Фридрих Ницше. К генеалогии морали




НазваниеФридрих Ницше. К генеалогии морали
страница16/16
Дата публикации23.08.2013
Размер2.08 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > История > Документы
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

постановить: "и у нас есть своя классическая литература, мы не нуждаемся в

греческой" - и при этом гордо кивали на книги преданий, апостольские

послания и апологетические трактатишки, примерно так же, как нынче

английская "армия спасения" сродственной литературой борется с Шекспиром и

прочими "язычниками". Я не люблю "Нового Завета", читатель угадал уже это;

меня почти тревожит, что я до такой степени одинок со своим вкусом

относительно этого столь оцененного и переоцененного сочинения (вкус двух

тысячелетий против меня): но что поделаешь! "Здесь я стою, я не могу иначе"

- у меня есть мужество держаться своего дурного вкуса. Ветхий Завет - вот

это да: нужно отдать должное Ветхому Завету! В нем нахожу я великих людей,

героический ландшафт и нечто наиредчайшее на земле: несравнимую наивность

сильного сердца; больше того, я нахожу здесь народ. В Новом, напротив,

сплошь и рядом возня мелких сект, сплошь и рядом рококо души, сплошь и рядом

завитушки, закоулки, диковинки, сплошь и рядом воздух тайных собраний; я

чуть было не забыл сказать о случайном налете буколической слащавости,

характерной для эпохи (и для римской провинции), и не столько иудейской,

сколько эллинистической. Смирение и важничанье, вплотную прилегающие друг к

другу; почти оглушающая болтливость чувства; страстность и никакой страсти;

мучительная жестикуляция; тут, очевидно, недостает хорошего воспитания. Ну

допустимо ли поднимать такую шумиху вокруг своих маленьких пороков, как это

делают эти мужевидные благочестивцы! Ни один петух не прокукарекает об этом;

не говоря уже о Боге. В конце концов они взыскуют еще "венца жизни вечной",

все эти провинциалы; к чему же? чего же ради? - нескромность переходит здесь

все границы. "Бессмертный" Петр - кто бы вынес такого! Им свойственна

гордыня, вызывающая смех: что-то такое в них разжевывает свое наиболее

интимное, свои глупости, печали и никудышные заботы, точно сама сущность

вещей обязана была печься об этом; что-то такое в них не устает впутывать и

самого Бога в мелкие дрязги, в коих они торчат по горло. А это постоянное

запанибрата самого дурного вкуса с Богом! Эта еврейская, не только

еврейская, назойливость, гораздая лапать Бога и брать его глоткой!.. Есть на

востоке Азии маленькие презренные "языческие народы", у которых эти первые

христиане могли бы научиться кое-чему существенному, самой малости такта в

благоговении; они не позволяют себе, как свидетельствуют христианские

миссионеры, вообще ни капли имени Бога своего. Я нахожу это достаточно

деликатным; наверняка это слишком деликатно не только для "первых" христиан:

чтобы ощутить контраст, стоило бы вспомнить, скажем, о Лютере, этом

"красноречивейшем" и начисто лишенном скромности мужике, какого только имела

Германия, и о лютеровской тональности, которая больше всего была ему по

вкусу как раз в его беседах с Богом. Сопротивление Лютера святым-посредникам

церкви (в особенности "чертовой свинье папе") было в подоплеке, что и

говорить, сопротивлением мужлана, раздраженного хорошим этикетом церкви, тем

благоговейным этикетом гиератического вкуса, который впускает в святилище

лишь более посвященных и более молчаливых и запирает его перед мужланами.

Последним именно здесь раз и навсегда возбраняется говорить - но Лютер,

мужик, просто захотел этого иначе, настолько это было ему недостаточно

по-немецки: он захотел прежде всего говорить прямо, говорить самому,

говорить "беспеременно" со своим Богом... Что ж, он и сделал это. -

Аскетический идеал - можно, пожалуй, догадаться об этом - никогда и нигде не

был школой хорошего вкуса, тем паче хороших манер - он был в лучшем случае

школой гиератических манер, что значит: в нем самом на корню есть нечто

смертельно враждебное всем хорошим манерам - недостаток меры, неприязнь к

мере, он и есть сам "non plus ultra".

23

Аскетический идеал испортил не только здоровье и вкус, он испортил еще

нечто третье, четвертое, пятое, шестое - я поостерегся бы сказать, что

именно (да и когда бы я подошел к концу!). Не то, что натворил этот идеал,

приходится мне освещать здесь; напротив, только то, что он означает, чему

дает быть разгаданным, что таит за собою, под собою, в себе, для чего

является предварительным, смутным, отягченным вопросительными знаками и

недоразумениями выражением. И лишь на фоне этой цели я не счел возможным

избавить своих читателей от чудовищной картины его воздействий, в том числе

и роковых воздействий: дабы подготовить их к последней и наиболее ужасающей

перспективе, в которой предстает мне вопрос о значении названного идеала.

Что же означает само могущество этого идеала, чудовищность его могущества?

отчего был ему предоставлен столь колоссальный полигон? отчего он не

наткнулся на достойное сопротивление? Аскетический идеал выражает некую

волю: где та соперничающая воля, в которой выразился бы соперничающий идеал?

Аскетическому идеалу присуща некая цель - достаточно общая, чтобы в

сравнении с нею мелкими и узкими выглядели все прочие интересы человеческого

существования; он беспощадно налегает на времена, народы, людей, подчиняя их

этой единой цели, он не допускает никакого другого толкования, никакой

другой цели, он бракует, отрицает, утверждает, подтверждает исключительно в

смысле своей интерпретации ( - а была ли когда-нибудь более тщательно

додуманная до конца система интерпретации?); он не повинуется никакой

власти, он верит, напротив, в свое преимущество над всякой властью, в свою

безусловную ранговую дистанцию относительно всякой власти - он верит в то,

что нет на земле такой власти, которая бы не из него стяжала смысл, право на

существование, ценность, будучи орудием его труда, путем и средством к его

цели, к единой цели... Где противоупор к этой замкнутой системе воли, цели и

интерпретации? Отчего отсутствует противоупор?.. Где другая "единая цель"?..

Но мне говорят, что она не отсутствует, что она не только билась долгим и

счастливым боем с этим идеалом, но и превозмогла уже его во всем

существенном: наша современная наука в целом служит-де тому ручательством -

эта современная наука, которая, будучи доподлинной философией

действительности, верит, очевидно, только в себя самое, обладает, очевидно,

мужеством держаться самой себя, волей быть собою и довольно недурно

обходилась до сих пор без Бога, потусторонности и отрицательных

добродетелей. Меня, впрочем, нисколько не смущает подобный шум и

агитаторская болтовня: эти трубачи действительности - плохие музыканты;

голоса их достаточно внятно раздаются не из глубины; вовсе не бездна научной

совести вещает из них - ибо научная совесть нынче и есть бездна, - слово

"наука" в глотках таких трубачей оборачивается просто блудом,

надругательством, бесстыдством. Истина как раз противоположна тому, что

утверждается здесь: наука нынче начисто лишена какой-либо веры в себя, не

говоря уже об идеале над собой, - и где она есть все еще страсть, любовь,

пыл, страдание, там она выступает не антиподом аскетического идеала, а,

напротив, новейшей и преимущественнейшей формой его. Вам это режет слух?.. И

среди нынешних ученых водится ведь немало бравого и скромного рабочего люда,

которым люб их маленький уголок и которые именно оттого, что он люб им,

временами чуть нескромно повышают голос, требуя, чтобы нынче все непременно

были довольны, а тем паче в науке - там-де целый непочатый край полезной

работы. Я не перечу; меньше всего хотелось бы мне разохотить этих честных

тружеников от их ремесла: ибо я радуюсь их работе. Но тем, что в науке нынче

ведется строгая работа и не перевелись довольные труженики, вовсе еще не

доказано, что наука в целом обладает нынче целью, волей, идеалом, страстью

великой веры. Действительно, как было сказано, противоположное: где она не

предстает новейшею формою проявления аскетического идеала - дело идет здесь

о крайне редкостных, преимущественных, отборных случаях, едва ли смогших бы

спровоцировать перегиб в общем суждении, - там наука оказывается нынче неким

пристанищем для всякого рода унылости, безверия, гложущих червей, despectio

sui, нечистой совести - там она само беспокойство отсутствия идеалов,

страдание от дефицита великой любви, неудовлетворенность недобровольной

воздержанностью. О, чего только не скрывает нынче наука! сколько всего

должна она, по крайней мере, скрывать! Трудолюбие наших лучших ученых, их

обморочное прилежание, их денно и нощно коптящая голова, само их ремесленное

мастерство - сколь часто смысл всего этого сводится к тому, чтобы намеренно

пропустить сквозь пальцы нечто! Наука как средство самоусыпления: знакомо ли

вам это?.. Порою можно - каждому, кто общается с учеными, приходится это

испытывать - зашибить их безобидным словом до мозга костей; можно озлобить

против себя своих ученых друзей в момент, когда полагаешь почтить их; просто

выводишь их из себя оттого лишь, что был достаточно груб, чтобы угадать, с

кем, собственно, имеешь дело - со страждущими, которые не желают сами себе

признаться в том, кто они такие, с усыпленными и обморочными, которые боятся

лишь одного: как бы не прийти в сознание...

24

- А теперь всмотритесь-ка в те более редкостные случаи, о которых я

говорил, - в последних идеалистов, доживающих нынче свой век среди философов

и ученых: может, в них-то и явлены искомые противники аскетического идеала,

его контр-идеалисты? Они и в самом деле мнят себя таковыми, эти "неверующие"

(ибо всем им без исключения свойственно неверие); казалось бы, в том именно

и состоит последний сколок их веры, чтобы быть противниками этого идеала,

настолько серьезными предстают они в этом пункте, настолько страстными

становятся именно тут их слова, их жесты, - следует ли уже отсюда истинность

того, во что они верят?.. Мы, "познающие", в конце концов проникаемся

недоверием ко всякого рода верующим; наше недоверие выучило нас постепенно

делать выводы, обратные тем, которые делались прежде: именно, всюду, где

сила веры чересчур выпирает на передний план, заключать к известной слабости

аргументов, к неправдоподобности самого предмета веры. Мы также не отрицаем,

что вера "делает блаженным": оттого-то мы и отрицаем, что вера доказывает

что-либо, - сильная вера, делающая блаженным, возбуждает подозрение к тому,

во что она верит; она не обосновывает "истину", она обосновывает некоторое

правдоподобие - иллюзии. Как же обстоит дело в этом вот случае? - Эти

нынешние отрицатели и непричастники, эти безуклончивые ревнители только и

только интеллектуальной опрятности, эти черствые, строгие, воздержанные,

героические умы, составляющие честь нашей эпохи, все эти водянистого цвета

атеисты, антихристы, имморалисты, нигилисты, эти скептики, эфектики,

чахоточники духа (чахоточны в каком-то смысле все они без исключения), эти

последние идеалисты познания, в которых только и обитает нынче воплощенная

интеллектуальная совесть, - они и впрямь мнят себя как нельзя отторгнутыми

от аскетического идеала, эти "свободные, весьма свободные умы"; и все же да

разглашу я им тайну, которую сами они не в силах заприметить - настолько

впритык стоят они к самим себе: этот идеал как раз и является одновременно и

их идеалом, сами они и представляют его нынче, и, возможно, никто больше,

сами они и предстают одухотвореннейшим его вырождением, наиболее пробивным

отрядом его воителей и лазутчиков, его коварнейшей, чувствительнейшей,

неуловимейшей формой обольщения - если я в чем-то являюсь разгадчиком

загадок, то я хочу быть им в этом туре!.. Они еще далеко не свободные умы:

ибо они верят еще в истину... Когда христианские крестоносцы на Востоке

натолкнулись на непобедимый орден ассассинов, орден свободных умов par

excellence, чьи низшие чины жили в послушании, равного которому не достигал

ни один монашеский орден, они каким-то окольным путем получили намек и на

тот символ и памятное слово, которое было сохранено только за высшими

чинами, как их secretum: "Ничего истинного, все позволено"... Ну так вот,

это была свобода духа, этим была отменена даже вера в истину... Сподобилось

ли уже когда-нибудь какому-либо европейскому, христианскому вольнодумцу

затеряться в этом пассаже и его лабиринтных последствиях? знаком ли ему по

опыту минотавр этой пещеры?.. Сомневаюсь, больше того, знаю, что все обстоит

иначе - этим безуклончивым ревнителям одного, этим так называемым "свободным

умам" ничто не чуждо в такой степени, как свобода и раскованность в

упомянутом смысле; ни в каком отношении они не связаны крепче: их крепость и

безуклончивость, как ни у кого другого, покоится именно на вере в истину.

Все это я знаю, должно быть, со слишком близкого расстояния: эту

достопочтенную философскую воздержанность, к каковой обязывает такая вера,

этот стоицизм интеллекта, который напоследок столь же строго возбраняет себе

говорить Нет, как и говорить Да, эту волю к топтанию на месте перед всем

фактическим, перед factum brutum, этот фатализм "petits faits" (ce petit

faitalisme, как я его называю), в котором французская наука тщится снискать

себе нынче своего рода моральное преимущество перед немецкой, это отречение

от интерпретации вообще (от насилия, подтасовок, сокращений, пропусков,

набивания чучел, измышлении, подделок и что бы еще ни принадлежало к

сущности всяческого интерпретирования) - все это, по большому счету, с таким

же успехом выражает аскетизм добродетели, как и любого рода отрицание

чувственности (здесь, в сущности, дан один лишь модус такого отрицания). Но

то, что принуждает к нему, та безуклончивая воля к истине, и есть собственно

вера в аскетический идеал, хотя бы и под видом своего бессознательного

императива, не следует питать на сей счет никаких иллюзий, - вера в

метафизическую ценность, самоценность истины, как она единственно

засвидетельствована и удостоверена этим идеалом (им держится она и с ним

падает). Строго рассуждая, не существует никакой "беспредпосылочной" науки,

самая мысль о таковой представляется немыслимой, паралогичной: нужно всегда

заведомо иметь в наличии некую философию, некую "веру", дабы предначертать

из нее науке направление, смысл, границу, метод, право на существование.

(Кто толкует это в обратном смысле, кому, скажем, взбредет в голову

поставить философию "на строго научную почву", тому придется сперва

поставить на голову не только философию, но и саму истину: досаднейшее

нарушение норм приличия по отношению к двум столь респектабельным дамам!)

Да, никакого сомнения, - и сим я предоставляю слово моей "Веселой науке",

ср. ее пятую книгу (II 208) [I 664 cл.] - "правдивый человек, в том отважном

и последнем смысле слова, каким предполагает его вера в науку, утверждает

тем самым некий иной мир, нежели мир жизни, природы и истории; и коль скоро

он утверждает этот "иной мир", как? не должен ли он тем самым отрицать его

антипод, этот мир - наш мир?.. Наша вера в науку покоится все еще на

метафизической вере - и даже мы, познающие нынче, мы, безбожники и

антиметафизики, берем наш огонь все еще из того пожара, который разожгла

тысячелетняя вера, та христианская вера, которая была также верою Платона, -

вера в то, что Бог есть истина, что истина божественна... А что, если именно

это становится все более и более сомнительным, если ничто уже не оказывается

божественным, разве что заблуждением, слепотою, ложью, - если сам Бог

оказывается продолжительнейшей нашей ложью?" - На этом месте впору

остановиться и погрузиться в размышления. Сама наука нуждается отныне в

оправдании (чем вовсе еще не сказано, что таковое для нее имеется).

Взгляните в этой связи на древнейшие и новейшие философии: всем им недостает

сознания того, в какой мере сама воля к истине нуждается еще в оправдании;

пробел этот очевиден в каждой философии - отчего он? Оттого, что над всей

философией господствовал до сих пор аскетический идеал; оттого, что истина

полагалась как сущее, как Бог, как сама верховная инстанция: оттого, что

истина и не смела быть проблемой. Понимают ли это "не смела"? - С того

самого мгновения, когда отрицается вера в Бога аскетического идеала,

наличной оказывается и некая новая проблема: проблема ценности истины. -

Воля к истине нуждается в критике - определим этим нашу собственную задачу,

- ценность истины должна быть однажды экспериментально поставлена под

вопрос... (Кому сказанное покажется слишком кратким, тому позволительно

будет посоветовать перечитать тот отрывок "Веселой науки", который

озаглавлен: "В какой мере и мы еще набожны" (II 206 сл.) [I 663 - 665], а

лучше всего всю пятую книгу названного произведения и еще предисловие к

"Утренней заре".)

25

Нет! Не говорите мне о науке, когда я ищу естественного антагониста

аскетического идеала, когда я спрашиваю: "Где та враждебная воля, в которой

выражается враждебный ему идеал? Науке для этого слишком еще недостает

самостоятельности, она во всех отношениях нуждается в идеале ценности, в

силе творящей ценности, на службе у которой она только и смеет верить в

себя, - сама она никогда не творит ценностей. Ее отношение к аскетическому

идеалу само по себе никак не является еще антагонистическим; скорее, она

представляет даже по существу понукающую силу в процессе его внутреннего

формирования. При более тонкой проверке ее разлад и борьба связаны отнюдь не

с самим идеалом, но лишь с его передовыми укреплениями, экипировкой,

маскарадом, с его периодическим очерствлением, одеревенением, затвердением в

догму - отрицая в нем эксотерическое, она наново высвобождает в нем жизнь.

Оба они, наука и аскетический идеал, стоят-таки на одной почве - я уже давал

понять это, - именно, на почве одинаковой преувеличенной оценки истины

(вернее: на почве одинаковой веры в недевальвируемость, некритикуемость

истины); в этом-то и оказываются они по необходимости союзниками - так что

они, при условии что с ними приходится бороться, могут лишь сообща

подвергаться нападению и стоять под одним общим вопросом. Оценка

аскетического идеала неизбежно влечет за собою и оценку науки: для этого

протрите себе вовремя глаза и навострите уши! (Искусство, говоря наперед,

ибо когда-нибудь я вернусь к этому более обстоятельно, - искусство, в

котором рукополагается сама ложь, а воля к обману поддерживается чистой

совестью, гораздо основательнее противопоставлено аскетическому идеалу,

нежели наука: так инстинктивно чувствовал Платон, этот величайший враг

искусства, какого до сих пор производила Европа. Платон против Гомера: вот и

весь доподлинный антагонизм - там пылкий доброволец "потустороннего",

великий клеветник жизни, тут невольный ее обожатель, золотая природа. Оттого

наемничание художника на службе у аскетического идеала есть верх

художнической коррупции, к сожалению, одной из наиболее распространенных:

ибо нет ничего более охочего до коррупции, чем художник.) Даже с

физиологической точки зрения наука покоится на той же почве, что и

аскетический идеал: некое скудение жизни служит в обоих случаях предпосылкой

- охлажденные аффекты, замедленный темп, диалектика, вытеснившая инстинкт,

лица и жесты, оттиснутые серьезностью (серьезностью, этим безошибочнейшим

признаком нарушенного обмена веществ, растущей борьбы жизненных функций).

Рассмотрите те эпохи в развитии народа, когда на передний план выступает

ученый: это эпохи усталости, часто сумеречные, упадочные - хлещущая отовсюду

сила, уверенность в жизни, уверенность в будущем канули здесь в прошлое.

Перевес касты мандаринов никогда не сулит ничего доброго - равным образом

восхождение демократии, мирных третейских судов вместо войн, равноправия

женщин, религии сострадания и каких бы там еще ни было симптомов ниспадающей

жизни. (Наука, понятая как проблема; что означает наука? - ср. в этой связи

предисловие к "Рождению трагедии".) - Нет! эта "современная наука" -

раскройте лишь глаза на это! - остается покуда лучшей союзницей

аскетического идеала, и как раз оттого, что она есть самая бессознательная,

самая непроизвольная, самая таинственная и самая подземная союзница! Они

играли до сих пор в одну игру, "нищие духом" и научные противники этого

идеала (к слову сказать, как бы их не приняли за противоположность первых,

скажем за богатых духом, - они не таковы, я назвал их чахоточниками духа).

Эти прославленные победы последних: бесспорно, именно победы, - но над чем?

Аскетический идеал ни в малейшей степени не потерпел в них поражения, он был

скорее ими усилен, т. е. выступил в более неуловимом, более духовном, более

коварном обличии, как раз оттого, что выстроенные им себе крепостные стены и

рвы, представлявшие его в более грубом виде, всякий раз беспощадно сносились

и менялись со стороны науки. Думают ли в самом деле, что крах, скажем,

теологической астрономии ознаменовал крах этого идеала?.. Стал ли человек

менее нуждаться в потустороннем решении загадки своего существования оттого,

что существование это с тех пор получило более взбалмошный, прогульный,

необязательный вид в зримом распорядке вещей? Разве не в безудержном

прогрессе пребывает со времен Коперника именно самоумаление человека, его

воля к самоумалению? Ах, вера в его достоинство, уникальность, незаменимость

в ранговой очередности существ канула в небытие - он стал животным, животным

без всяких иносказаний, скидок, оговорок, он, бывший в прежней своей вере

почти что Богом ("чадом Божьим", "Богочеловеком")... Со времен Коперника

человек очутился как бы на наклонной плоскости - теперь он все быстрее

скатывается с центра - куда? в Ничто? в "сверлящее ощущение своего

ничтожества"?.. Что ж! это и было бы как раз прямым путем - в старый

идеал?.. Всякая наука (а не только одна астрономия, об унизительном и

оскорбительном воздействии которой обронил примечательное признание Кант:

"она уничтожает мою важность"...), всякая наука, естественная, как и

неестественная - так называю я самокритику познания, - тщится нынче

разубедить человека в прежнем его уважении к самому себе, как если бы это

последнее было не чем иным, как причудливым зазнайством; можно было бы

сказать даже, что она изводит всю свою гордость, всю суровость своей

стоической атараксии на то, чтобы поддержать в человеке это с таким трудом

добытое самопрезрение в качестве его последнего, серьезнейшего права на

уважение перед самим собой (фактически вполне резонно: ибо тот, кто

презирает, все еще "не разучился уважению"...). Значит ли это, собственно,

противодействовать аскетическому идеалу? Неужели еще серьезно считают (как

это некоторое время воображали себе теологи), что, скажем, кантовская победа

над теологической догматикой понятий ("Бог", "душа", "свобода",

"бессмертие") сокрушила этот идеал? - причем нам покуда нет дела до того,

было ли в намерениях самого Канта вообще нечто подобное. Несомненно, что со

времени Канта козыри снова оказались в руках у трансценденталистов всякого

пошиба - они эмансипировались от теологов: какое счастье! - он подмигнул им

на ту лазейку, через которую они смеют впредь на собственный страх и риск и

с изысканнейшими научными манерами следовать "велениям своего сердца".

Равным образом: кто бы смог упрекнуть нынче агностиков, когда они, будучи

почитателями Неведомого и Таинственного как такового, поклоняются нынче как

Богу самому вопросительному знаку? (Ксавье Дудан говорит где-то о ravages,

которые причинила "l'habitude d'admirer l'inintelligible au lieu de rester

tout simplement dans l'inconnu"; он считает, что древние обошлись без

этого.) При условии, что все, что "познает" человек, не удовлетворяет его

желаниям, напротив, противоречит им и приводит его в трепет, какая

божественная увертка - быть вправе искать вину за это не в "желании", а в

"познании"!.. "Нет никакого познания; следовательно, - есть какой-то Бог":

что за новая elegantia syllogismi! что за триумф аскетического идеала! -

26

- Или вся нынешняя историография нет-нет да и приняла более

жизнеуверенную, более идеалоуверенную позу? Ее благороднейшая претензия

сводится нынче к тому, чтобы быть зеркалом; она отклоняет всяческую

телеологию; она не желает больше ничего "доказывать"; ей претит разыгрывать

судейскую роль, и в этом сказывается ее хороший вкус - она столь же мало

утверждает, как и отрицает, она констатирует, она "описывает"... Все это в

высокой степени аскетично; но в то же время и в еще более высокой степени

нигилистично, пусть не обманываются на сей счет! Видишь скорбный, суровый,

но полный решимости взгляд - глаз, который приглядывается, как

приглядывается одинокий полярник (должно быть, для того, чтобы не

вглядываться? чтобы не оглядываться?..). Здесь снег, здесь онемела жизнь;

последние вороны, слышимые здесь, называются: "К чему?", "Напрасно!",

"Nada!" - здесь ничего больше не преуспевает и не растет, разве что

петербургская метаполитика и толстовское "сострадание". Что же касается

другого рода историков, должно быть, еще "более современного" рода,

сластолюбивого, похотливого, делающего глазки как жизни, так и аскетическому

идеалу, рода, пользующегося словом "артист", точно перчаткой, и целиком

заарендовавшего себе нынче похвалу контемпляции, - о, после этих сладких

остроумцев испытаешь еще не ту жажду по аскетам и зимним ландшафтам! Нет!

черт бы побрал эту "созерцательную" братию! Насколько охотнее готов я еще

бродить с теми историческими нигилистами в самом мрачном, сером, промозглом

тумане! - да, я не остановлюсь даже перед тем - допустив, что мне пришлось

бы делать выбор, - чтобы уделить внимание какой-нибудь вполне

неисторической, противоисторической голове (тому же, скажем, Дюрингу, чьими

звучными речами упивается в нынешней Германии покуда еще пугливая, еще не

расколовшаяся специя "прекрасных душ", species anarchistica в рамках

образованного пролетариата). Во сто крат хуже "созерцательные"; я не знаю

ничего, что действовало бы более тошнотворно, чем такое "объективное"

кресло, такой благоухающий сластена, потирающий руки перед историей,

полупоп, полусатир, parfum Ренан, который уже одним высоким фальцетом своего

одобрения предает огласке, чего у него не хватает, где у него не хватает,

где в этом случае воспользовалась Парка - ах! слишком хирургически - своими

жестокими ножницами! Это раздражает мой вкус, также и мое терпение - пусть

при подобных зрелищах сохраняет свое терпение тот, кому нечего здесь терять,

- меня такое зрелище приводит в ярость, такие "зрители" озлобляют меня

против "спектакля", больше, чем спектакля (самой истории, вы понимаете

меня); вдруг откуда ни возьмись на меня нападают при этом анакреонтические

причуды. Эта природа, давшая быку рог, дала льву [пасть с острыми клыками];

зачем дала мне природа ногу?.. Чтобы топтать, клянусь святым Анакреоном! а

не только бежать прочь; чтобы обеими ногами топтать трухлявые кресла,

трусливую созерцательность, похотливое евнушество перед историей,

флиртование с аскетическими идеалами, рядящееся в тогу справедливости

тартюфство импотенции! Все мое почтение аскетическому идеалу, поскольку он

честен! коль скоро он верит в самого себя и не валяет с нами дурака! Но не

люблю я всех этих кокетливых клопов, коих честолюбие не утоляется до тех

пор, покуда от них не разит бесконечностью, покуда наконец и от

бесконечности не разит клопами; не люблю я гробов повапленных, разыгрывающих

комедию жизни; не люблю усталых и использованных, которые упаковывают себя в

мудрость и смотрят на все "объективно"; не люблю разодетых под героев

агитаторов, которые напяливают шапку-невидимку идеала на соломенные жгуты

своих голов; не люблю честолюбивых художников, желающих выдать себя за

аскетов и жрецов и представляющих собою, по сути, лишь трагических

гансвурстов; не люблю и этих новейших спекулянтов идеализма, антисемитов,

которые нынче закатывают глаза на христианско-арийско-обывательский лад и

пытаются путем нестерпимо наглого злоупотребления дешевейшим агитационным

средством, моральной позой, возбудить все элементы рогатого скота в народе (

- что в нынешней Германии пользуется немалым спросом всякого рода умничающее

мошенничество, это связано с непререкаемым и уже осязаемым запустением

немецкого духа, причину коего я ищу в питании, состоящем сплошь из газет,

политики, пива и вагнеровской музыки, включая сюда и предпосылку этой диеты:

во-первых, национальное ущемление и тщеславие, энергичный, но узкий принцип:

"Deutschland, Deutschland uber alles", во-вторых же, paralysis agitans

"современных идей"). Европа нынче горазда в изобретении прежде всего

возбуждающих средств; ни в чем, должно быть, не нуждается она больше, чем в

stimulantia и в спиртном: отсюда и чудовищная подделка идеалов, этих

неразбавленных спиртных напитков духа, отсюда же и противный, провонявшийся,

изолганный, псевдоалкогольный воздух повсюду. Мне хотелось бы знать, сколько

судовых грузов кустарного идеализма, театрально-героического реквизита и

громыхающей жести высокопарных слов, сколько тонн засахаренного спиртного

сочувствия (торговая фирма: la religion de la souffrance), сколько ножных

протезов "благородного негодования" в подмогу умственно плоскостопным,

сколько комедиантов христианско-морального идеала понадобилось бы

экспортировать нынче из Европы, чтобы проветрить ее от этого зловония...

Ясное дело, в перспективе этого перепроизводства открывается возможность

новой торговли; ясное дело, с маленькими идолами идеала и соответствующим

ассортиментом "идеалистов" можно преуспеть в новом "гешефте" - не пропустите

мимо ушей этот посаженный на кол намек! У кого хватит духу на это? - в наших

руках "идеализировать" всю землю!.. Но что я говорю о духе: здесь необходимо

лишь одно - именно рука, не знающая промаха, слишком не знающая промаха

рука...

27

- Довольно! Довольно! Оставим эти курьезы и хитросплетения новейшего

духа, достойные равно и смеха, и сетований: как раз наша проблема может

обойтись без них, проблема значения аскетического идеала - какое ей дело до

вчерашнего и сегодняшнего дня! Эти темы с большей основательностью и

строгостью будут рассмотрены мною в другой связи (под заглавием: "К истории

европейского нигилизма"; я отсылаю с этой целью к подготавливаемому мною

труду: Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей). Здесь же дело идет

лишь о том, чтобы указать на следующее: и в высших сферах духовности у

аскетического идеала есть все еще только одна разновидность действительных

врагов и вредителей - комедианты этого идеала - ибо они пробуждают

недоверие. Во всем же остальном, где нынче явственна строгая, властная и

лишенная всякого жульничества работа духа, ему нет никакого дела до идеала -

популярное выражение для этого поста есть "атеизм": за вычетом его воли к

истине. Но эта воля, этот остаток идеала и есть, если угодно поверить мне,

все тот же самый идеал в наиболее строгой, наиболее духовной его

формулировке, насквозь эсотерический, лишенный всяких показух, стало быть,

не столько его осадок, сколько его сердцевина. Безусловный порядочный атеизм

( - а только его воздухом и дышим мы, более духовные люди этой эпохи) не

пребывает поэтому в противоречии с этим идеалом, как могло бы показаться;

скорее, он представляет собою лишь одну из последних фаз его развития, одну

из заключительных форм его во внутренней логике становления - он есть

импозантная катастрофа двухтысячелетней муштры к истине, которая под конец

возбраняет себе ложь в вере в Бога. (Тот же ход развития в Индии, совершенно

независимый и оттого кое-что доказывающий; тот же идеал, примыкающий к

одинаковому выводу; решающий пункт достигнут за пять столетий до

европейского летосчисления Буддою, точнее: уже философией санкхья,

популяризированной впоследствии и превращенной в религию Буддой.) Что, если

спрашивать со всей строгостью, одержало по сути победу над христианским

Богом? Ответ представлен в моей "Веселой науке" (II 227 сл.) [I 681]: "Сама

христианская мораль, все с большей строгостью принимаемое понятие

правдивости, утонченность исповедников христианской совести, переведенная и

сублимированная в научную совесть, в интеллектуальную чистоплотность любой

ценой. Рассматривать природу, как если бы она была доказательством Божьего

блага и попечения; интерпретировать историю к чести божественного разума как

вечное свидетельство нравственного миропорядка и нравственных конечных

целей; толковать собственные переживания, как их достаточно долгое время

толковали набожные люди, словно бы всякое стечение обстоятельств, всякий

намек, все было измышлено и послано ради спасения души - со всем этим отныне

покончено, против этого восстала совесть, это кажется всякой более

утонченной совести неприличным, бесчестным, ложью, феминизмом, слабостью,

трусостью - с этой строгостью, и с чем бы еще ни было, мы - добрые европейцы

и наследники продолжительнейшего и отважнейшего самопреодоления Европы"...

Все великие вещи гибнут сами по себе, через некий акт самоупразднения: так

требует этого закон жизни, закон необходимого "самопреодоления", присущий

самой сущности жизни, - клич "patere legem, quam ipse tulisti" в конце

концов обращается всегда и на самого законодателя. Так именно и погибло

христианство в качестве догмы - от собственной своей морали; так именно

должно теперь погибнуть и христианство в качестве морали - мы стоим на

пороге этого события. Цепь выводов, сделанных христианской правдивостью,

упирается напоследок в ее сильнейший вывод, в ее вывод против самой себя: но

это случится, когда она поставит вопрос: "что означает всякая воля к

истине?"... И здесь я вновь касаюсь моей проблемы, нашей проблемы, мои

неведомые друзья ( - ибо я не знаю покуда ни одного друга): в чем был бы

смысл всего нашего существования, как не в том, чтобы эта воля к истине

осознала себя в нас как проблему?.. В этом вот самоосознании воли к истине

таится отныне - без всякого сомнения - погибель морали: великая драма в ста

актах, зарезервированная на ближайшие два века Европы, ужаснейшая,

сомнительнейшая и, возможно, наиболее чреватая надеждами из всех драм...

28

Если закрыть глаза на аскетический идеал, то человек, животное человек

не имело до сих пор никакого смысла. Его существование на земле было лишено

цели; "к чему вообще человек?" - представало вопросом, на который нет

ответа; для человека и земли недоставало воли; за каждой великой

человеческой судьбой отзывалось рефреном еще более великое: "Напрасно!"

Именно это и означает аскетический идеал: отсутствие чего-то, некий

чудовищный пробел, обстающий человека, - оправдать, объяснить, утвердить

самого себя было выше его сил, он страдал проблемой своего же смысла. Он и

вообще страдал, будучи по самой сути своей болезненным животным: но не само

страдание было его проблемой, а отсутствие ответа на вопиющий вопрос: "к

чему страдать?" Человек, наиболее отважное и наиболее выносливое животное,

не отрицает страдания как такового; он желает его, он даже взыскует его, при

условии что ему указуют на какой-либо смысл его, какое-либо ради страдания.

Бессмысленность страдания, а не страдание, - вот что было проклятием,

тяготевшим до сих пор над человечеством, - и аскетический идеал придал ему

некий смысл. То был доныне единственный смысл; любой случайно подвернувшийся

смысл-таки лучше полнейшей бессмыслицы; аскетический идеал был во всех

отношениях уникальным "faute de mieux" par excellence. В нем было

истолковано страдание; чудовищный вакуум казался заполненным; захлопнулась

дверь перед всяким самоубийственным нигилизмом. Толкование - что и говорить

- влекло за собою новое страдание, более глубокое, более сокровенное, более

ядовитое, более подтачивающее жизнь: всякое страдание подводилось им под

перспективу вины... Но вопреки всему этому - человек был спасен им, он

приобрел смысл, он не был уже листком, гонимым ветром, не был мячом абсурда

и "бессмыслицы", он мог отныне хотеть чего-то - безразлично пока, куда, к

чему, чем именно он хотел: спасена была сама воля. Едва ли можно утаить от

себя, что собственно выражает все это воление, ориентированное аскетическим

идеалом: эта ненависть к человеческому, больше - к животному, еще больше - к

вещественному, это отвращение к чувствам, к самому разуму, страх перед

счастьем и красотой, это стремление избавиться от всякой кажимости,

перемены, становления, смерти, желания, самого стремления - все сказанное

означает, рискнем понять это, волю к Ничто, отвращение к жизни, бунт против

радикальнейших предпосылок жизни, но это есть и остается волей!.. И чтобы

повторить в заключение сказанное мною в начале: человек предпочтет скорее

хотеть Ничто, чем ничего не хотеть...

КОНЕЦ

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Похожие:

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Несвоевременные размышления 'Шопенгауэр как...
Несвоевременные размышления. Первоначальный замысел Ницше охватывает двадцать тем или, точнее, двадцать вариаций на единую культуркритическую...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФ. Ницше Антихрист. Проклятие христианству
Произведение публикуется по изданию: Фридрих Ницше, сочинения в 2-х томах, том 2, издательство «Мысль», Москва 1990. Перевод — В....

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм Ницше
Непосредственным толчком к написанию книги послужили два доклада, прочитанные Ницше в Базельском музеуме соответственно 18 января...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Давид Штраус, исповедник и писатель"

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше Так говорил Заратустра
«Сочинения в 2 т. Т. 2 / Пер с нем.; Сост., ред и авт примеч. К. А. Свасьян»: Мысль; Москва; 1990

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconДвижение никогда не лжёт. (Марта Грэхем, цитируя своего отца )
Мы должны считать потерянным каждый день, в который мы не танцевали хотя бы раз. (Фридрих Ницше)

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Человеческое, слишком человеческое
Э. Шмейцнера в Хемнице. Книга произвела впечатление взорвавшейся бомбы, особенно в вагнеровских кругах; налицо был самый бесцеремонный...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше. Странник и его тень
Если не знаешь, что ответить, то говори хоть что-нибудь. Под этим скромным условием, я всегда говорю с каждым. При слишком длинной...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconОшо заратустра: Танцующий Бог
Странный треугольник: Ошо, Заратустра и Фридрих Ницше! И не только странный, но еще и таинственный многие из нас чувствовали так...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconНицше Российская Академия Наук сайт журнала «Вопросы философии»
«Воли к власти» в конце концов вылился в появление «Антихриста», – в то время как вторая, искусственная, берущая свое «таинственное»...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов