Фридрих Ницше. К генеалогии морали




НазваниеФридрих Ницше. К генеалогии морали
страница7/16
Дата публикации23.08.2013
Размер2.08 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   16

отношении заимодавца к своим должникам стоит и община к своим членам. Живешь

в общине, пользуешься преимуществами коллектива (о, что за преимущества!

нынче мы недооцениваем их временами), влачишь свое существование под сенью

защиты и попечения, в мире и доверии, не обременяя себя заботами о

неминуемых убытках и нападках, которым подвержен человек вовне, находясь

"вне закона", - немец понимает, что должно было означать первоначально слово

"Elend", elend, - именно на фоне этих убытков и нападок закладываешь себя

общине и связываешь себя обязательствами перед ней. Что произойдет в

противном случаев? Коллектив, обманутый заимодавец, - за этим уж дело не

станет - заставит-таки уплатить себе сторицей. Речь идет здесь, по меньшей

мере, о непосредственном вреде, причиненном вредителем; если отвлечься и от

этого, то преступник оказывается прежде всего "отступником", нарушителем

договора и слова в отношении целого, в отношении всех благ и удобств

общинной жизни, в которой он доселе имел долю. Преступник есть должник,

который не только не возмещает своих прибылей и задатков, но и покушается

даже на своего заимодавца: оттого, по справедливости, он не только лишается

впредь всех этих благ и преимуществ - ему напоминают теперь, чего стоят все

эти блага. Гнев потерпевшего заимодавца, гнев общины, снова возвращает его в

дикое и внезаконное состояние, от которого он был доселе защищен: община

исторгает его из себя, - и теперь он открыт всем видам враждебных действий.

На этой ступени культуры "наказание" является просто отражением, мимом

нормального отношения к ненавистному, обезоруженному, поверженному врагу,

лишившемуся не только всякого права и защиты, но и всякой милости; стало

быть, правом войны и торжеством Vae victis! во всей своей беспощадности и

жестокости, - из чего явствует, что именно война (включая и воинственный

культ жертвоприношений) дала все те формы, в которых наказание выступает в

истории.

10

С усилением власти община не придает больше такого значения

прегрешениям отдельных лиц, поскольку они не могут уже казаться ей столь же

опасными и пагубными в отношении существования целого, как прежде: злодей не

объявляется больше "вне закона" и не изгоняется, всеобщий гнев не вправе уже

обрушиться на него с прежней необузданностью, - напротив, отныне целое

предусмотрительно берет под свою протекцию злодея, защищая его от этого

гнева, в особенности гнева непосредственно потерпевших лиц. Компромисс

главным образом с гневом пострадавших от злодеяния; усилия вокруг того,

чтобы локализовать случай и предотвратить более широкий или даже всеобщий

рост стихийных пайщиков беспокойства; попытки найти эквиваленты и

урегулировать в целом тяжбу (compositio); прежде всего все определеннее

выступающая воля считать каждый проступок в каком-то смысле оплачиваемым,

стало быть, по крайней мере до известной степени изолировать друг от друга

преступника и его деяние - таковы черты, которые все отчетливее

отпечатываются на дальнейшем развитии уголовного права. С возрастанием

власти и самосознания общины уголовное право всегда смягчается; всякое

послабление ее и более глубокая подверженность угрозам снова извлекают на

свет суровейшие формы последнего. "Заимодавец" всегда становился гуманным по

мере того, как он богател; под конец мерилом его богатства оказывается даже

то, какое количество убытков он в состоянии понести, не страдая от этого.

Нет ничего невообразимого в том, чтобы представить себе общество с таким

сознанием собственного могущества, при котором оно могло бы позволить себе

благороднейшую роскошь из всех имеющихся в его распоряжении - оставить

безнаказанным того, кто наносит ему вред. "Какое мне, собственно, дело до

моих паразитов? - вправе было бы оно сказать в таком случае. - Пусть себе

живут и процветают: для этого я еще достаточно сильно!" Справедливость,

начавшая с того, что "все подлежит уплате, все должно подлежать уплате",

кончает тем, что смотрит сквозь пальцы и отпускает неплатежеспособного, -

она кончает, как и всякая хорошая вещь на земле, самоупразднением. Это

самоупразднение справедливости - известно, каким прекрасным именем оно себя

называет: милостью - остается, как это разумеется само собой, преимуществом

наиболее могущественного, лучше того, потусторонностью его права.

11

Здесь - слово для отвода предпринятых недавно попыток обнаружить

источник справедливости на совершенно иной почве - именно, на почве

ressentiment. Говоря на ухо психологам, в случае если им будет охота изучить

однажды ressentiment с близкого расстояния, - это растение процветает нынче

лучшим образом среди анархистов и антисемитов, как, впрочем, оно и цвело

всегда, в укромном месте, подобно фиалке, хотя и с другим запахом. И

поскольку из подобного должно с необходимостью следовать подобное, то нечего

удивляться, видя, как именно из этих кругов исходят попытки, не раз уже

имевшие место, - освятить месть под именем справедливости, точно

справедливость была бы, по сути, лишь дальнейшим развитием чувства обиды, -

и вместе с местью возвеличить задним числом все вообще реактивные аффекты.

Последнее шокировало бы меня меньше всего: оно казалось бы мне даже некой

заслугой с точки зрения всей биологической проблемы (относительно которой

ценность упомянутых аффектов недооценивалась до сих пор). На что я только

обращаю внимание, так это на обстоятельство, что именно из духа самого

ressentiment произрос этот новый нюанс научной справедливости (в пользу

ненависти, зависти, недоброжелательства, подозрительности, rancune, мести).

Названная "научная справедливость" тотчас же стушевывается и уступает место

акцентам смертельной вражды и предвзятости, как только речь заходит о другой

группе аффектов, имеющих, на мой взгляд, гораздо более высокую биологическую

ценность, нежели те реактивные, и оттого по праву заслуживающих научной

оценки и уважения: именно, о действительно активных аффектах, как-то

властолюбие, корыстолюбие и им подобные. (Е. Дюринг, "Ценность жизни"; "Курс

философии"; в сущности, всюду.) Столько вот против этой тенденции в целом;

что же до частного тезиса Дюринга, что родину справедливости надлежит искать

на ночве реактивного чувства, то, правды ради, приходится противопоставить

ему следующий резко перевернутый тезис: последней почвой, покоряемой духом

справедливости, является почва реактивного чувства! Если и в самом деле

случается, что справедливый человек остается справедливым даже в отношении

лица, причинившего ему вред (и не просто холодным, умеренным, посторонним,

равнодушным: быть справедливым предполагает всегда позитивную установку),

если даже под напором личной обиды, надруганности, заподозренности не

тускнеет высокая, ясная, столь же глубокая, сколь и снисходительная

объективность справедливого, судящего ока, ну так что же, тогда это

экземпляр совершенства и высочайшего мастерства на земле - даже нечто такое,

на что, по благоразумию, и не надеешься здесь, чему во всяком случае не

так-то легко веришь. В среднем несомненно, что даже у порядочнейших людей

достаточной оказывается уже малая доза посягательства, злости, инсинуации,

чтобы прогнать им кровь в глаза, а справедливость из глаз. Активный,

наступательный, переступательный человек все еще на сто шагов ближе к

справедливости, нежели реактивный; ему-то и не нужно вовсе ложно и предвзято

оценивать свой объект на манер того, как это делает, как это должен делать

реактивный человек. Оттого фактически во все времена агрессивный человек, в

качестве более сильного, более мужественного, более знатного, обладал и

более свободным взглядом, более спокойной совестью; напротив, не стоит труда

угадать, на чьей совести вообще лежит изобретение "нечистой совести", - это

человек ressentiment! В конце концов осмотритесь же в самой истории: в какой

именно сфере оседало вообще до сих пор на земле соблюдение права, собственно

потребность в праве? Быть может, в сфере реактивных людей? Нисколько: но

именно в сфере активных, сильных, спонтанных, агрессивных. С исторической

точки зрения - и к досаде названного агитатора (он сам однажды сделал о себе

признание: "Учение о мести красной нитью справедливости прошло через все мои

труды и старания") - право на земле представляет как раз борьбу против

реактивных чувств, войну с ними со стороны активных и агрессивных сил,

которые частично обращали свою мощь на то, чтобы положить черту и меру

излишествам реактивного пафоса и принудить его к соглашению. Всюду, где

практикуется справедливость, блюдется справедливость, взору предстает

сильная власть, изыскивающая в отношении подчиненных ей более слабых лиц

(групп или одиночек, все равно) средства, дабы положить конец охватившему их

бессмысленному бешенству ressentiment, либо вырывая из рук мести объект

ressentiment, либо заменяя месть собственной борьбой с врагами мира и

порядка, либо изобретая, предлагая, а при случае и навязывая компромиссы,

либо, наконец, возводя в норму известные эквиваленты урона, к которым отныне

раз и навсегда отослан ressentiment. Но самое решительное, что делает и

внедряет высшая власть, борясь с преобладанием враждебных чувств-последышей,

- она делает это всякий раз, когда так или иначе имеет на то достаточно

силы, - есть принятие закона, императивное разъяснение того, что вообще, с

ее точки зрения, должно считаться дозволенным, правильным, а что

воспрещенным, неправильным: относясь по принятии закона к злоупотреблениям и

самочинствам отдельных лиц либо целых групп как к преступлениям перед

законом, как к неповиновению высшей власти, она отвлекает чувства своих

подданных от ближайшего нанесенного такими преступлениями вреда и добивается

тем самым прочного эффекта, обратного тому, чего желает всякая месть, не

видящая и не признающая ничего, кроме точки зрения потерпевшего, - отныне

глаз приноравливается ко все более безличной оценке поступка, даже глаз

самого потерпевшего (хотя он-то и в последнюю очередь, как было отмечено

прежде). - Сообразно этому "право" и "бесправие" существуют лишь как

производные от установления закона (а не от акта нарушения, как того желает

Дюринг). Говорить о праве и бесправии самих по себе лишено всякого смысла;

сами по себе оскорбление, насилие, эксплуатация, уничтожение не могут,

разумеется, быть чем-то "бесправным", поскольку сама жизнь в существенном,

именно в основных своих функциях, действует оскорбительно, насильственно,

грабительски, разрушительно и была бы просто немыслима без этого характера.

Следует признаться себе даже в чем-то более щекотливом: именно, что с высшей

биологической точки зрения правовые ситуации могут быть всегда лишь

исключительными ситуациями, в качестве частичных ограничений доподлинной

воли жизни, нацеленной на власть, и как частные средства, субординативно

включенные в ее общую цель, - средства как раз к созданию более значительных

единиц власти. Правовой порядок, мыслимый суверенно и универсально, не как

средство в борьбе комплексов власти, но как средство против всякой борьбы

вообще - приблизительно по коммунистическому шаблону Дюринга, гласящему, что

каждая воля должна относиться к каждой воле, как к равной, - был бы

жизневраждебным принципом, разрушителем и растлителем человека, покушением

на будущее человека, признаком усталости, контрабандистской тропой в Ничто.

-

12

Здесь еще одно слово о происхождении и цели наказания - двух

распадающихся либо вынужденно распавшихся проблемах; к сожалению, их по

привычке смешивают воедино. Как же поступают в этом случае знакомые нам

генеалоги морали? Наивно, как они и поступали всегда: они отыскивают

какую-либо "цель" в наказании, скажем месть или устрашение, простодушно

помещают затем эту цель в начале, в качестве causa fiendi наказания, и -

хоть кол на голове теши! Но "цель права" лишь в самую последнюю очередь

может быть применена к истории возникновения права: напротив, для всякого

рода исторического исследования не существует более важного положения, чем

то, которое было достигнуто с такими усилиями, но и должно было на деле быть

достигнуто, - что именно причина возникновения какой-либо вещи и ее конечная

полезность, ее фактическое применение и включенность в систему целей toto

coelo расходятся между собой; что нечто наличествующее, каким-то образом

осуществившееся, все снова и снова истолковывается некой превосходящей его

силой сообразно новым намерениям, заново конфискуется, переустраивается и

переналаживается для нового употребления; что всякое свершение в

органическом мире есть возобладание и господствование и что, в свою очередь,

всякое возобладание и господствование есть новая интерпретация,

приноровление, при котором прежние "смысл" и "цель" с неизбежностью должны

померкнуть либо вовсе исчезнуть. Как бы хорошо ни понималась нами полезность

какого-либо физиологического органа (или даже правового института,

публичного нрава, политического навыка, формы в искусствах или в религиозном

культе), мы тем самым ничего еще не смыслим в его возникновении, - сколь бы

неудобно и неприятно ни звучало это для более старых ушей; ибо с давних пор

привыкли верить, что в доказуемой цели, в полезности какой-либо вещи, формы,

устройства заложено также и понимание причины их возникновения: глаз

создан-де для зрения, рука создана-де для хватания. Так представляли себе и

наказание, как изобретенное якобы для наказания. Но все цели, все выгоды

суть лишь симптомы того, что некая воля к власти возгосподствовала над

чем-то менее могущественным и самотворно оттиснула его значением

определенной функции; и оттого совокупная история всякой "вещи", органа,

навыка может предстать непрерывной цепью знаков, поддающихся все новым

интерпретациям и приспособлениям, причины которых не нуждаются даже во

взаимосвязи, но при известных условиях чисто случайно следуют друг за другом

и сменяют друг друга. Сообразно этому "развитие" вещи, навыка, органа менее

всего является progressus к некой цели, еще менее логическим и

наикратчайшим, достигнутым с минимальной затратой сил progressus, - но

последовательностью более или менее укоренившихся, более или менее не

зависящих друг от друга и разыгрывающихся здесь процессов возобладания,

включая и чинимые им всякий раз препятствия, пробные метаморфозы в целях

защиты и реакции, даже результаты удавшихся противоакций. Форма текуча,

"смысл" еще более... Даже в каждом отдельном организме дело обстоит не

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   16

Похожие:

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Несвоевременные размышления 'Шопенгауэр как...
Несвоевременные размышления. Первоначальный замысел Ницше охватывает двадцать тем или, точнее, двадцать вариаций на единую культуркритическую...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФ. Ницше Антихрист. Проклятие христианству
Произведение публикуется по изданию: Фридрих Ницше, сочинения в 2-х томах, том 2, издательство «Мысль», Москва 1990. Перевод — В....

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм Ницше
Непосредственным толчком к написанию книги послужили два доклада, прочитанные Ницше в Базельском музеуме соответственно 18 января...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Давид Штраус, исповедник и писатель"

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше Так говорил Заратустра
«Сочинения в 2 т. Т. 2 / Пер с нем.; Сост., ред и авт примеч. К. А. Свасьян»: Мысль; Москва; 1990

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconДвижение никогда не лжёт. (Марта Грэхем, цитируя своего отца )
Мы должны считать потерянным каждый день, в который мы не танцевали хотя бы раз. (Фридрих Ницше)

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Человеческое, слишком человеческое
Э. Шмейцнера в Хемнице. Книга произвела впечатление взорвавшейся бомбы, особенно в вагнеровских кругах; налицо был самый бесцеремонный...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше. Странник и его тень
Если не знаешь, что ответить, то говори хоть что-нибудь. Под этим скромным условием, я всегда говорю с каждым. При слишком длинной...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconОшо заратустра: Танцующий Бог
Странный треугольник: Ошо, Заратустра и Фридрих Ницше! И не только странный, но еще и таинственный многие из нас чувствовали так...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconНицше Российская Академия Наук сайт журнала «Вопросы философии»
«Воли к власти» в конце концов вылился в появление «Антихриста», – в то время как вторая, искусственная, берущая свое «таинственное»...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов