Двенадцать уроков истории. М., 2000




Скачать 331.71 Kb.
НазваниеДвенадцать уроков истории. М., 2000
страница1/3
Дата публикации07.04.2014
Размер331.71 Kb.
ТипУрок
zadocs.ru > История > Урок
  1   2   3


Антуан Про

Двенадцать уроков истории. М., 2000
Факты и историческая критика
В общественном мнении существует прочно укоренившееся убеждение в том, что история состоит из фактов и что их на­до знать.

Это убеждение, например, лежало в основе возражений, вы­двинутых против школьных программ по истории 1970 и 1977 гг. Оно же обнаруживало себя и в спорах, которые велись в 1980 г. Главный упрек в адрес составителей программ заклю­чался в том, что "современные учащиеся ничего не знают...". А в истории есть такие вещи, которые надо знать. Это — фак­ты и даты. Эти славные люди, понятия не имеющие, была ли битва при Мариньяне победой или поражением, возмущены тем, что учащиеся не знают ее даты. История для широкой публики часто сводится к каркасу, составленному из строго да­тированных фактов: отмена Нантского эдикта 1685 г., Париж­ская Коммуна 1871 г., открытие Америки 1492 г. и т. д. Заучи­вать факты — это и есть учить историю. Причем аналогичные суждения встречаются даже среди людей вполне сведущих.

В данном случае мы, несомненно, сталкиваемся с тем ко­ренным различием, которое существует между преподаванием и научным исследованием, между историей, излагаемой в учебных целях, и той историей, которую разрабатывают уче­ные. Если преподаватель имеет дело с готовыми фактами, то исследователю лишь предстоит их создать.
Критический метод
Изучение истории в школе и даже в университете осуществля­ется в два приема: сначала - знать факты, а уж потом - уметь их объяснять и связывать между собой в непротиворечивом дискурсе. Эта дихотомия между установлением фактов и их интерпретацией была теоретически обоснована в конце про­шлого века историками так называемой методической школы и, в частности, Ланглуа и Сеньобосом. Именно ею опреде­ляется структура таких работ, как "Введение в изучение исто­рии" (1897) и "Применение исторического метода к общест­венным наукам" (1901).
^ Факты как доказательства
Ланглуа и Сеньобос вовсе не считали, что факты являются тако­выми сами по себе. Как раз наоборот: они уделяли много вре­мени объяснению того, каким правилам необходимо следовать при их конструировании. Но, по их мнению, выражающему мне­ние методической школы в целом, факты конструируются раз и навсегда. Отсюда проистекает разделение работы историка на два этапа и между двумя группами профессионалов: одни - ис­следователи, читай: университетские преподаватели факты ус­танавливают; другие - преподаватели школ - их используют. Иными словами, факты — это камни, из которых строятся сте­ны здания под названием "история", В своей небольшой книж­ке "Преподавание истории в средней школе" Сеньобос даже по-своему гордится этой работой по изготовлению фактов:

Привычка критиковать позволила мне произвести сортировку тех традиционных историй, которые преподаватели передают друг другую поколения в поколение, и отмести различные анекдоты и легенды. Я сумел обновить характерный набор достоверных фактов, которые должны питать собою преподавание истории1.
1 [Seignobos Си.] L'Histoire dans l'enseignement secOndaire. P. 31.
В основе работы по реконструкции фактов лежит следую­щее важнейшее соображение: как придать статус научности тому, что пишет и говорит историк? Как удостовериться в том, что история — это не набор субъективных мнений, которые каждый из нас волен принимать на веру или отвергать, но выражение одинаково непреложной для всех объективной истины?

Согласитесь, вопросы эти не из тех, которые можно было бы объявить излишними, ненужными или устаревшими. Се­годня нельзя уклониться от ответа на них, не сдавая в значи­тельной мере своих позиций. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к гитлеровскому геноциду. То, что на­цистская Германия в течение нескольких лет осуществляла си­стематическое уничтожение евреев, нельзя считать субъектив­ным мнением, которое можно разделять или отвергать. Это истинная правда. Но для того, чтобы обладать таким статусом, правда должна основываться на фактах. Например — СС строили газовые камеры, это факт, и факт, который мож­но доказать1.

Следовательно, факты — это неоспоримый, жесткий эле­мент дискурса историков. Недаром говорят, что факты упря­мы. Забота о фактах в истории - это забота о доказательности, а она неотделима от справочного аппарата. Вот и я только что сделал сноску на литературу о существовании газовых камер, потому что таково правило нашей профессии. Историк не тре­бует, чтобы ему верили на слово, мотивируя это тем, что он, дескать, профессионал, знающий свое дело, хотя в основном так оно и есть. Он дает читателю возможность проверить его утверждения. Не случайно поэтому "правила строго научного изложения", соблюдения которых добивался Г. Моно от Revue historique, требуют, чтобы "каждое утверждение сопровожда­лось доказательствами, ссылками на источники или цитата­ми"2. Начиная с методической школы и кончая Школой "Ан­налов", в данном вопросе царит полное единодушие: это об­щее правило нашей профессии.

1 См.: ^ Kogon E., Langbein H., Ruckerl A. Les Chambres a gaz, secret d'Etat. Paris: Ed. de Minuit, 1984, ЯШ. Points Histoire, 1987; и работу бывшего ревизиони­ста (т. е. сторонника ревизии истории Второй мировой войны: цель этой ре­визии — отрицание или преуменьшение геноцида евреев нацистами. — Ю. Г.), который полез в архивы, чтобы доказать свои утверждения... и при­шел к прямо противоположным выводам, так как добросовестно работал со своими источниками: Pressac J.-C. Les Crematoires d'Auschwitz, la machinerie du meurtre de masse. Paris: CNRS Editions, 1993.

2 Моно Г., Фаньес Г. Предисловие к первому номеру Revue historique перепечатанное в: [Revue historique}. 1976. N? 518, avr.-juin. P. 295*-296. См. также: Monod О. Du progrcs des etudes historiqties en France depuis le XVIе siecle// Ibid. P> 297-324.

Марк Блок: Похвала сноскам внизу страницы

Но когда некоторые читатели жалуются, что от любой строчки, одиноко чернеющей под текстом, у них туманятся мозги, когда некоторые издатели заявляют, что для их клиентов - конечно, отнюдь не таких сверхчувствительных, как они изображают, - сущая пытка глядеть на такую обезображенную страницу, эти неженки доказывают лишь свою неспособность понять даже элементарные правила научной этики. Ибо, не беря в расчет свободную игру фантазии, утверждение не имеет права появ­ляться в тексте, если его нельзя проверить, и для историка, приводящего какой-то документ, указание на то, где его, ско­рее всего, можно найти, равносильно исполнению общеобяза­тельного долга быть честным. Наше общественное мнение, от­равленное догмами и мифами, даже когда оно не враждебно просвещению, утратило вкус к контролю. В тот день, когда мы, сперва позаботившись о том, чтобы не отпугнуть его праздным педантизмом, сумеем его убедить, что ценность утверждения надо измерять готовностью автора покорно ждать опроверже­ния, силы разума одержат одну из блистательнейших своих по­бед. Чтобы ее подготовить, и трудятся наши скромные приме­чания, наши маленькие, мелочные ссылки, над которыми, не понимая их, потешаются нынешние остряки.

^ Апология истории, с. 51~52.
Мы должны будем развить эту мысль дальше, ибо идея объ­ективной истины, которая основывается на фактах, требует обстоятельного обсуждения. Она, однако, остается в лоне той истории, которая находится на первом из выделенных ранее уровней. Историки ежедневно борются с бездоказательными утверждениями в письменных работах студентов, а также в статьях журналистов. В этом состоит сущностное основание ремесла историка: никаких утверждений без доказательств, т. е. никакой истории без фактов.
Техники критики
Вопрос, который встает перед нами на этой стадии размышле­ния, - как устанавливать достоверные факты? Какова должна быть процедура? Ответ на него содержится в критическом ме­тоде, который восходит по меньшей мере еще к монаху-бене­диктинцу Жану Мабильону и его книге De Не Diplomatica (1681). Что касается Ланглуа и Сеньобоса, то они всего лишь пространно конкретизируют его. В действительности их интересуют только факты, реконструированные на основе пись­менных документов, в частности архивных текстов. Их можно упрекать в том, что они не распространяли свои изыскания на другие типы источников, но этого недостаточно, чтобы отка­зать им в доверии. Ведь большинство историков продолжают работать именно с этим типом документов, в том числе и те, кто, подобно Л. Февру, Ф. Броделю и Ж. Ле Гоффу, отстаива­ли необходимость расширения документальной базы. Тот же Ж. Дюби писал о "куче письмен, только что извлеченных на поверхность из этих карьеров, куда историки ходят за необхо­димым материалом, чтобы затем, сортируя, прилаживая и под­гоняя, строить здание, предварительный план которого уже су­ществует у них в голове"1. Что ни говори, а историки, види­мо, еще долго будут узнавать друг друга, как Арлет Фарж2, по страсти к архивам.

Каков бы ни был предмет исторической критики, она не может осуществляться начинающим историком, и это убеди­тельно доказывают те затруднения, которые испытывают сту­денты при работе с текстом. Для того чтобы заниматься кри­тикой документа, надо уже быть историком, так как, по суще­ству, критика документа означает сопоставление его со всем тем, что уже известно о рассматриваемом в нем предмете, о месте и времени, о которых он рассказывает. В каком-то смысле критика и есть сама история, и она становится все более утонченной по мере того, как история углубляется и рас­ширяется.

Мы это ясно видим на каждом из ее этапов, анализируемых такими признанными мастерами критического метода, как Ланглуа и Сеньобос. Они различают внешнюю и внутреннюю критику источника. Внешняя критика имеет дело с материаль­ными характеристиками документа: чернилами и бумагой, на которой он написан, почерком автора документа, сопровож­дающими его печатями. Внутренняя же критика касается не­противоречивости самого текста, например соответствия меж­ду датой его составления и теми фактами, которые в нем из­лагаются.

Медиевисты, подобно Ланглуа, сталкиваясь с многочислен­ными подложными королевскими грамотами и папскими бул­лами, придавали очень большое значение внешней критике для того, чтобы отличить подлинный документ от фальшивки. Неоценимую помощь в этом деле способны оказать вспомо­гательные исторические дисциплины. Палеография, или наука о старинном письме, позволяет определить, соответствует ли

1 [Diiby G.) L'histOire continue. P. 25.

2 Французская исследовательница. - Примеч. пер.
графика рукописи предполагаемой дате ее появления. Дипло­матика учит распознавать условные обозначения, в соответст­вии с которыми составлялись документы: как они начинались, как оформлялись вступление и основная часть документа, ка­кие обозначения содержат подпись, титулы и их порядок. Сфрагистика предоставляет перечень различных печатей и да­тирует время их Использования. Эпиграфика выводит правила, по которым в античности обычно создавались надписи, в ча­стности надгробные.

Благодаря такой оснащенности внешняя критика позволяет отличать предположительно подлинные документы от ложных или от документов, подвергшихся изменениям (критика под­линности). Понятно, например, что хартия, написанная на бу­маге, а не на пергаменте, и претендующая на датировку XII в., является фальшивкой. В ряде случаев критика реконструирует оригинал документа, убирая из него позднейшие вставки или восстанавливая недостающие места, как это часто делается с римскими или греческими надписями; (конъектурная критика). Особым случаем применения этих методам», великолепно проде­монстрированным немецкими филологами; являются критиче­ские издания, в которых путем сравнения всех имеющихся ру­кописей учитываются все возможные их варианты» устанавли­ваются генетические связи между рукописями и предлагаются версии, наиболее приближенные к первоначальному тексту. Но этот метод пригоден не только для древних (текстов. Например если мы хотим знать совершенно точно, что сказал маршал Петэн, то имеет смысл сопоставить записи его выступлений по ра­дио с письменными текстами его посланий и речей1.

Однако выяснение историком этого пункта еще не означает окончания его трудов, так как подлинности документа ни­чего не говорит о его смысле. Копия меровингской грамоты, сделанная на три века позже оригинала, не является подлин­ником. Тем не менее она вовсе не обязательно фальшивка. Ведь копия может быть составлена верно. И тогда внутренняя критика должна быть направлена на изучение внутренних со­ответствий текста и его совместимости с тем, что нам уже из­вестно из других аналогичных документов. Внутренняя крити­ка всегда осуществляется путем поиска сходства, так как если нам ничего не известно ни об изучаемом периоде ни о дан­ном типе документов, критика попросту становится невозмож­ной. Из этого видно, что критика источников не может быть абсолютным началом: нужно уже быть историком, чтобы зани­маться критикой документа.

1 См.. ^ Barbas J.-C. Philippe Petain: Discours aux Francais. Paris: Albin Michel, 1989.
He надо думать, что эти проблемы возникают только при изучении древних текстов. Приведем два примера из истории XX в. Пример первый - обращение к народу, в котором со­держится призыв к сопротивлению, якобы выпущенное Фран­цузской коммунистической партией 10 июля 1940 г. Но ведь в этом воззвании упоминаются имена министров, назначенных только 13 июля; кроме того, оно плохо согласуется с тем, что нам известно о тактике этой партии, характерной для июля 1940 г., когда она вела переговоры с оккупантами о возобнов­лении выхода своего ежедневного издания. Поэтому историки обычно считали, что речь вдет о более позднем тексте, и, по­скольку это воззвание не вписывается в серию подпольных из­даний "Юманите", оно, вероятно, было напечатано даже поз­же последних чисел июля — подлог бессилен против критики!

Второй пример взят из недавней полемики вокруг Жана Мулена. В своей работе, обращенной к широкому кругу чита­телей, журналист Тьери Вольтон утверждает, что Жан Мулен, бывший в то время префектом департамента Эр и Луар, пере­давал секретные сведения советскому шпиону Робинсону. В подтверждение своих слов Вольтон приводит выдержки из до­несения, направленного Робинсоном в Москву, в котором со­общалось о повышенной активности на аэродромах Шартра и Дрё, о работах по удлинению взлетной полосы до 4,5 км и о сосредоточении на аэродроме Шартра 220 тяжелых бомбарди­ровщиков. Ссылаясь на точность этих сведений, он делает вы­вод, что предоставить их мог только префект департамента. Между тем самая элементарная внутренняя критика должна была бы заставить его отказаться от этого довода. Действитель­но, приведенные цифры абсурдны: взлетные полосы длиной в 4,5 км совершенно неоправданны для авиации 1940 г. (для взлета "Боинга-747" требуется 2 км); к тому же немецкая авиа­ция в октябре 1940 г. насчитывала всего 800 бомбардировщи­ков. В Шартре же находилось 30; бомбардировщиков, из них 22 — тактических. Нельзя сказать, чтобы информатор Робинсо­на сам был хорошо информирован!1

Все критические методы направлены на то, чтобы ответить на простые вопросы: откуда этот документ? кто его автор? как он сохранился и дошел до нас? насколько искренен его автор? есть ли у него осознанные или неосознанные причины иска­жать свое свидетельство? правду ли он говорит? позволяло ли
1 Мы взяли этот пример у Франсуа Бедариды: Bedarida F. L'histoire de la Resistance et r'affaire Jean Moulin" // Les Cahiers de ПНТР. 1994. № 27, juin: Jean Moulin et la Resistance en 1943. P. 160. Аналогичные примеры по пово­ду Этого "исторического" произведения можно найти: Vidal-Naquet P. Le Trait empoisonne: reflexions sur l'affaire Jean Moulin. Paris: La De'couverte, 1993.
занимаемое им положение располагать достоверной информа­цией? давало ли оно повод для лукавства? Приведенные во­просы делятся на две группы. Первая, которую можно квали­фицировать как критику искренности, касается декларируемых или недекларируемых намерений свидетеля, вторая — критика достоверности — его объективного положения как свидетеля. Первая группа вопросов имеет целью выявление лживых ут­верждений, вторая — заблуждений. Если, например, возникает подозрение, что автор мемуаров пытается приписать себе осо­бую роль, то в таком случае особенно строгие требования бу­дут предъявляться критикой искренности. Если этот автор описывает событие или ситуацию, при которых он присутство­вал, не являясь прямым участником, он, несомненно, привле­чет к себе больше внимания со стороны критики достоверно­сти, чем если бы он передавал о них со слов других.

С этой точки зрения весьма существенно классическое раз­личение намеренных и ненамеренных свидетельств. Первые создавались с целью информировать читателя, настоящего или будущего. К этой категории свидетельств относятся хроники, мемуары, все "нарративные" источники, а также донесения префектов, монографии учителей о своей деревне для выстав­ки 1900 г. и вся пресса... Что касается ненамеренных, или не­вольных, свидетельств, то они не предназначались для того, чтобы нас информировать. Так, М. Блок образно называет их "указаниями, которые прошлое непредумышленно роняет вдоль своего пути"1. Ими могут быть частная переписка, сугу­бо личный дневник, счета предприятия, акты записей о брако­сочетаниях, декларации о наследовании, а также различные предметы, изображения, золотые скарабеи, найденные в ми­кенских гробницах, глиняные черепки, брошенные в колодцы XIV в., или, например, железки от гаубичных дул, которые мо­гут сообщить о боях под Верденом больше, чем устное (сфаб­рикованное или фальсифицированное) свидетельство. Из пехот­ной траншеи...

Критика искренности и достоверности гораздо более требо­вательна к намеренным свидетельствам. Однако не следует усугублять различие двух типов свидетельств, так. как искус­ность историка часто в том и состоит, чтобы обращаться с на­меренными свидетельствами, как с ненамеренными, и искать в них нечто иное по сравнению с тем, о чем они хотели сооб­щить. Так, историк не занимается выяснением того, что гово­рится в речах, произносимых 11 ноября2 перед памятником
1 [Блок М.\ Апология истории. С. 37.

2 Один из трех национальных праздников во Франции - заключение переми­рия в 1918 г. - ^ Примеч. пер.
погибшим, — их содержание незатейливо и повторяется из го­да в год. Его больше интересуют выражения, которыми поль­зуются ораторы, их система противопоставлений и замен, ко­торая помогает историку обнаружить особенности менталите­та, некие новые представления о войне, об обществе, о наций. М. Блок всегда по этому поводу замечал с большим юмором: "Хотя мы обречены знакомиться с ним [прошлым] лишь по его следам, нам все же удается узнать о нем значительно боль­ше, чем ему угодно было нам открыть"1.

Добровольным является свидетельство или нет, искренен и хорошо информирован его автор или нет, в любом случае не следует обманываться насчет смысла изучаемого текста (кри­тика интерпретации). Здесь нужно обращать внимание на зна­чение слов и выражений, на их переносное или ироническое употребление, а также на обороты речи, продиктованные ситу­ацией (в надгробном слове о покойнике неизбежно говорится только хорошее). Уже М. Блок находил список вспомогатель­ных исторических дисциплин, предлагаемых вниманию сту­дентов, слишком кратким и считал возможным добавить в не­го лингвистику: "По какой абсурдной логике людям, которые добрую половину времени обучения могут знакомиться с пред­метом своих занятий лишь через посредство слов, позволяют, наряду с прочими пробелами, не знать основных достижений лингвистики?"2 Смысл понятий сильно изменился, и те из них, которые кажутся нам совершенно ясными, на самом деле наиболее опасны. Так, социальная реальность, обозначаемая понятием "буржуазный", далеко не одно и то же для средне­векового текста, для романтического манифеста или для тру­дов Маркса. Поэтому еще до всякой иной истории надо было бы поставить историю понятий3.

В более общем виде любой текст закодирован системой представлений, тесно связанной с языком, которым он напи­сан. Донесение префекта эпохи Реставрации о социально-по­литической обстановке в сельском департаменте неосознанно и неуловимо корректируется теми представлениями, которые он имеет о крестьянстве: он видит то, что рассчитывает уви-

1 [Блок М.) Апология истории. С. 38.

2 Там же. С. 41.

3 См.: Koselleck R. Histoire des concepts et histoire sociale // Le Futur passe. P. 99-118. Козеллек приводит в пример текст Гарденберга (1907): "В любом случае разумная иерархия, которая бы не благоприятствовала одному сосло­вию больше, чем другому, но позволяла бы гражданам всех сословий занять место друг рядом с другом в соответствии с определенными классовыми критериями, — вот что составляет подлинную и непреложную потребность государства". Анализ разновозрастных понятий позволяет обнаружить но­визну высказывания и его полемическую направленность.
деть, и то, что его изначальное представление позволяет ему воспринять; и он проходит мимо того, что не вписывается в эту схему. Следовательно, интерпретация такого донесения предполагает, что историк будет учитывать систему представ­лений, господствовавшую среди нотаблей того времени1. Та­ким образом, учет "коллективных представлений" является не­обходимым элементом интерпретаций текстов.

Описание критического подхода можно было бы продол­жить. Однако целесообразнее остановиться подробнее на том образе мыслей, который лежит в его основе.
^ Критический дух историка
Порой складываемся впечатление, что в основе критики источ­ников лежит только здравый смысл и что дисциплинирован­ность, которой требует корпорация историков, является из­лишней. Все это, дескать, мания эрудитов, ученое кокетство, знаки почтения для посвященных.

Такое представление как нельзя более ошибочно. Правила критики, обязанность делать сноски — не просто произвольно установленные нормы. Разумеется, эти правила проводят гра­ницу между историком-профессионалом и любителем или ро­манистом. Но прежде всего они воспитывают отношение ис­торика к источникам — отношение, которое приходится выра­батывать, которое не возникает спонтанно и которое форми­рует образ мыслей, составляющий суть данного ремесла.

Это хорошо видно при сравнении работ историков с рабо­тами социологов или экономистов. Первые, как правило, вна­чале выясняют происхождение документов и фактов, о кото­рых они говорят. Допустим, речь идет о статистике забастовок. Историк не станет принимать официальные данные за чистую монету, он задумается над тем, каким образом они были соб­раны: кем, какими инстанциями?

Причем надо заметить, что критическая точка зрения не яв­ляется естественным человеческим проявлением. Об этом очень хорошо сказал Сеньобос, взяв для сравнения человека, который падает в воду и тонет из-за своих спонтанных движе­ний; "Научиться плавать значит усвоить привычку тормозить свои спонтанные движения и совершать движения, которые противоестественны".

1 См.: Corbin A. Le vertige des foisonnements; Chartiet,,JL'"lU, monde comme representation; Noiriel G. Pour une approche subjectiviste dii social.

Шарль Сеньобос: Критика противоестественна
...Критика противна нормальному устройству человеческого ума; спонтанная склонность человека состоит в том, чтобы ве­рить тому, что ему говорят. Вполне естественно принимать на веру всякое утверждение, особенно письменное; с тем большей легкостью, если оно выражено цифрами, и с еще большей лег­костью - если оно исходит от официальных властей, т. е. если оно, как говорится, аутентично. Следовательно, применять критику значит избрать образ мыслей, противоречащий спонтанному мышлению, занять интеллектуальную позицию, которая противоестественна: <...> Этого нельзя достичь без усилий. Спонтанные движения человека, упавшего в воду, - это все, что нужно для того, чтобы утонуть. В то время как научиться плавать значит усвоить привычку тормозить свои спон­танные движения и совершать движения, которые противоестественны.
  1   2   3

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Двенадцать уроков истории. М., 2000 iconФельденкраиз М. Сознавание через движение: двенадцать практических уроков/Пер с англ. М. Папуш

Двенадцать уроков истории. М., 2000 iconФельденкраиз М. Сознавание через движение: двенадцать практических уроков/Пер с англ. М. Папуш

Двенадцать уроков истории. М., 2000 iconДвенадцать обещаний Анонимных Созависимых Первый шаг и вопросы Первая традиция и вопросы
Рабочая тетрадь «Двенадцать шагов и двенадцать традиций» является результатом длительной работы сообщества и группового сознания

Двенадцать уроков истории. М., 2000 iconСтив Ротер – Духовная психология
Духовная психология: Двенадцать Основных Жизненных Уроков / Перев с англ. — М.: Ооо издательский дом «София», 2006. — 256 с

Двенадцать уроков истории. М., 2000 iconСтив Ротер – Духовная психология
Духовная психология: Двенадцать Основных Жизненных Уроков / Перев с англ. — М.: Ооо издательский дом «София», 2006. — 256 с

Двенадцать уроков истории. М., 2000 iconВиктор Анатольевич Савченко Двенадцать войн за Украину «Двенадцать войн за Украину»
Но появление Украинской Народной Республики вызвало неприятие и красных и белых. Время превратило трагические события тех грозных...

Двенадцать уроков истории. М., 2000 iconГаррингтон Эмерсон "Двенадцать принципов производительности"
Его труд "Двенадцать принципов производительности" привлек к себе внимание специалистов и предпринимателей не только в сша, но и...

Двенадцать уроков истории. М., 2000 iconОстап Бендер – Илья Ильф, Евгений Петров двенадцать стульев
В истории создания «Двенадцати стульев», описанной мемуаристами и многократно пересказанной литературоведами, вымысел практически...

Двенадцать уроков истории. М., 2000 iconУроки Трезвости: Россия скоро станет трезвой страной!
Уроков Трезвости 11 молодых специалистов. Изучали Теорию Трезвости, педагогику, психологию, методику преподавания Теории Трезвости,...

Двенадцать уроков истории. М., 2000 iconСписок изданий, посвященных Октябрьской революции 1917 г., вышедших...
Академик П. В. Волобуев: Неопубликованные работы. Воспоминания. Статьи / ран, Отд-ние истории, Науч совет по истории социальных реформ,...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов