удобен и безопасен для вечерних прогулок».
Идеализм? Возможно, но не будем лишать себя альтернативы. Вернемся к Бену Франклину. Как рассказывает X. В. Бренде, Бен с друзьями любил ловить мелкую рыбешку в Милл Понде. Но когда мальчишки возились в воде, со дна поднималась мутная грязь, а это отнюдь не способствовало удачной рыбалке. Решено было соорудить дамбу, которая заходила бы подальше в воду. Бен приметил камни, сваленные рядом со строившимся зданием, и приказал своим приятелям ждать, когда уйдут каменотесы. «Мальчики подождали, рабочие ушли, и строительство началось, – пишет Бренде. – Через несколько часов упорного труда дамба, к радости и гордости ее строителей, была завершена». Прибывший на следующее утро начальник строительной бригады был не в восхищении. Обнаружить, куда делась пропажа, было несложно, и бригадир сразу догадался, кто виновник исчезновения камней. Мальчики были наказаны и заключены под домашний арест… И как бы юный Бен ни убеждал отца в пользе сооружения, тот настаивал: честность – первейшая добродетель.

Сделался ли после этого мальчик честнее и оставил ли попытки действовать вопреки правилам, не ясно. Ясно одно: для Бена, так же как и для Эрин, природа была тем местом, где силу имели чувства и где учились, что‑то непременно делая.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

Похожие:

Ричард Лоув Последний ребенок в лесу iconГенри Дэвид Торо Уолден, или Жизнь в лесу «Уолден, или Жизнь в лесу»: Наука; 1979
«Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Торо принадлежит к ярким и памятным произведениям американской классической литературы

Ричард Лоув Последний ребенок в лесу iconГенри Дэвид Торо Уолден, или Жизнь в лесу
Когда я писал эти страницы вернее, большую их часть, я жил один в лесу, на расстоянии мили от ближайшего жилья, в доме, который сам...

Ричард Лоув Последний ребенок в лесу iconДжеймс Салливан «Последний эльф. Во власти девантара»
Воздух был полон мелких кристалликов льда. Мандред недоверчиво вгляделся в подлесок. Однако в лесу снова стало тихо. Высоко над верхушками...

Ричард Лоув Последний ребенок в лесу iconМетодические рекомендации по организации поиска граждан, пропавших в лесу 2012 г
Необходимость в поисках пропавших в лесу как разновидность аварийно-спасательных работ возникает часто, особенно в летний и осенний...

Ричард Лоув Последний ребенок в лесу iconПутник
В вечернюю пору зимнего дня мужчина и ребенок поднимались по песчаной тропе, вьющейся по склону меж сосен. В ту зиму правители Испании...

Ричард Лоув Последний ребенок в лесу iconУильям Шекспир Ричард II действующие лица король Ричард Второй. Эдмунд...
Лорды, герольды, офицеры, солдаты, садовники, тюремщики, конюх и другие служители

Ричард Лоув Последний ребенок в лесу icon6. Ребенок госпитализирован с очаговыми изменениями в складках кожи....
Сыпь на коже сопровождается сильным зудом. Улучшение состояния ребенка отмечается в летние месяцы, ухудшение-зимой. Ребенок с 2-х...

Ричард Лоув Последний ребенок в лесу iconНа стороне ребенка
...

Ричард Лоув Последний ребенок в лесу iconРоберт Т. Киосаки и Шарон Л. Лечтер "Богатый ребенок, умный ребенок"
Финансовая практика: упражнения по обращению с деньгами, которые родители могут предложить детям

Ричард Лоув Последний ребенок в лесу iconРоберт Т. Киосаки и Шарон Л. Лечтер "Богатый ребенок, умный ребенок"
Финансовая практика: упражнения по обращению с деньгами, которые родители могут предложить детям

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов