Фридрих Ницше. К генеалогии морали




НазваниеФридрих Ницше. К генеалогии морали
страница10/16
Дата публикации23.08.2013
Размер2.08 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > История > Документы
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   16

дефиниции, в коих, как в той знаменитой дефиниции, данной прекрасному

Кантом, уживается под видом жирного червя коренного заблуждения недостаток

более утонченного самонаблюдения. "Прекрасно то, - сказал Кант, - что

нравится незаинтересованно". Незаинтересованно! Сравните с этой дефиницией

ту другую, которую дал действительный "зритель" и артист - Стендаль,

назвавший однажны прекрасное: une promesse de bonheur. Здесь, во всяком

случае, отклонено и вычеркнуто то именно, что Кант единственно подчеркивает

в эстетическом состоянии: le desinteressement. Кто прав, Кант или Стендаль?

- Поистине, если нашим эстетикам не опостылеет бросать в пользу Канта на

чашу весов то соображение, что под чарующим воздействием красоты можно

"незаинтересованно" созерцать даже обнаженные женские статуи, то вполне

позволительно будет немного посмеяться за их счет - опыты художников в этом

щепетильном пункте "более интересны", и во всяком случае Пигмалион не был

безусловно "неэстетичной натурой". Будем тем лучшего мнения о невинности

наших эстетиков, отражающейся в подобных аргументах; зачтем, например, в

заслугу Канту умение поучать с наивностью сельского пастора относительно

странностей чувства осязания! - И здесь мы возвращаемся к Шопенгауэру,

который в совершенно иной степени, чем Кант, был близок к искусствам и

все-таки не вышел из-под чар кантовской дефиниции: как это случилось?

Ситуация довольно странная: слово "незаинтересованно" он истолковывает себе

на самый что ни на есть личный лад, исходя из опыта, который у него должен

был принадлежать к числу наиболее регулярных. Мало о чем распространяется

Шопенгауэр столь уверенно, как о влиянии эстетического созерцания: он

засчитывает ему то, что оно противодействует как раз половой

"заинтересованности", не иначе, стало быть, как лупулин и камфара; он

никогда не уставал превозносить это избавление от "воли" как великое

преимущество и выгоду эстетического состояния. Так и подмывает спросить, не

восходит ли его основная концепция "воли и представления", мысль о том, что

освобождение от "воли" возможно единственно посредством "представления", к

обобщению этого сексуального опыта. (Кстати говоря, во всех вопросах,

касающихся шопенгауэровской философии, никогда не следует упускать из виду,

что она принадлежит двадцатишестилетнему юноше, так что в ней имеет долю не

только специфика самого Шопенгауэра, но и специфика этого жизненного

возраста.) Послушаем, например, одно из бесчисленных выразительнейших мест,

написанных им во славу эстетического состояния (Мир как воля и представление

I 231), вслушаемся в тон, выдающий страдание, счастье, благодарность, с

которыми произнесены следующие слова: "Мы испытываем то безболезненное

состояние, которое Эпикур славил как высшее благо и состояние богов: ибо в

такие мгновения мы сбрасываем с себя унизительное иго воли, мы празднуем

субботу каторжной работы хотения, и колесо Иксиона останавливается". Какая

пылкость речи! Какие картины мучения и долгого пресыщения! Какая почти

патологическая конфронтация времен: "таких мгновений" и постылого "колеса

Иксиона", "каторжной работы хотения", "унизительного ига воли"! - Но если

допустить, что Шопенгауэр стократно прав в отношении своей собственной

персоны, что дало бы это для уразумения сущности прекрасного? Шопенгауэр

описал один из эффектов прекрасного, эффект волеутоляющий - единственно ли

он регулярный? Стендаль, как сказано, - натура не менее чувственная, но

более счастливо удавшаяся, чем Шопенгауэр, - подчеркивает другой эффект

прекрасного: "прекрасное сулит счастье"; существенным предстает ему как раз

возбуждение воли ("интереса") через прекрасное. И разве нельзя было бы в

конечном счете возразить самому Шопенгауэру, что он весьма зря мнит здесь

себя кантианцем, что он понял кантовскую дефиницию прекрасного решительно не

по-кантовски, - что и ему прекрасное нравится из "интереса", даже

исключительно сильного и исключительно личного интереса: интереса терзаемой

души, избавляющейся от своих терзаний?.. И - возвращаясь к нашему первому

вопросу - "что это значит, когда аскетическому идеалу присягает на верность

философ?" - мы получаем здесь по крайней мере первый намек: он хочет

избавиться от пытки. -

7

Остережемся при слове "пытка" корчить тотчас же угрюмую рожу: как раз в

этом случае есть что не скидывать со счетов, есть что заложить впрок, - есть

даже над чем посмеяться. Не будем главным образом умалять того, что

Шопенгауэр, действительно третировавший половое чувство как личного врага

(включая и орудие его, женщину, сей "instrumentum diaboli"), нуждался во

врагах для хорошего самочувствия; что у него была слабость к свирепым,

желчным, черно-зеленым словам; что он гневался ради самого гнева, из

страсти; что он заболел бы, сделался бы пессимистом ( - ибо он не был

таковым при всем желании) без своих врагов, без Гегеля, женщины,

чувственности и всей воли к существованию, пребыванию. Иначе Шопенгауэр не

пребывал бы, можно биться об заклад, он сбежал бы: но его удерживали враги

его; враги все снова и снова совращали его к существованию; его гнев, совсем

как у античных циников, был его усладой, отдохновением, возмещением, его

remedium от тошноты, его счастьем. Все это касается чисто личного момента в

случае Шопенгауэра; с другой стороны, в нем есть и нечто типичное - и тут

вот мы снова приходим к нашей проблеме. Не подлежит никакому сомнению, что

покуда на земле есть философы и всюду, где только их ни было (от Индии до

Англии, если брать крайние полюсы философской одаренности), налицо чисто

философская раздражительность и rancune к чувственности - Шопенгауэр лишь

наиболее красноречивая и, буде на то есть уши, наиболее пленительная и

чарующая вспышка ее; равным образом налицо и чисто философская предвзятость

и задушевность по отношению ко всему аскетическому идеалу - на сей счет не

должно быть никаких иллюзий. То и другое принадлежит, как было сказано, к

типу; если философу недостает того и другого, он - будьте уверены - есть

всегда лишь "так называемый". Что это значит? Ибо названная ситуация должна

быть прежде истолкована: сама по себе она маячит перед глазами, глупая до

скончания времен, как всякая "вещь в себе". Каждое животное, а стало быть, и

la bete philisophe инстинктивно стремится к оптимуму благоприятных условий,

при которых оно может развернуться во всю силу и достичь максимума чувства

власти; каждое животное столь же инстинктивно - и обнаруживая при этом такую

тонкость чутья, перед которой "пасует всякий разум", - отшатывается от

любого рода беспокойств и препятствий, лежащих или смогших бы лежать на его

пути к оптимуму ( - я говорю не о его пути к "счастью", а о его пути к

могуществу, к действию, к непомерной активности и в большинстве случаев

фактически к несчастью). Таким вот образом философ чурается супружеской

жизни и всего, что могло бы совратить к ней, - супружеской жизни, как

препятствия и роковой напасти на его путях к оптимуму. Кто из великих

философов до сих пор был женат? Гераклит, Платон, Декарт, Спиноза, Лейбниц,

Кант, Шопенгауэр - не были; более того, их невозможно даже представить себе

женатыми. Женатый философ уместен в комедии, таков мой канон: и то

исключение, Сократ - злобный Сократ, кажется, оттого, собственно, и женился

ironice, чтобы как раз продемонстрировать этот канон. Всякий философ

заговорил бы, как некогда заговорил Будда, когда его известили о рождении

сына: "Рахула родился у меня, оковы скованы для меня" (Рахула означает здесь

"демоненок"); каждому "свободному уму" отпущен час раздумий, если допустить,

что предшествующий час был часом необдуманности, как некогда был он отпущен

и Будде, - "сжата в тиски, - думал он про себя, - домашняя жизнь, очаг

нечистот; свобода в оставлении дома": "поелику он так размышлял, покинул он

дом". В аскетическом идеале предуказано такое множество мостов, ведущих к

независимости, что философ не способен без внутреннего ликования и не хлопая

в ладоши внимать истории всех тех смельчаков, которые в один прекрасный день

сказали Нет всяческой неволе и ушли в какую-нибудь пустыню: в случае даже,

что это были просто выносливые ослы и решительная противоположность сильного

духа. Итак, что же означает аскетический идеал у философа? Мой ответ - это

давно уже разгадано: лицезрея сей идеал, философ улыбается оптимуму условий,

потребных для высшей и отважнейшей духовности, - он не отрицает этим

"существование", напротив, он утверждает в нем свое существование, и только

свое существование, и, возможно, в такой степени, что ему остается рукой

подать до кощунственного желания: pereat mundus, fiat philosophia, fiat

philosophus, fiat!..

8

Явное дело, их не назовешь неподкупными свидетелями и судьями по части

ценности аскетического идеала, этих философов! Они заняты мыслями о себе -

что им до "святого"! Они думают при этом как раз о собственных насущных

нуждах: о свободе от гнета, помех, шума, о делах, обязанностях, заботах; о

ясности в голове; танце; прыжке и полете мыслей; о чистом воздухе, остром,

прозрачном, вольном, сухом, каков он в горах, где одухотворяется и

окрыляется всякое одушевленное бытие; о покое во всех подземельях; о всех

собаках, основательно посаженных на цепь; о том, что нет лая вражды и

лохматой rancune, гложущих червей задетого честолюбия; о скромных и

верноподданнических кишках, прилежных, как мельничные колеса, но далеких; о

сердце чуждом, нездешнем, будущем, посмертном, - они разумеют, в итоге, под

аскетическим идеалом веселый аскетизм обожествленного и оперившегося

зверька, который больше парит над жизнью, чем почиет на ней. Известно,

каковы суть три высокопарных щегольских слова аскетического идеала:

бедность, смирение, целомудрие; и вот рассмотрите-ка однажды повнимательнее

жизнь всех великих плодовитых изобретательных умов - в ней всегда можно

будет до известной степени обнаружить эту троицу. Разумеется, нисколько не в

том смысле, что это-де ее "добродетели" - какое им дело, этого сорта людям,

до добродетелей! - но как доподлиннейшие и естественнейшие условия их

оптимального существования, их совершенной плодовитости. Вполне возможно при

этом, что доминирующей в них духовности пришлось сперва обуздать неукротимую

и раздражительную гордость или расшалившуюся чувственность; возможно и то,

что ей приходилось прилагать немалые усилия, чтобы поддерживать свою волю к

"пустыне", сопротивляясь тяге к роскоши и изысканности, а равным образом и

расточительной либеральности сердца и руки. Но она делала это, будучи именно

доминирующим инстинктом, навязывающим свои требования всем прочим

инстинктам, - она делает это и поныне; не делай она этого, она как раз не

доминировала бы. Оттого в ней нет и следа "добродетели". Впрочем, пустыня, о

которой я только что говорил, пустыня, куда удаляются и уединяются сильные,

независимые по натуре умы, - о, сколь иначе выглядит она в сравнении с тем,

что грезят о ней образованные люди! - при случае они и сами суть пустыня,

эти образованные. И явное дело, ее решительно не вынесли бы все комедианты

духа - для них она далеко не романтична и все еще недостаточно сирийская,

недостаточно театральная пустыня! Правда, и в ней нет недостатка в

верблюдах: но этим и ограничивается все сходство. Напускная, должно быть,

безвестность; сторонение самого себя; пугливая неприязнь к шуму, почестям,

газетам, влиянию; маленькая должность, будни, нечто охотнее скрывающее, чем

выставляющее напоказ; при случае знакомство с безобидным веселым зверьем и

всякой живностью, один вид которых действует благотворно; горы, заменяющие

общество, но не мертвые, а с глазами (т. е. с озерами); временами даже

комната в переполненном проходном дворе, где можешь быть уверен, что тебя

примут не за того, и безнаказанно беседовать с кем попало - вот какова здесь

"пустыня": о, достаточно одинокая, поверьте мне! Когда Гераклит уединялся в

галереях и колоннадах огромного храма Артемиды, эта "пустыня", допускаю,

была достойнее; отчего у нас отсутствуют такие храмы? ( - они, должно быть,

не отсутствуют и у нас: припоминаю как раз свою удобнейшую рабочую комнату

на piazza di San Marco, весною, до полудня, между десятью и двенадцатью

часами). Но то, чего избегал Гераклит, того же сторонимся нынче и мы: шума и

демократической болтовни эфесцев, их политики, их новостей об "Империи"

(персидской, читатель понимает меня), базарного скарба их "актуальностей", -

ибо мы, философы, прежде всего нуждаемся в покое от одного, от всяческих

"актуальностей". Мы чтим все притихшее, холодное, благородное, далекое,

прошедшее, все такое, при виде чего душе нет надобности защищаться и

сжиматься, - нечто, с чем можно говорить, не повышая голоса. Вслушайтесь-ка

хоть однажды в тембр, присущий уму, когда он принимается говорить: каждый ум

имеет свой тембр, любит свой тембр. Вот этот, к примеру, должен наверняка

быть агитатором, я хочу сказать, пустолыгой, пустым горшком: что бы в него

ни входило, всякая вещь выходит из него приглушенной и утучненной,

отягченной отголосьем великой пустоты. Тот другой редко когда говорит

неохрипшим голосом: домыслился он, что ли, до хрипоты? Могло бы статься и

так - справьтесь у физиологов, - но тот, кто мыслит словами, мыслит как

оратор, а не как мыслитель (это выдает, что, по сути дела, он мыслит не

предметы, не предметно, но лишь в связи с предметами и, стало быть, себя и

своих слушателей). Вот еще один, третий, он говорит назойливо, он вплотную

подступается к нам, нас обдает его дыханием - непроизвольно мы закрываем

рот, хотя он говорит с нами через книгу; тембр его стиля объясняет, в чем

дело - что ему некогда, что он почти не верит в самого себя, что он

выложится сегодня или никогда уже. Но ум, уверенный в себе, говорит тихо; он

взыскует укромности, он заставляет ждать себя. Философа узнают по тому, что

он чурается трех блистательных и громких вещей, славы, царей и женщин, - чем

отнюдь не сказано, что последние не приходят к нему. Он избегает слишком

яркого света: оттого и избегает он своего времени и его "злободневности".

Здесь он подобен тени: чем дальше закатывается от него солнце, тем больше он

растет. Что до его "смирения", то, мирясь с темнотой, он мирится также с

известного рода зависимостью и стушевыванием; более того, он боится быть

настигнутым молнией, его страшит незащищенность слишком обособленного и

броского дерева, на котором всякая непогода срывает свои причуды, а всякая
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   16

Похожие:

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Несвоевременные размышления 'Шопенгауэр как...
Несвоевременные размышления. Первоначальный замысел Ницше охватывает двадцать тем или, точнее, двадцать вариаций на единую культуркритическую...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФ. Ницше Антихрист. Проклятие христианству
Произведение публикуется по изданию: Фридрих Ницше, сочинения в 2-х томах, том 2, издательство «Мысль», Москва 1990. Перевод — В....

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм Ницше
Непосредственным толчком к написанию книги послужили два доклада, прочитанные Ницше в Базельском музеуме соответственно 18 января...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Давид Штраус, исповедник и писатель"

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше Так говорил Заратустра
«Сочинения в 2 т. Т. 2 / Пер с нем.; Сост., ред и авт примеч. К. А. Свасьян»: Мысль; Москва; 1990

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconДвижение никогда не лжёт. (Марта Грэхем, цитируя своего отца )
Мы должны считать потерянным каждый день, в который мы не танцевали хотя бы раз. (Фридрих Ницше)

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Человеческое, слишком человеческое
Э. Шмейцнера в Хемнице. Книга произвела впечатление взорвавшейся бомбы, особенно в вагнеровских кругах; налицо был самый бесцеремонный...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше. Странник и его тень
Если не знаешь, что ответить, то говори хоть что-нибудь. Под этим скромным условием, я всегда говорю с каждым. При слишком длинной...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconОшо заратустра: Танцующий Бог
Странный треугольник: Ошо, Заратустра и Фридрих Ницше! И не только странный, но еще и таинственный многие из нас чувствовали так...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconНицше Российская Академия Наук сайт журнала «Вопросы философии»
«Воли к власти» в конце концов вылился в появление «Антихриста», – в то время как вторая, искусственная, берущая свое «таинственное»...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов