Мартин хайдеггер петь – для чего?




НазваниеМартин хайдеггер петь – для чего?
страница1/4
Дата публикации20.12.2013
Размер0.73 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > История > Документы
  1   2   3   4
МАРТИН ХАЙДЕГГЕР
ПЕТЬ – ДЛЯ ЧЕГО?
Пер. с немецкого В. Бакусева

«...и петь в скудный наш век — для чего?» — вопрошает эле­гия Гёльдерлина «Хлеб и вино»1. Ныне нам едва ли понятен этот вопрос. А уж как нам постичь ответ, который дает Гёльдерлин?

«...и петь в скудный наш век — для чего?» Под словом «век» здесь имеется в виду время мира, в которое мы и са­ми теперь живем. Для исторического чувства Гёльдерлина явление и жертвенная смерть Христа означали конец дня богов. Наступает вечер. С тех пор как «трое согласных» — Геракл, Дионис и Христос — оставили мир, вечер времени мира клонится к ночи. Ночь мира ширит свой мрак. Это время мира определено неприходом бога, «зиянием бога». Однако переживаемое Гёльдерлином зияние бога не ставит под сомнение тот факт, что и у отдельных людей, и у церк­ви продолжает существовать христианское отношение к бо­гу; оно, само собою разумеется, и не отрицает такого отно­шения к богу. Зияние бога означает, что никакой бог уже не собирает — зримо и ладно — людей и вещи вокруг себя и не ладит из этого собирания мировую историю и пребывание в ней человека. Но в зиянии бога выявляется и нечто куда более ужасное. Не только ушли боги и бог, но само сияние божественности угасло в мировой истории. Ночное время мира — скудное время, ибо становится все скуднее. Оно уже столь скудно, что больше не в состоянии заметить зияние бога как зияние.

Вместе с этим зиянием из мира исчезает и дно, на кото­ром он стоит. В древности «бездна» означала почву, осно­вание, куда как в последнюю глубину что-нибудь свешивается. Но затем «без» стало мыслиться как полное отсутствие дна. Дно есть почва, на которой что-нибудь коренится и растет. Время мира, у которого нет дна, висит над бездной. Если даже этому скудному времени и предстоит совершить еще один поворот, он может наступить, лишь когда мир об­ратится к дну, а это непременно должно означать — от без­дны. Во времена мировой ночи нужно испытать и выдер­жать бездонность мира. Но для этого необходимо, чтобы были такие, которые спустились в бездну.

Поворот времени мира совершится не потому, что од­нажды из какого-нибудь закрома к нам сюда вдруг ворвет­ся некий новый — или вернется старый — бог. Куда же ему вернуться, водворяясь назад, если прежде люди не пригото­вят для него место? Может ли вообще быть подобающее бо­гу место, если прежде на все, что ни есть, не начало изливаться сияние божественности?

Боги, что «тут были когда-то», «возвращаются» лишь в «подходящее время», а именно, когда с людьми — в правом месте и правым образом — произошло обращение. Поэто­му в незавершенном гимне «Мнемосина», возникшем вско­ре после элегии «Хлеб и вино», Гёльдерлин говорит следу­ющее (IV, 225):
...могут не все

Небесные. Вот — бездны достигнут

Смертные прежде. И так возвратится оно [, эхо,]2

С ними. Долго

Время, но явной станет

Истина.
Долго скудное время мировой ночи. Долго приходится ему добираться до своей середины. В полночь этой ночи скудость времени проявляется в полную силу. Тогда бедствующее время даже не может больше постичь собствен­ной скудости. Эта неспособность, из-за которой во мраке оказывается сама скудь такой скудости, и есть скудь ску­дости времени. Его скудь полностью затемняется, потому что выступает лишь как нужда, стремящаяся к удовлетво­рению. И все же мировую ночь следует мыслить как участь, свершающуюся по ту сторону пессимизма и опти­мизма. Быть может, как раз теперь мировая ночь близится к своей середине. Быть может, время мира как раз теперь достигает своей наибольшей скудости. Но может быть, и нет, еще нет, все еще нет, несмотря на неизмеримую нуж­ду, невзирая на все страдания, вопреки невыразимым бедам, буйно разрастающемуся безмирию, усиливающемуся одичанию. Долго это время, ибо даже ужас, сам по себе ос­нова для обращения, бессилен, покуда со смертными не произойдет обращение. Но со смертными оно произойдет, когда те найдут его в своей собственной сущности. По­следняя состоит в том, что они прежде, чем небесные, спускаются в бездну. Они, если мыслить их сущность, ближе к отсутствию, ибо их теснит присутствие, как издревле зо­вется бытие. Но поскольку присутствие одновременно и прикрывает себя, оно и само уже есть отсутствие. И вот — бездна скрывает и помечает все. В гимне о титанах (IV, 210) Гёльдерлин называет бездну «всепомечающей». Тот из смертных, кому раньше и иначе, чем другим, выпадает на долю спуститься в бездну, узнаёт метки, которые дела­ет бездна. Они для поэта — следы ушедших богов. Такой след, по Гёльдерлину, оставляет обезбоженным людям во мраке их мировой ночи Дионис, Винобог. Ибо бог лозы хранит в ней — и им принадлежащей — сущностное со­пряжение Земли и Неба как место брачного пира для лю­дей и богов. Лишь вокруг такого места, и только там, для обезбоженных людей могут быть оставлены следы ушед­ших богов.
...и петь в скудный наш век — для чего?
Гёльдерлин робко отвечает устами своего друга Хайнзе, к которому обращено стихотворение:
Но певцы, говоришь, — словно святые жрецы Винного бога,

Кои по странам земным бродили в священной ночи.
Поэты — те из смертных, что, торжественно воспевая Винобога, чуют след ушедших богов, идут по их следу и так прокладывают остальным смертным путь к обращению. Эфир же, в котором боги только и суть боги, есть их боже­ственность. Стихия этого эфира — то, в чем еще бытийствует сама божественность, — есть Священное. Эфир, сти­хия, предназначенная для возвращения ушедших богов, Священное, — это и есть след ушедших богов. Но кто в си­лах чуять такой след? Часто эти следы невзрачны, и всегда они — отзвуки едва уловимых намеков. Быть поэтом в скуд­ное время — значит, воспевая, указывать на след ушедших богов. Потому-то во время мировой ночи поэт сказывает Священное. Вот почему мировая ночь у Гёльдерлина — свя­щенная ночь.

Сущности поэта, истинного поэта в такое время мира, свойственно то, что из всей скудости времени творческим вопросом для него становится прежде всего поэтическое творчество и призвание поэта. Вот почему «в скудное вре­мя певцам» приходится каждый раз наново поэтически тво­рить сущность поэтического творчества. Если дело обстоит именно так, то можно предполагать, что поэтический дар приноравливается к норову времени мира. Мы же, прочие, должны учиться слушать, о чем говорят эти поэты, — конечно, если мы не заблуждаемся относительно времени, ко­торое прикрывает бытие, ибо кроет его (а мы заблуждались бы, лишь вычисляя это время из сущего и таким образом расчленяя его).

Чем ближе мировая ночь к полуночи, тем полнее воца­ряется скудость, ибо скрывает свою сущность. Не только исчезает Священное — след, ведущий к божественности, но почти до конца стираются следы, ведущие к этому потерян­ному следу. Чем больше стираются эти следы, тем менее в состоянии отдельный смертный, спускающийся в бездну, примечать в ней знак и указание. Тем строже тогда дейст­вует правило, по которому каждый проходит дальше всего, когда заходит лишь настолько, насколько в силах пройти по выпавшему ему пути. Третья строфа той элегии, что вопро­шает «...и петь в скудный наш век — для чего?», высказыва­ет закон, стоящий над ее поэтами:
Но неизменно одно: в дневной или в полночный

Час — мера всегда существует одна,

Общая всем, но всякий еще и свое выбирает;

Все же доходит, куда он лишь в силах дойти.
В письме к Бёлендорфу от 2 декабря 1802 года Гёльдерлин говорит: «...и свет философии в моем окошке — вот что теперь доставляет мне радость, вот что хотел бы я удер­жать в памяти: как я пришел к нынешнему своему состоя­нию»3.

Поэт направляет мышление в местность, полагающую себя из того просвета в бытии, который принял вид сферы завершающейся западной метафизики. Мыслящая поэзия Гёльдерлина соучаствовала в создании этой сферы поэтиче­ски-творческого мышления. Его поэзия живет в этой мест­ности так свободно, как никакая другая поэзия того време­ни. Местность, в которую прибыл Гёльдерлин, есть откровенность бытия, как раз и подобающая участи бытия и предназначенная им поэту.

Но может быть, эта откровенность бытия в пределах за­вершенной метафизики есть в то же время и крайняя забвенность бытия. А что, если эта забвенность есть сокровен­ная сущность скуди скудного времени? Тогда, конечно, нет времени на эстетическое бегство в поэзию Гёльдерлина. Тогда и мига не остается на то, чтобы превращать образ по­эта в искусственно созданный миф. Тогда нет возможности злоупотреблять его поэзией как некоей кладовой для фило­софии. Но была и остается одна нужда: трезво мысля, по­стигать несказанное в том, о чем его поэзия сказала. Это и есть путь истории бытия. Если мы идем по этому пути, то он приведет мышление туда, где оно вступит в бытийно-исторический диалог с поэтическим творчеством. Такой диа­лог литературоведение неизбежно сочтет ненаучным наси­лием над тем, что оно принимает за факты. Для философии он будет выглядеть ложным путем, доводящим двусмыслен­ность до пустого мечтательства. Но судьба, не заботясь об этом, идет своим путем.

Встретим ли мы ныне на этом пути какого-нибудь сего­дняшнего поэта? Встретится ли нам такой поэт, творчество которого сегодня часто и чересчур поспешно перетягивают в сферу мышления и отягощают непродуманной филосо­фией? Поставим, однако, этот вопрос четче, со всей подо­бающей ему строгостью.

Есть ли Р. М. Рильке поэт в скудное время? Как его по­эзия соотносится со скудостью времени? Сколь глубоко спускается она в бездну? Куда доходит поэт, если, разуме­ется, он идет туда, куда в силах дойти?

Ключевые стихотворения Рильке умещаются — в снос­ном издании — в двух тоненьких томах «Дуинских элегий» и «Сонетов к Орфею». Творчески проблематичен уже дол­гий путь поэта к ним. На этом пути Рильке все отчетливее постигает скудость времени. Скудным оно остается не только потому, что Бог умер, но и потому, что смертные даже не ведают о своей смертной сути и она им не по плечу. Смертные еще не обладают собственной сущностью. Смерть укрыта загадкой. Остается темной тайна боли. Ни­чего не умеет любовь. Но смертные существуют. Они су­ществуют, поскольку есть язык. Песнь еще звучит над их скудной землею. Слово певца еще держит след Священного. Об этом говорит песнь из «Сонетов к Орфею» (Первая часть, XIX):
Пусть, изменяясь, вперед

несется земное:

все, что свершилось, падет

к первопокою.
Над перемен чередой,

за их границей,

голос звучит еще твой,

бог ты с цевницей.
Здешняя участь смутна:

боли истоки, любви

неисследимы в крови,
смерть прикровенна.

Песня над миром одна

славит священно.
Между тем стал неразличим и самый след, ведущий к Священному. Так и неясно, познаём ли мы еще Священное как след, ведущий к божественности божественного, или нам все еще попадается только след, ведущий к Священно­му. Нам так и невдомек, чем мог бы быть след, ведущий к следу. Так и остается вопросом, каким мог бы показать нам себя такой след. Скудно время, ибо не обладает несокрытостью сущности боли, смерти и любви. Скудна сама эта ску­дость, ибо сокрыта сущностная сфера, к которой сопринадлежат боль, и смерть, и любовь. Они сокровенны, ибо сфера их сопринадлежности есть бездна бытия. Но еще остается песнь, дающая имя земле. Что такое сама эта песнь? И как она по силам смертному? Откуда поет эта песнь? Сколь глубоко спускается она в бездну?

Чтобы судить о том, есть ли Рильке поэт в скудное вре­мя и — в какой мере; чтобы, исходя из этого, познать, каково предназначение поэта, попробуем расставить не­сколько вех на тропе, ведущей к бездне. Такими вехами будем считать некоторые опорные слова ключевых стихо­творений Рильке. Их понимание придет лишь из той сфе­ры, из которой они и сами пришли к выражению. Это — истина сущего, какой она раскрылась по завершении за­падной метафизики, завершении, проявившемся в твор­честве Ницше. Рильке по-своему, на поэтический лад, познал и пережил сложившуюся таким образом несокрытость сущего. Посмотрим же, как сущее в целом открыва­ется Рильке в качестве такового. Чтобы заглянуть в эту об­ласть, рассмотрим одно стихотворение, которое входит в круг завершенных стихотворений Рильке, но было напи­сано позже4.

К истолкованию Элегий и Сонетов мы не готовы; ведь сфера, из которой они обращаются к нам, в ее метафизи­ческой изваянности и единстве еще недостаточно продумана из сущности метафизики. Мыслить о ней трудно по двум причинам. Во-первых, потому, что поэзия Рильке по рангу и месту на бытийно-историческом поприще — по­зади Гёльдерлина. Во-вторых, потому, что мы едва ли знаем сущность метафизики и несведущи в сказывании бытия.

К истолкованию Элегий и Сонетов мы не только не го­товы, но и не вправе делать это, ибо для того чтобы разве­дать, достичь и промыслить сущностную сферу диалога между поэтическим творчеством и мышлением, необходим долгий срок. Кто сегодня дерзнет считать себя знатоком сущности поэтического творчества, так же как и сущности мышления, а к тому же достаточно сильным, чтобы приве­сти их сущность к крайнему разладу, но именно этим уста­новить меж ними лад?

Стихотворение, разбираемое ниже, Рильке не опубли­ковал. Оно помещено на с. 118 вышедшего в 1934 году «Со­брания стихотворений» и на с. 90 опубликованных в 1935 году «Поздних стихотворений». Названия у него нет. Риль­ке записал его в июне 1924-го. В письме к Кларе Рильке от 15 августа 1924 года из Мюзо поэт пишет: «Я, однако, ока­зался столь ленив и вял отнюдь не во всех отношениях; к счастью, барон Луциус получил [от меня и от твоего име­ни в подарок экземпляр] своего красивого Мальте еще до моего отъезда в июне; его благодарственное письмо долго лежало [у меня], прежде чем отправиться к тебе. Кроме не­го, прилагаю для тебя еще импровизированные стихи, которые я вписал в первый том [подаренного ему] изящного издания [«Записок Мальте Лауридса Бригге»] в кожаном переплете»5.

Упомянутое Рильке импровизированное стихотворение, согласно примечанию издателя «Писем из Мюзо» (с. 404), таково:
Как природа предоставляет существа

отваге их смутного наслажденья и ни одно

не защищает особо в сучьях и пластах —

так и мы праоснове нашего бытия
более не любы; оно отваживает нас. Разве что мы,

еще больше, чем растение или зверь,

ходим с этой отвагой, волим ее, а иногда

бываем даже более отважными (и не из корысти),

чем сама жизнь, на один выдох
более отважными... Это дает нам, вне всякой защиты,

безопасность — там, где действует тяготенье

чистых сил; то, что нас в конце концов укрывает, —

это наша беззащитность и то, что мы

обратили ее в открытое, когда увидели, что оно опасно,
чтобы в широчайшем кругу — где-то,

где нас касается закон, ее принять6.
Рильке называет это «импровизированными стихами». Однако именно спонтанность их возникновения дает нам возможность занять точку зрения, с которой мы сможем мыслить поэзию Рильке четче. Лишь теперь, в этот момент мирового времени, нам приходится учиться понимать, что поэтическое творчество, безусловно, есть также и дело мы­шления. Будем воспринимать это стихотворение как упраж­нение в поэтической саморефлексии.

Композиция стихотворения проста. Оно четко делится на четыре части: строки 1—5, 5—10, 10—12, 12—16. Зачину «Как природа...» соответствует «так и мы...» в строках 4—5. К этому «мы» относится вспять, продолжая тему, «разве что» из 5-й строки. Это «разве что» вводит ограничение, но так, что обозначаются контуры ограничиваемого. О них идет речь в строках 5—10. Строки 10—12 указывают, на что способно это обозначенное контурами. В строках 12—16 мыслится то, в чем оно, собственно, состоит.

Через зачин «Как... так и» в тему стихотворения вводит­ся бытие человека. Содержащееся в нем сравнение выделя­ет человеческое бытие в его соотношении с «существами». Это живые существа — растение и животное. Начало VIII Элегии в подобном сравнении именует эти существа «со­зданиями».

Сравнение вообще сводит различное к сходному, чтобы сделать отличие зримым. Сходны различающиеся — расте­ние и животное, с одной стороны, и человек — с другой, поскольку сходятся они в тождественном. Это тождествен­ное — то отношение, которое они в качестве сущих имеют к своей основе. Основа существ — природа. Основа чело­века — не только та же, что и основа растения и животно­го. Здесь и там эта основа — та же самая. Она есть приро­да как «полная природа» (Сонеты к Орфею. Вторая часть, XIII).

Природу здесь надо мыслить в том обширном и суще­ственном смысле, в каком Лейбниц употребляет написан­ное с большой буквы слово Natura. Оно означает бытие сущего. Бытие бытийствует как vis primitiva activa7. Это та зачинающая, сплачивающая любое сущее в него самого мочь, которая таким образом отпускает каждое сущее к нему самому. Бытие сущего есть воля. Воля есть волевое сплочение каждого отдельного ens8 в себя самого. Каждое сущее в качестве такового есть в воле. Оно
  1   2   3   4

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Мартин хайдеггер петь – для чего? iconМ. Хайдеггер Письмо о гуманизме
Источник: Мартин Хайдеггер “Бытие и время”. Москва, издательство “Республика”, 1993

Мартин хайдеггер петь – для чего? iconХайдеггер М. Основные понятия метафизики // Вопросы философии. 1989, № С. 116-122
Семинарское занятие Специфика философского познания: Мартин Хайдеггер, "Основные понятия метафизики"

Мартин хайдеггер петь – для чего? iconУчебно-методический комплекс проектирование в графическом дизайне...
В повседневной жизни мы наблюдаем большое многообразие знаков. Дорожные знаки, показания приборов, следы на снегу, дым из трубы,...

Мартин хайдеггер петь – для чего? iconДжек Лондон Мартин Иден
Рут — девушкой из богатой семьи, неземным существом, которая горячо полюбила неординарного юношу. Под влиянием любви, близкой к поклонению,...

Мартин хайдеггер петь – для чего? iconДжордж Мартин Козырные тузы Дикие карты 02 Джордж Р. Р. Мартин (редактор) Козырные тузы
...

Мартин хайдеггер петь – для чего? iconВильгельм Буш Иисус наша судьба Оглавление Бог да, но для чего Иисус? Для чего я живу?
Как справиться с жизнью, если нас постоянно сопровождают провинности и упущения?

Мартин хайдеггер петь – для чего? iconИсав и иаков
Любая книга – это объемное и композиционно внятное обсуждение чего-то. Но ведь не чего угодно! Чего же? Есть протокольные и ничего...

Мартин хайдеггер петь – для чего? iconЧто сделает для вас эта книга?
Для чего была написана эта книга? Зачем нужно было начинать такое широкое обсуждение темы «Искусство мыслить масштабно»? В этом году...

Мартин хайдеггер петь – для чего? iconКнига десятая «Анаста»
В подобное с трудом поверить смогут люди. И пусть не верит кто-то, что с того? Неверие в могущество своё неверящему что оставит?...

Мартин хайдеггер петь – для чего? iconМегре Владимир Анаста Книга десятая
В подобное с трудом поверить смогут люди. И пусть не верит кто-то, что с того? Неверие в могущество своё неверящему что оставит?...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов