Фридрих Ницше. К генеалогии морали




НазваниеФридрих Ницше. К генеалогии морали
страница6/16
Дата публикации23.08.2013
Размер2.08 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

или даже свою жизнь (или, при определенных религиозных предпосылках, даже

свое блаженство, спасение души, вплоть до могильного покоя: так в Египте,

где труп должника не находил и в могиле покоя от заимодавца, - конечно,

именно у египтян покой этот что-нибудь да значил). Но главным образом

заимодавец мог подвергать тело должника всем разновидностям глумлений и

пыток, скажем срезать с него столько, сколько на глаз соответствовало

величине долга, - с этой точки зрения в ранние времена повсюду существовали

разработанные, кое в чем до ужасающих деталей, и имеющие правовую силу

расценки отдельных членов и частей тела. Я считаю это уже прогрессом,

доказательством более свободного, более щедрого на руку, более римского

правосознания, когда законодательство двенадцати таблиц установило, что

безразлично, как много или как мало вырежут в подобном случае заимодавцы:

"si plus minusve secuerunt, ne fraude esto". Уясним себе логику всей этой

формы погашения: она достаточно необычна. Эквивалентность устанавливается

таким образом, что вместо выгоды, непосредственно возмещающей убыток (стало

быть, вместо погашения долга деньгами, землей, имуществом какого-либо рода),

заимодавцу предоставляется в порядке обратной выплаты и компенсации

некоторого рода удовольствие - удовольствие от права безнаказанно проявлять

свою власть над бессильным, сладострастие "de faire le mal pour le plaisir

de le faire", наслаждение в насилии: наслаждение, ценимое тем выше, чем ниже

и невзрачнее место, занимаемое заимодавцем в обществе, и с легкостью смогшее

бы показаться ему лакомым куском, даже предвкушением более высокого

положения. Посредством "наказания", налагаемого на должника, заимодавец

причащается к праву господ: в конце концов и он приходит к окрыляющему

чувству дозволенности глумления и надругательства над каким-либо существом,

как "подчиненным", - или по крайней мере, в случае если дисциплинарная

власть, приведение приговора в действие перешло уже к "начальству", -

лицезрения, как глумятся над должником и как его истязают. Компенсация,

таким образом, состоит в ордере и праве на жестокость.

6

В этой сфере, стало быть, в долговом праве, таится рассадник мира

моральных понятий "вина", "совесть", "долг", "священность долга" - корни

его, как и корни всего великого на земле, изобильно и долгое время орошались

кровью. И не следовало ли бы добавить, что мир этот, в сущности, никогда уже

не терял в полной мере запаха крови и пыток? (даже у старого Канта: от

категорического императива разит жестокостью...) Здесь впервые сцепились

жутким образом и, пожалуй, намертво крючки идей "вина" и "страдание".

Спрашивая еще раз: в какой мере страдание может быть погашением "долгов"? В

той мере, в какой причинение страдания доставляло высочайшее удовольствие, в

какой потерпевший выменивал свой убыток, в том числе и дискомфорт в связи с

убытком, на чрезвычайное контрнаслаждение: причинять страдание - настоящий

праздник, нечто, как было сказано, тем выше взлетавшее в цене, чем больше

противоречило оно рангу и общественному положению заимодавца. Это сказано в

порядке предположения: ибо трудно вглядываться в корни подобных подземных

вещей, не говоря уже о мучительности этого; и тот, кто грубо подбрасывает

сюда понятие "мести", тот, скорее, туманит и мутит свой взгляд, нежели

проясняет его ( - ведь и сама месть восходит к той же проблеме: "как может

причинение страдания служить удовлетворением?"). Мне кажется, что

деликатность, больше того, тартюфство ручных домашних зверей (я хочу

сказать, современных людей, я хочу сказать, нас) противится тому, чтобы в

полную мощь представить себе, до какой степени жестокость составляла великую

праздничную радость древнейшего человечества, примешиваясь, как ингредиент,

почти к каждому его веселью; сколь наивной, с другой стороны, сколь невинной

предстает его потребность в жестокости, сколь существенно то, что именно

"бескорыстная злость" (или, говоря со Спинозой, sympathia malevolens)

оценивается им как нормальное свойство человека, - стало быть, как нечто,

чему совесть от всего сердца говорит Да! Для более проницательного взора,

пожалуй, еще и сейчас было бы что заприметить в этой древнейшей и

глубиннейшей праздничной радости человека; в "По ту сторону добра и зла", а

раньше уже в "Утренней заре" я осторожным касанием указал на возрастающее

одухотворение и "обожествление" жестокости, которое пронизывает всю историю

высшей культуры (и, в некотором значительном смысле, даже составляет ее). Во

всяком случае, еще не в столь отдаленные времена нельзя было и представить

себе монаршьих свадеб и народных празднеств большого стиля без казней, пыток

или какого-то аутодафе, равным образом нельзя было и вообразить себе

знатного дома без существ, на которых могли без малейших колебаний срывать

свою злобу и пробовать свои жестокие шутки (достаточно, к слову, вспомнить

Дон-Кихота при дворе герцогини: мы перечитываем сегодня Дон-Кихота с горьким

привкусом на языке, почти терзаясь, и мы показались бы в этом отношении

весьма странными, весьма смутными его автору и современникам последнего -

они читали его со спокойнейшей совестью, как веселейшую из книг, и чуть не

умирали со смеху над ним). Видеть страдания - приятно, причинять страдания -

еще приятнее: вот суровое правило, но правило старое, могущественное,

человеческое-слишком-человеческое, под которым, впрочем, подписались бы,

должно быть, и обезьяны: ибо говорят, что в измышлении причудливых

жестокостей они уже сполна предвещают человека и как бы "настраивают

инструмент". Никакого празднества без жестокости - так учит древнейшая,

продолжительнейшая история человека, - и даже в наказании так много

праздничного! -

7

- Этими мыслями, говоря между прочим, я вовсе не намерен лить новую

воду на расстроенные и скрипучие мельницы наших пессимистов, перемалывающие

пресыщение жизнью; напротив, должно быть со всей определенностью

засвидетельствовано, что в те времена, когда человечество не стыдилось еще

своей жестокости, жизнь на земле протекала веселее, чем нынче, когда

существуют пессимисты. Небо над человеком мрачнело всегда в зависимости от

того, насколько возрастал стыд человека перед человеком. Усталый

пессимистический взгляд, недоверие к загадке жизни, ледяное Нет отвращения к

жизни - это не суть признаки злейших эпох рода человеческого: скорее, они

распускаются как болотные растения, каковы они и есть, лишь тогда, когда

наличествует болото, к коему они принадлежат, - я разумею болезненную

изнеженность и измораленность, благодаря которым животное "человек" учится

наконец стыдиться всех своих инстинктов. Стремясь попасть в "ангелы" (чтобы

не употребить более грубого слова), человек откормил себе испорченный

желудок и обложенный язык, через которые ему не только опротивели радость и

невинность зверя, но и сама жизнь утратила вкус, - так что временами он

стоит перед самим собой с зажатым носом и, хмурясь, составляет с папой

Иннокентием Третьим каталог своих сквернот ("нечистое зачатие, омерзительное

питание во чреве матери, загрязненность вещества, из коего развивается

человек, мерзкая вонь, выделение мокрот, мочи и кала"). Нынче, когда

страдание должно всегда выпячиваться в ряду аргументов против существования

как наиболее скверный вопросительный знак его, было бы полезно напомнить

себе о тех временах, когда судили обратным образом, так как не хотели

обходиться без причинения страданий и усматривали в нем первоклассное

волшебство, настоящую приманку, совращающую к жизни. Быть может, тогда -

говоря в утешение неженкам - боль не ощущалась столь сильно, как нынче; по

крайней мере, так вправе будет судить врач, лечивший негров (принимая

последних за представителей доисторического человека) в случаях тяжелых

внутренних воспалений, которые доводят почти до отчаяния даже отлично

сложенных европейцев, - негров они не доводят. (Кривая человеческой

восприимчивости к боли, должно быть, в самом деле чрезвычайно и почти

внезапно падает, стоит только иметь за плечами верхние десять тысяч или

десять миллионов сверхразвитой культуры; и лично я не сомневаюсь, что против

одной мучительной ночи одной-единственной истеричной образованной самки

страдания всех животных, вместе взятых, которых до сих пор допрашивали ножом

с целью получения научных ответов, просто не идут в счет.) Быть может,

позволительно даже допустить возможность, что и наслаждению от жестокости

вовсе не обязательно было исчезать полностью: оно лишь нуждалось - поскольку

боль стала нынче ощутимее - в некоторой сублимации и субтилизации; следовало

перевести его как раз на язык воображаемого и душевного, где оно представало

бы в такой сплошной косметике благонадежных наименований, что даже самая

чуткая лицемерная совесть не учуяла бы здесь никакого подвоха ("трагическое

сострадание" есть одно из подобных наименований; "les nostalgies de la

croix" - другое). Что, собственно, возмущает в страдании, так это не само

страдание, но бессмысленность страдания; а между тем ни для христианина,

втолковавшего в страдание целую машинерию таинственного спасения, ни для

наивного человека более старых времен, гораздого толковать себе всякое

страдание с точки зрения соглядатая или мучителя, не существовало вообще

подобного бессмысленного страдания. Дабы сокровенное, необнаруженное,

незасвидетельствованное страдание могло быть устранено из мира и честно

оспорено, были почти вынуждены тогда изобрести богов и промежуточных существ

во всю высь и во всю глубь, короче, нечто такое, что блуждает даже в

сокровенном, видит даже во мраке и охоче до интересного зрелища боли. С

помощью именно таких изобретений и удалось жизни выкинуть всегда удававшийся

ей фортель самооправдания, оправдания своего "зла"; нынче, пожалуй, для

этого понадобились бы другие вспомогательные изобретения (скажем, жизнь как

загадка, жизнь как проблема познания). "Оправдано всякое зло, видом коего

наслаждается некий бог" - так звучала допотопная логика чувства, - и в самом

деле, только ли допотопная? Боги, помысленные как охотники до жестоких

зрелищ, - о, сколь далеко вдается это первобытное представление еще и в нашу

европейскую очеловеченность! можно справиться на сей счет у Кальвина и

Лютера. Достоверно во всяком случае то, что еще греки не ведали более нежной

приправы к счастью своих богов, чем утехи жестокости. Какими же, думаете вы,

глазами взирали у Гомера боги на судьбы людей? Каков был последний, по сути,

смысл троянских войн и схожих трагических ужасов? Нет сомнения: они были

задуманы как своего рода фестивали для богов; и - поскольку поэт больше

прочих людей уродился "в богов" - также для поэтов... Не иначе и

философы-моралисты Греции представляли себе позднее очеса Божьи, взирающие

на моральные ристалища, на героизм и самоистязания добродеев: "Геракл долга"

был на подмостках и сознавал себя на виду: добродетель без свидетелей

оказывалась чем-то совершенно немыслимым для этого народа актеров. Разве то

столь отважное, столь роковое изобретение философов, сделанное тогда впервые

для нужд Европы, изобретение "свободной воли", абсолютной спонтанности

человека в добре и зле - разве не было оно прежде всего предназначено для

того, чтобы занять себе право на мысль о том, что интерес богов к человеку,

к человеческой добродетели никогда не может быть исчерпан? На этих земных

подмостках вообще не должно было быть недостатка в действительно новом, в

действительно неслыханных напряжениях, интригах, катастрофах: мир,

измысленный в полном согласии с правилами детерминизма, был бы для богов

легко отгадываемым и, следовательно, в короткий срок наводящим скуку -

достаточное основание для этих друзей богов - философов не считать своих

богов способными на подобный детерминистический мир! Все античное

человечество преисполнено чутких знаков внимания к "зрителю", будучи миром

сугубо публичным, сугубо наглядным, не мыслившим себе счастья без зрелищ и

празднеств. - А как уже было сказано, и в большом наказании так много

праздничного!..

8

Чувство вины, личной обязанности, - скажем, чтобы возобновить ход

нашего исследования, - проистекало, как мы видели, из древнейших и

изначальных личных отношений, из отношения между покупателем и продавцом,

заимодавцем и должником: здесь впервые личность выступила против личности,

здесь впервые личность стала тягаться с личностью. Еще не найдена столь

низкая ступень цивилизации, на которой не были бы заметны хоть какие-либо

следы этого отношения. Устанавливать цены, измерять ценности, измышлять

эквиваленты, заниматься обменом - это в такой степени предвосхищало

начальное мышление человека, что в известном смысле и было самим мышлением:

здесь вырабатывались древнейшие повадки сообразительности, здесь хотелось бы

усмотреть и первую накипь человеческой гордости, его чувства превосходства

над прочим зверьем. Должно быть, еще наше слово "человек" (Mensch) выражает

как раз нечто от этого самочувствия: человек (manas) обозначил себя как

существо, которое измеряет ценности, которое оценивает и мерит в качестве

"оценивающего животного как такового". Купля и продажа, со всем их

психологическим инвентарем, превосходят по возрасту даже зачатки каких-либо

общественных форм организации и связей: из наиболее рудиментарной формы

личного права зачаточное чувство обмена, договора, долга, права,

обязанности, уплаты было перенесено впервые на самые грубые и изначальные

комплексы общины (в их отношении к схожим комплексам) одновременно с

привычкой сравнивать, измерять, исчислять власть властью. Глаз так и

приспособился к этой перспективе: и с топорной последовательностью, присущей

тяжелому на подъем, но затем неуклонно следующему в одинаковом направлении

мышлению более древнего человечества, пришли в скором времени к великому

обобщению: "всякая вещь имеет стоимость; все может быть оплачено" - к

древнейшему и наивнейшему моральному канону справедливости, к истоку всякого

"добродушия", всякой "правомерности", всякой "доброй воли", всякой

"объективности" на земле. Справедливость на этой первой ступени предстает

доброй волей людей приблизительно равномощных поладить друг с другом,

"сговориться" путем очередной сделки, - а что до менее мощных, вынудить их к

сделке между собой. -

9

Если мерить все еще мерой глубокой древности (каковая древность,

впрочем, есть и возможна во все времена): в том же важном изначальном
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Похожие:

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Несвоевременные размышления 'Шопенгауэр как...
Несвоевременные размышления. Первоначальный замысел Ницше охватывает двадцать тем или, точнее, двадцать вариаций на единую культуркритическую...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФ. Ницше Антихрист. Проклятие христианству
Произведение публикуется по изданию: Фридрих Ницше, сочинения в 2-х томах, том 2, издательство «Мысль», Москва 1990. Перевод — В....

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм Ницше
Непосредственным толчком к написанию книги послужили два доклада, прочитанные Ницше в Базельском музеуме соответственно 18 января...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Давид Штраус, исповедник и писатель"

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше Так говорил Заратустра
«Сочинения в 2 т. Т. 2 / Пер с нем.; Сост., ред и авт примеч. К. А. Свасьян»: Мысль; Москва; 1990

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconДвижение никогда не лжёт. (Марта Грэхем, цитируя своего отца )
Мы должны считать потерянным каждый день, в который мы не танцевали хотя бы раз. (Фридрих Ницше)

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Человеческое, слишком человеческое
Э. Шмейцнера в Хемнице. Книга произвела впечатление взорвавшейся бомбы, особенно в вагнеровских кругах; налицо был самый бесцеремонный...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше. Странник и его тень
Если не знаешь, что ответить, то говори хоть что-нибудь. Под этим скромным условием, я всегда говорю с каждым. При слишком длинной...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconОшо заратустра: Танцующий Бог
Странный треугольник: Ошо, Заратустра и Фридрих Ницше! И не только странный, но еще и таинственный многие из нас чувствовали так...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconНицше Российская Академия Наук сайт журнала «Вопросы философии»
«Воли к власти» в конце концов вылился в появление «Антихриста», – в то время как вторая, искусственная, берущая свое «таинственное»...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов