Фридрих Ницше. К генеалогии морали




НазваниеФридрих Ницше. К генеалогии морали
страница9/16
Дата публикации23.08.2013
Размер2.08 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > История > Документы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16
^

РАССМОТРЕНИЕ ТРЕТЬЕ



ЧТО ОЗНАЧАЮТ АСКЕТИЧЕСКИЕ ИДЕАЛЫ?

Беззаботными, насмешливыми,

сильными - такими хочет нас

мудрость: она - женщина и люби

всегда только воина.

Так говорил Заратустра

1

Что означают аскетические идеалы? - У художников ничего либо слишком

многое; у философов и ученых нечто вроде нюха и инстинкта на наиболее

благоприятные предусловия высокой духовности; у женщин, в лучшем случае,

лишний шарм обольстительности, немного morbidezza на красивой плоти,

ангельский вид прелестного жирного зверька; у физиологически увечных и

расстроенных (у большинства смертных) попытку выглядеть в своих глазах

"слишком хорошими" для этого мира, священную форму разгула, их главное

средство в борьбе с изнурительной болью и скукой; у священников собственно

священническую веру, их лучшее орудие власти, также "высочайшее" соизволение

на власть; у святых, наконец, предлог к зимней спячке, их novissima gloriae

cupido, их упокоение в Ничто ("Бог"), их форму слабоумия. Что, однако,

аскетический идеал вообще так много значил для человека, в этом выражается

основной факт человеческой воли, его horror vacui: он нуждается в цели - и

он предпочтет скорее хотеть Ничто, чем ничего не хотеть. - Понимают ли

меня?.. Поняли ли меня?.. "Решительно нет! сударь!" - Итак, начнем сначала.

2

Что означают аскетические идеалы? - Или, беря отдельный случай,

относительно которого со мной довольно часто консультировались, что

означает, например, когда художник, как Рихард Вагнер, на старости лет

восхваляет целомудрие? В известном смысле, конечно, он делал это всегда; но

лишь под самый конец в аскетическом смысле. Что означает эта перемена

"смысла", этот радикальный выверт смысла? - ибо таковым он и был: Вагнер

впал тем самым в свою противоположную крайность. Что это значит, если

художник впадает в свою противоположную крайность?.. Здесь - при условии,

что мы не прочь немного задержаться на этом вопросе, - нам тотчас же

приходит на память лучшее, сильнейшее, задорнейшее, бодрейшее время, какое

только было в жизни Вагнера: это было тогда, когда он сокровенно и глубоко

вынашивал мысль о свадьбе Лютера. Кто знает, какими судьбами достались нам

нынче вместо этой свадебной музыки Мейстерзингеры? И в этих последних,

пожалуй, сколькие отголоски той? Не подлежит, однако, сомнению, что и в

названной "Свадьбе Лютера" дело шло бы о похвале целомудрию. Правда, и о

похвале чувственности - и именно так, по мне, должно было это быть, именно

так было бы это вполне "по-вагнеровски". Ибо между целомудрием и

чувственностью не существует необходимого противоречия; всякий добрый брак,

всякая настоящая, идущая от сердца любовная связь выступают за рамки этого

противоречия. Вагнер, сдается мне, поступил бы хорошо, снова дав

почувствовать своим немцам с помощью невинной и отважной лютеровской комедии

эту приятную реальность, ибо среди немцев есть и было всегда множество

клеветников на чувственность; и ни в чем, пожалуй, заслуга Лютера не

сказалась столь значительным образом, как именно в том, что он обладал

мужеством по части своей чувственности ( - ее называли тогда, довольно

деликатно, "евангельской свободой"...). Но даже и в том случае, когда между

целомудрием и чувственностью действительно существует противоречие, ему, к

счастью, вовсе не обязательно быть трагическим противоречием. Это, по

крайней мере, следует отнести на счет всех более удачливых, более бодрых

смертных, которые далеки от того, чтобы без обиняков причислять свое шаткое

равновесие между "зверем и ангелом" к встречным доводам против

существования, - наиболее утонченные и просветленные, подобно Гете, подобно

Хафизу, усматривали в этом даже дополнительную привлекательность жизни.

Такие "противоречия" как раз и совращают к существованию... С другой

стороны, слишком понятным представляется то, что коли уж увечные свиньи

доведены до того, чтобы поклоняться целомудрию - а таковые свиньи

существуют! - то они будут видеть и чтить в нем лишь свою противоположность,

противоположность увечной свиньи - о, с каким трагическим хрюканьем и

рвением! можно вообразить это себе, - ту именно мучительную и никчемную

противоположность, которую Рихард Вагнер, бесспорно, намеревался к концу

своей жизни переложить на музыку и инсценировать. К чему же? позволительно

по всей справедливости спросить. Ибо какое дело было ему, какое дело нам до

свиней? -

3

При этом, конечно, нельзя обойти и другого вопроса: какое, собственно,

было ему дело до той мужского пола (ах, столь немужской) "деревенщины", до

того бедолаги и бурсака природы Парсифаля, которого он под конец столь

ухищренными средствами делает католиком - как? был ли этот Парсифаль вообще

серьезной задумкой? Право, можно было бы соблазниться на обратное

предположение, даже пожелание - чтобы вагнеровский Парсифаль был веселой

задумкой, чем-то вроде развязки и сатирической драмы, посредством которой

трагик Вагнер подобающим ему образом распростился бы с нами, а также и с

собой, прежде же всего с трагедией, именно, путем скандально возвышенной и

забавнейшей пародии на само трагическое, на всю ужасающую земную серьезность

и земную юдоль былых времен, на преодоленную наконец грубейшую форму

противоестества аскетического идеала. Так, я уже сказал, это было бы

единственно достойно великого трагика, который, как и всякий художник, лишь

тогда достигает пика своего величия, когда оказывается в состоянии смотреть

на себя и свое искусство сверху вниз - когда обнаруживает способность

смеяться над собой. Есть ли "Парсифаль" Вагнера тайный смех его

превосходства над самим собой, триумф достигнутой им последней высочайшей

свободы художника, потусторонность художника? Этого, как сказано, можно было

бы пожелать; ибо чем оказался бы серьезно задуманный Парсифаль?

Действительно ли нужно видеть в нем (как выразились в мой адрес) "выродка

взбесившейся ненависти к познанию, духу и чувственности"? Некое проклятие

чувствам и духу одним махом, не переводя ненависти и дыхания? Отступничество

и поворот к христианско-болезненным и обскурантистским идеалам? И под конец

даже самоотрицание, самозачеркивание со стороны художника, который до той

поры всею силою своей воли ратовал за противоположное, именно, за высочайшее

одухотворение и очувствление своего искусства? И не только своего искусства:

также и своей жизни. Вспомним, сколь вдохновенно шел в свое время Вагнер по

стопам философа Фейербаха: слово Фейербаха о "здоровой чувственности"

звучало тогда, в тридцатых и сороковых годах, для Вагнера, как и для многих

немцев ( - они называли себя "молодыми немцами"), словом освобождения.

Переучился ли он под конец этому? По крайней мере, впечатление таково, что

он в конце концов был полон готовности переучиться этому... И не только

тромбонами Парсифаля, ревущими со сцены, - в мутных, столь же натянутых,

сколь и беспомощных литературных опусах его последних лет разбросаны сотни

мест, в которых предательски просвечивает потаенное желание и воля, робкое,

неуверенное, не признающееся себе в этом намерение проповедовать поворот

вспять, обращение, отрицание, христианство, Средневековье и сказать ученикам

своим: "все это пустяки! ищите спасения в другом!" Даже "кровь Спасителя"

призывается однажды...

4

Да будет мне позволено высказать свое мнение о подобном весьма

мучительном случае - а это типичный случай: наверняка лучше всего было бы в

такой степени отделить художника от его творения, чтобы не принимать самого

его столь же всерьез, как его творение. В конце концов он лишь предусловие

своего творения, материнское лоно, почва, при случае удобрение и навоз, на

котором, из которого оно и вырастает, - и, значит, в большинстве случаев

нечто такое, что должно забыть, если только желают насладиться самим

творением. Вникать в пред-истоки творения - дело физиологов и вивисекторов

духа: никогда и ни при каких обстоятельствах - эстетических натур, артистов!

Поэту и созидателю Парсифаля столь же мало довелось избежать глубокого,

коренного, даже ужасного вживания и нисхождения в душевные контрасты

Средневековья, враждебного чурания всяческой высоты, строгости и дисциплины

духа, своего рода интеллектуальной перверсивности (если угодно будет

простить мне это слово), как беременной женщине - тошнот и причуд

беременности, - каковые, я говорил уже, надлежит забыть, чтобы радоваться

ребенку. Нужно остерегаться путаницы, в которую слишком легко впадает

художник путем психологической contiguity, как это называют англичане: как

если бы сам он был тем, что он в состоянии изобразить, измыслить, выразить.

Фактически же дело обстоит так, что, будь он этим самым, ему решительно не

удалось бы изобразить, измыслить, выразить это; некий Гомер не сочинил бы

Ахилла, некий Гете Фауста, если бы Гомер был неким Ахиллом, а Гете неким

Фаустом. Совершенный и цельный художник на веки вечные отделен от

"реального" и действительного; понятно, с другой стороны, как подчас ему

может осточертеть эта вечная "нереальность" и фальшивость сокровеннейшего

его существования, - и что тогда-то и решается он на попытку вторгнуться

однажды в самую запретную для него зону, в действительное, быть

действительным. С какими шансами на успех? О них нетрудно будет

догадаться... Это типичная прихоть художника: та же прихоть, которой подпал

и постаревший Вагнер и за которую ему пришлось так дорого, так фатально

поплатиться ( - из-за нее он потерял лучшую часть своих друзей). В конце

концов, однако, отвлекаясь и от этой прихоти, кто бы не пожелал вообще, ради

самого Вагнера, чтобы он иначе распростился с нами и со своим искусством: не

Парсифалем, а победнее, самоувереннее, более по-вагнеровски - менее

смутливо, менее двусмысленно в отношении своей единой потребы, менее

по-шопенгауэровски, менее нигилистически?..

5

- Ну, так что же означают аскетические идеалы? В случае художника, мы

начинаем это понимать: просто ничего!... Или столько всего, что все равно

просто ничего!.. Исключим прежде всего художников: эти последние далеко не

столь независимо чувствуют себя в мире и по отношению к миру, чтобы присущие

им расценки и их преобразование заслуживали сами по себе участия! Они были

во все времена камердинерами какой-нибудь морали, философии или религии; не

говоря уже о том, что им, к сожалению, довольно часто приходилось бывать

чересчур гибкими царедворцами своих поклонников и покровителей и льстецами с

отличным нюхом на уходящее или вот-вот приходящее начальство. По меньшей

мере они постоянно нуждаются в оплоте, опоре, уже установившемся авторитете:

художники никогда не ограничиваются самими собой, холостяцкая жизнь перечит

глубочайшим их инстинктам. Так, например, Рихард Вагнер, когда "пришла

пора", взял своим проводником, своим защитником философа Шопенгауэра - кому

бы пришло в голову, что у него хватило бы духу на аскетический идеал без

поддержки, каковую предлагала ему философия Шопенгауэра, без авторитета

Шопенгауэра, достигшего перевеса в семидесятые годы в Европе? (не принимая

при этом в расчет еще и того, мог ли вообще существовать в новой Германии

художник, не вскормленный молоком набожного, имперски-набожного образа

мыслей). - И таким образом мы подошли к серьезнейшему вопросу: что это

значит, когда аскетическому идеалу присягает на верность действительный

философ, действительно положившийся на себя ум, как Шопенгауэр, доблестный

муж и рыцарь со стальным взглядом, имеющий мужество быть самим собой,

умеющий держаться себя и не уповающий на проводников и указания свыше? -

Нужно будет учесть здесь сразу же своеобразное и для известного рода людей

чарующее отношение Шопенгауэра к искусству: ибо оно-то, по всей очевидности,

и вынудило прежде всего Рихарда Вагнера перейти на сторону Шопенгауэра

(после увещаний одного поэта, как известно, Гервега), причем столь

решительно, что это обернулось совершенным теоретическим противоречием между

ранним его и более поздним эстетическим кредо - между тем, что было

выражено, скажем, в "Опере и драме" и в сочинениях, изданных после 1870

года. Что, пожалуй, поражает больше всего, так это главным образом

бесцеремонное изменение его суждения о ценности и месте самой музыки: велика

важность, что до сих пор он делал из нее средство, медиум, "женщину",

которая для преуспеяния решительно нуждалась в цели, в мужчине - именно, в

драме! Его разом осенило, что с шопенгауэровской теорией и реформой можно

сделать большее in majorem musicae gloriam - именно, благодаря суверенности

музыки, как ее понимал Шопенгауэр: музыка, стоящая особняком от всех прочих

искусств, независимое искусство само по себе, не предлагающее, подобно им,

слепки феноменального мира, а глаголящее, напротив, языком самой воли,

раздающееся непосредственно из "бездны", как наиболее сокровенное,

изначальное, непроизводное откровение ее. Вместе с этим исключительным

повышением ставок музыки, как оно, по-видимому, проистекало из

шопенгауэровской философии, единым махом и неслыханно набил себе цену и сам

музыкант: отныне он становился оракулом, жрецом, даже больше, чем жрецом,

своего рода рупором "в себе" вещей, неким телефоном потустороннего - он

вещал впредь не только музыку, этот чревовещатель Бога, - он вещал

метафизику: что удивительного в том, что в один прекрасный день он стал

наконец возвещать аскетические идеалы?..

6

Шопенгауэр воспользовался кантовским пониманием эстетической проблемы -

хотя наверняка он взирал на нее не кантовскими глазами. Кант полагал оказать

искусству честь, выделив и выпятив среди предикатов прекрасного те именно,

которые составляют честь познания: безличность и общезначимость. Здесь не

место разбирать, не было ли это в существенном ошибкой; что я единственно

хотел бы подчеркнуть, сводится к тому, что Кант, подобно всем философам,

вместо того чтобы визировать проблему, исходя из данных художника

(творящего), отталкивался в своих размышлениях об искусстве и прекрасном

только от "зрителя" и при этом незаметным образом втиснул самого "зрителя" в

понятие "прекрасного". Если бы хоть этот "зритель" был, по крайней мере,

достаточно известен философам прекрасного! - именно как факт личной жизни и

опыта, как полнота самоличных сильных переживаний, страстей, внезапностей,

восторгов по части прекрасного! Но действительным, боюсь, оказывалось всегда

противоположное: и таким вот образом получаем мы от них с самого начала
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16

Похожие:

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Несвоевременные размышления 'Шопенгауэр как...
Несвоевременные размышления. Первоначальный замысел Ницше охватывает двадцать тем или, точнее, двадцать вариаций на единую культуркритическую...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФ. Ницше Антихрист. Проклятие христианству
Произведение публикуется по изданию: Фридрих Ницше, сочинения в 2-х томах, том 2, издательство «Мысль», Москва 1990. Перевод — В....

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм Ницше
Непосредственным толчком к написанию книги послужили два доклада, прочитанные Ницше в Базельском музеуме соответственно 18 января...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Давид Штраус, исповедник и писатель"

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше Так говорил Заратустра
«Сочинения в 2 т. Т. 2 / Пер с нем.; Сост., ред и авт примеч. К. А. Свасьян»: Мысль; Москва; 1990

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconДвижение никогда не лжёт. (Марта Грэхем, цитируя своего отца )
Мы должны считать потерянным каждый день, в который мы не танцевали хотя бы раз. (Фридрих Ницше)

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Вильгельм Ницше Человеческое, слишком человеческое
Э. Шмейцнера в Хемнице. Книга произвела впечатление взорвавшейся бомбы, особенно в вагнеровских кругах; налицо был самый бесцеремонный...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconФридрих Ницше. Странник и его тень
Если не знаешь, что ответить, то говори хоть что-нибудь. Под этим скромным условием, я всегда говорю с каждым. При слишком длинной...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconОшо заратустра: Танцующий Бог
Странный треугольник: Ошо, Заратустра и Фридрих Ницше! И не только странный, но еще и таинственный многие из нас чувствовали так...

Фридрих Ницше. К генеалогии морали iconНицше Российская Академия Наук сайт журнала «Вопросы философии»
«Воли к власти» в конце концов вылился в появление «Антихриста», – в то время как вторая, искусственная, берущая свое «таинственное»...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов