В. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i




НазваниеВ. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i
страница17/20
Дата публикации20.06.2013
Размер2.84 Mb.
ТипКнига
zadocs.ru > История > Книга
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
Часть семьдесят третья (Индраджит готовится к битве)
Поведать властителю Ланки спешат йатудханы

Про смерть Атикайи, Девантаки и Тримурдханы.
От спасшихся чудом участников кровопролитья

Узнал повелитель про скорбные эти событья.
Он был опечален премного, в сраженье утратив

Отважных своих сыновей и воинственных братьев.
Сказал Индраджит: «Я бессмертного Индры боритель!

Зачем предаваться унынью, великий родитель?
Никто не спасется от стрел роковых Индраджита.

Обоих противников я продырявлю, как сито!
На Раму и Лакшману стрелы обрушатся градом,

Двоих сыновей Дашаратхи увидишь ты рядом,

Лежащих на поле сраженья с безжизненным взглядом.
Я — враг Шатакрату, и клятва моя — мне порука, —

Промолвил держатель без промаха бьющего лука, —
Беру я в свидетели Агни, и Чандру, и Сурью,

В златой колеснице плывущего ясной лазурью,
Врага моего, Шатакрату, и грозного Яму,

Что я уничтожу Айодхьи царевича, Раму!»
С отцом распростившись, воитель, бесстрашный душою,

Взошел на свою колесницу с отвагой большою.
Конями его быстролетными правил возница,

Что мог с колесничим бессмертного Вишну сравниться!
Так Раваны отпрыск воинственный на поле брани

Пустился, оружье сжимая в бестрепетной длани.
За Раваны сыном сподручники ехали следом.

Могучие лучники мчались навстречу победам.
Меж ними весьма разношерстные всадники были:

Одни — на слонах, проплывающих в облаке пыли,
Другие — у львов и быков на хребтах и на шеях,

А третьи — на тиграх, на вепрях, павлинах и змеях.
Престранное полчище ехало па скорпионах,

На цаплях, на кошках, гепардах, шакалах, воронах.
При каждом — и молот, и дротик, и меч, и секира,

Как будто они покорить замышляли три мира.
Великого Индры боритель, под гром барабанов

И раковин трубные звуки, повел йатудханов.
Как будто десятая вспыхнула в небе планета,

Была колесница немеркнущим блеском одета.
Огромной жемчужиной зонт сребролунного цвета

Над ней колыхался, как царственной власти примета.
Врагов Истребитель, без промаха бьющий и грозный,

Блистал, словно бездна небесная полночью звездной.
Прислужников уйма хвостами кутасов махала.

Роскошные впрямь получались из них опахала.

Оправлены были они в золотые держала.
Хоть в Ланке отменные лучники были не редкость,

Слыла сверхъестественной стрел Индраджитовых меткость.
Украшенный златом воитель блистал спозаранку,

Как солнечный диск, озаряя прекрасную Лапку.
В виду колесницы, наполненной грозным оружьем,

У места сраженья он выстроил рать полукружьем.
Он мантры прочел и, обряд выполняя знакомый,

Великому Агни свершил возлияние сомы.
Припас пламеносному богу боритель могучий

Сандала и жареных зерен с гирляндой пахучей,
Пурпурный наряд, и железную миску, и луки.

За шею живого козла приволок сильнорукий.
Победу вещая, костер воспылал светозарный,

И жертву стремительно пламень пожрал безугарный.

Как видно, был всем удовольствован бог благодарный.
Удар нанести обезьянам по их средоточью

Усердно готовилось войско Летающих Ночью.
Свирепые ракшасы, их колесницы и кони

Бойцам обезьяньим видны были как на ладони.
Имевшие вдоволь оружья и дивные стяги,

Нечистые духи исполнены были отваги.
Врагу угрожали они в исступлении диком,

И войско Сугривы внимало воинственным кликам.
Была йатудханам предсказана в битве удача.

Железные стрелы нарача и полунарача

Они в обезьян посылали, злорадства не пряча.
У них оружейники в Ланке завидные были!

Не диво, что стрелы у них разновидные были:
Под стать полумесяцу, львиному зубу иль бритве —

Точеные, быстрые, незаменимые в битве.
Тьма-тьмущая стрел мечевидных и стрел змеевидных

Водилась в колчанах у Ланки жильцов злоехидных.
Бесценные эти изделья искусных умельцев

Воители Раваны тучами слали в пришельцев.
Вскричал Индраджит, обращаясь к Летающим Ночью:

«Стремление ваше к победе я вижу воочью.
Крепитесь, друзья! Если в битве вы будете рьяны,

Исчезнут вовеки веков на земле обезьяны».

Индраджит скрылся в поднебесье со своим луком, стрелами, копьем и мечом. Незримой стала его сверкающая колесница, запряженная четверней вороных коней. Пламенеющие стрелы сына Раваны, подобно огненным змеям, истребляли обезьяп. Восемнадцатью стрелами пронзил он Гандхамадапу, Налу — девятью, Майнду — семью, Гаджу — пятью, а престарелого царя медведей, Джамбавана, и Нилу, построившего мост через океан, — десятью. От этих устрашающих стрел затмился лик небес. Светились только их острия. Сам Индраджит с помощью колдовства оставался невидим для своих недругов. Покончив с обезьяньими военачальниками, он обрушил ливень стрел на Раму и Лакшману. Сраженные неотвратимым оружием Брахмы, простерлись они на земле, не подавая признаков жизни. Меж тем царь медведей Джамбаван, едва владеющий речью, подозвал к себе Ханумана.

^ Часть семьдесят четвёртая (Хануман летит в Гималаи)
«О Тигр обезьяньего рода, собратьев победе

Способствуй, — сказал Хаиуману владыка медведей. —
Как муж хитроумный и доблестный военачальник,

Яви свою мощь, обезьяний заступник, печальник!
Утешь уроженцев Кишкиндхи, прекрасного царства:

Добудь, Хануман, сыновьям Дашаратхи лекарство!
Воздушным путем пересечь океана пучину

Ты должен, а там Химавата уврвдишъ вершину.
Минуй золотую Ришабху, Врагов Истребитель,

И взору Кайласа откроется, Шивы обитель.
Меж двух исполинов, поросшую зельем целебным,

Ты Ошадхи-гору увидишь в сиянье волшебном.
На десять сторон этот блеск изливающих в мире

Лекарственных трав насчитаешь ты ровно четыре:
Побеги сандхани, открытые раны целящей,

И мрита-сандживани — мертвым дыханье сулящей.
И вишалья карани есть — чудотворное средство:

Отравленных стрел перед нею бессильно зловредство.
А кожа того, кто был ранен стрелою опасной,

От суварна карани станет, как прежде, атласной».
И сразу, как ветром неистовым — ширь океана,

Великою мощью наполнилась грудь Ханумана.
На самой вершине горы, обрывавшейся круто,

Храбрец возвышался точь-в-точь, как вторая Трикута.
Стопы обезьяны, с ее сокрушительным весом,

Трикуты главу раздавили, поросшую лесом.
Деревья трещали, и каждый прыжок Ханумана

Утесы раскалывал, словно порыв урагана.
Шаталась гора, доставая главой поднебесье.

И пламенем ярым горело на ней густолесье.

С трудом обезьяны могли сохранять равновесье.
Рассыпались прахом дворцы многолюдной столицы.

Охвачены страхом, тряслись их жильцы и жилицы.
Ворот городских разбросало тяжелые створки,

И Ланка плясала, ночной уподобясь танцорке.
Храбрец Хануман до того придавил эту гору,

Что трепет прошел по волнам и земному простору.
Когда Хануман уподобил Трикуту подножью,

И воды, и твердь отвечали воителю дрожью.
Зловещий, как вход в преисподнюю, зев обезьяна

Разъяла, взревев, и ужасен был гнев Ханумана.
И ракшасы остолбенели пред этой напастью:

Как морда кобылья, огромной ревущею пастью.
Меж тем Хануман хитроумный, приверженный блату,

Поклоном почтил океана священную влагу.
Дабы осуществить свою затею,

Он пасть разверз, напряг хребет и шею

И, вскинув крупный хвост, подобный змею.

Взлетел, напоминая Вайнатею.
Движеньем рук и чресел необъятных

Он вырвал тьму деревьев неохватных

И обезьян увлек — простых, незнатных,

Что родились не для деяний ратных.
И океан беднягам стал могилой,

А он летел, как ястреб златокрылый,

К той царственной горе, что чудной силой

Целительное зелье наделила.
Его несла воздушная дорога,

Как диск, запущенный перстами бога,

И сквозь гирлянды волн узрел он много

Плавучих див подводного чертога.
Внизу оставив край высокогорный,

Пернатых стаю над водой озерной,

Подобный раю, город рукотворный,

Летел, как Вайю, этот Безукорный.
Со скоростью ветра, велению долга послушный,

Путь солнца избрал Хануман, и дорогой воздушной

К обители стужи направился Великодушный.
И слово, что рати медвежьей изрек предводитель,

Он вспомнил, узрев пред собой Химапати обитель.
Грядой облаков неподвижной вздымались громады,

С которых сбегали потоки, лились водопады.

Леса и пещеры хранили дыханье прохлады.
Узрел он царь-горы верхи крутые,

На них — снега от солнца золотые.

В твердынях скал обители святые

Нашли пустынножители святые.
За тысячу йоджан летел он к волшебному зелью,

Которому эта вершина была колыбелью.
Но травы, смекнув, что потребно лекарство пришельцу,

Незримыми стали, являя коварство пришельцу.
И, возмущаясь венценосным пиком,

Сын Вайю разразился гневным рыком.

«В раздумье пребывающий великом,

Ты позабыл о Раме луноликом!
Вершину твою превращу я немедленно в щебень!» —

Вскричал Сильнорукий, царь-гору хватая за гребень.
И вырвал Ханумап благорассудный

С верхушкой вместе целый мир подспудный,

С деревьями и змеями, безлюдный,

Златосиянный, огнезарный, рудный.
Сын Вайю, в небо взмыв с вершиной горной,

Почтен хвалой пернатых непритворной,

Богов пугая силой необорной,

Летел, как Вайнатея добротворный.
Как солнце, светозарную вершину

Схватив, понесся к Дашаратхи сыну.

И, солнцу вслед, перемахнув пучину,

Затмил он солнце — Дня Первопричину!
Размерами с гору, летел он с горой светоносной,

Блистая, как Вишну, подъявший свой диск смертоносный,
Сиянья исполненный, огненный, тысячеструйный.

Полки обезьяньи взревели от радости буйной.
Из Ланки меж тем раздавались истошные крики,

Когда в небесах показался над пей Грозноликий.
Ее обитатели громко вопили со страху,

Когда Хануман опустился на землю с размаху.
Обнялся с Вибхишаной и вожакам обезьяньим

Воздал уваженье Возвышенный славным деяньем.
Со смертного ложа целительных трав ароматом

Он поднял Айодхьи царевича с Лакшманой-братом.
Бойцы обезьяньи в бою изувечены были,

Но — даже убитые! — зельем излечены были,
Как будто рассеялась ночь, и разбужены были,

А злобные ракшасы обезоружены были.
Убит или ранен воитель в бою обезьяной —

Его отправляли немедля на дно океана.
Так Равана им повелел в несказанной гордыне,

Когда обезьяны к его подступили твердыне.
Сын Ветра, супостатов истребитель,

Царь-гору возвратил в Снегов обитель,
И, быстролетный, как его родитель,

Назад вернулся Рамы исцелитель.
^ Часть семьдесят пятая (Второй пожар Ланки)
Дневное светило обильно лучи расточало,

Но к вечеру скрыло свой лик за горой Астачала.

Во тьму непроглядную мир погрузился сначала.
Зажгли просмоленную паклю бойцы обезьяньи

И в город пустились бегом в грозновещем сиянье.
Тогда сторожившие Ланки врата исполины

Покинули входы, страшась огненосной дружины.
Пришельцы с горящими факелами, с головнями

По кровлям дворцовым запрыгали, тыча огнями.
Они поджигали огулом, еще бесшабашней,

Оставленные караулом ворота и башни.
Пожарное пламя неслось от жилища к жилищу

И всюду себе находило желанную пищу.
Вздымались дворцы, словно гор вековые громады.

Огонь сокрушал и обрушивал их без пощады.
Алмазы, кораллы и яхонты, жемчуг отборный,

Алоэ, сандал пожирал этот пламень упорный.
Пылали дома и дворцы обитателей Лапки,

С обильем камней драгоценных искусной огранки,

С оружьем златым и сосудами дивной чеканки.
Добычей огня оказались шелка и полотна,

Ковры дорогие, одежды из шерсти добротной,
Златая посуда, что ставят в трапезной, пируя,

И множество разных диковин, и конская сбруя,
Тигровые шкуры, что выделаны для ношенья,

Попоны и яков хвосты, колесниц украшенья,
Слонов ездовых ожерелья, стрекала, подпруги,

Мечи закаленные, луки и стрелы, кольчуги.
Горели украсы златые — изделья умельцев,

Жилища одетых в кирасы златые владельцев,

Что Ланки внезапный пожар обратил в погорельцев,
Обители ракшасов буйных, погрязнувших в пьянстве

С наложницами в облегающем тело убранстве.
Мечами бряцали одни, изощряясь в проклятьях,

Другие у дев обольстительных спали в объятьях.
А третьи младенцев своих, пробудившихся с криком,

Несли из покоев горящих в смятенье великом.
Дворцы с тайниками чудесными были доныне

Дружны с облаками небесными, в грозной гордыне,
Округлые окна — подобье коровьего ока —

В оправе камней драгоценных светились высоко.
С покоями верхними, где, в ослепительном блеске,

Павлины кричали, звенели запястья, подвески,
С террасами дивными в виде луны златозарной

Сто тысяч домов истребил этот пламень пожарный.
Горящий портал и ворота столичные тучей

Казались теперь в опояске из молнии жгучей.
И слышались в каждом дворце многоярусном стоны,

Когда просыпались в огне многояростном жены,
Срывая с себя украшенья, что руки и йоги

Стесняли и нежным телам причиняли ожоги.
И в пламени дом упадал, как скала вековая,

Что срезала грозного Индры стрела громовая.
Пылали дворцы наподобье вершин Химаваты,

Чьи склоны лесистые пламенем буйным объяты.
Столица, где жадный огонь разгорался все пуще,

Блистала, как древо киншуки, обильно цветущей.
Казалась пучиной, кишащей акулами, Ланка.

То слон одичалый метался, то лошадь-беглянка.
Пугая друг друга, слоны, жеребцы, кобылицы

В смятенье носились по улицам этой столицы.
Во мраке валы океанские бурными были,

И, Ланки пожар отражая, пурпурными были.
Он выжег твердыню, как пламень конца мирозданья.

Не город — пустыню оставила рать обезьянья!

^ Часть восемьдесят седьмая (Спор Индраджита с Вибхишаной)
Вибхишана Лакшмане молвил: «Узнай, безгреховный,

Алтарь Индраджита стоит в этой роще смоковной.
Вон там, где угрюмое древо вздымается к небу,

Сын Раваны служит всегда перед битвою требу.
Притом Индраджиту даровано Брахмой уменье

Исчезнуть, оставив дерущихся в недоуменье.
По собственной воле дано ему стать невидимкой,

И грозные стрелы он мечет, окутавшись дымкой.
О Лакшмана, если появится недруг твой ярый,

Ему доскакать не давай до смоковницы старой!
Пускай Индраджит, колесница его и возничий

Внезапно окажутся стрел твоих метких добычей».
Тут Лакшмана лук с тетивою, из мурвы сплетенной,

Держа наготове, пристроился в роще зеленой.
И вскоре лихой четверни застучали копыта.

Рожденный Сумитрой царевич узрел Индраджита.
Со стягом своим он летел, не предвидя помехи.

Как пламя, сверкали на нем боевые доспехи.
Но Лакшмана пылко воскликнул: «Причина злосчастья

Для рода Икшваку — отца твоего любострастье!

Со мною ты должен сразиться, потомок Пуластьи»,
Меж тем, с укоризною в очи Вибхишане глядя,

Сын Раваны выкрикнул во всеуслышанье: «Дядя!
Ты,— брат моего дорогого родителя кровный,—

Меня дожидаешься с недругом в роще смоковной!
Забыл ты родство и не помнишь, где вскормлен и вспоен.

Без верности долгу, без чести, какой же ты воин?
За что отплатил ты предательством старшему брату,

Бесстыдно пойдя в услуженье к его супостату?
Чужого — родне предпочесть? Но такие повадки —

Ты сам посуди! — говорят о смекалки нехватке.
Чужак есть чужак, хоть ума обладай он палатой.

Всегда предпочтительней родственник твой глуповатый.
И в бранном союзе, поверь мне, чужак ненадежен.

Тебя он убьет, если будет наш род уничтожен.
Впервые у Раваны младшего брата воочью

Узрел я враждебность к родне средь Летающих Ночью!»
Вибхишана молвил: «Тебе ль упрекать меня в дури?

Я — ракшас, но есть у меня человечность в натуре.
Родства не забывший, о доброй пекущийся славе,

Приличья от братнина сына я требовать вправе.
В семействе бывает несходство, но я — не изгнанник.

Со мной будь учтив и почтителен, дерзкий племянник!
Коль скоро мой брат на соседское зарится злато

И жен у мужей похищает во имя разврата,
Мой долг — не колеблясь покинуть злонравного брата.

Как стены жилища, что пламенем, грозным объято!
Юнец тупоумный и чванный, с надменной осанкой!

Проклятье нависло над жизнью твоей и над Ланкой.
Веленьем судьбы обречен злосвирепый отец твой,

И Лакшмана прячет в колчане злосчастный конец твой!»
^ Часть восемьдесят восьмая (Поединок Лакшманы с Индраджитом)
Закован в доспех огнезарный, с осанкой надменной,

Скакал Индраджит в колеснице с чеканкой отменной.
В нее четверней впряжены были черные кони.

Тугие поводья возничему терли ладони.
Свои смертоносные стрелы, что жаждали крови,

И меч обнаженный держал Индраджит наготове.
А сын Дашаратхи сидел на хребте Ханумана,

Блистая, как солнце, всплывающее из тумана.
Не хуже противника, он изготовился к бою,

Ему надоел Индраджит со своей похвальбою.
Ответил он: «Быть невидимкой в сраженье — коварство!

Бойца недостойно бесчестное это штукарство.
Глупец и хвастун! Убивать из укрытья — постыдно:

Ты целишься чуть не в упор, а тебя и не видно!
Но я не бахвал и другого хулить не любитель:

Сегодня столкну тебя молча в Кританты обитель!»
Царевич Айодхьи исполнился бранного духа.

Взяв лук, тетиву оттянул он до самого уха,
Прицелился, низким фиглярством врага не дурача,

И спрянули с лука пять стрел огненосных нарача.
И, воздух прорезав со свистом, они замолчали:

Пять солнца лучей из груди Индраджига торчали!
Три острых стрелы, должником не желая остаться,

Метнул Индраджит, чтобы с лютым врагом расквитаться.
Два льва разъяренных терзали свирепо друг друга.

Безмерно была велика Индраджита натуга,

Притом у него оказалась пробита кольчуга.
Но Раваны сын с удальцом, порожденным Сумитрой,

Схватились, как яростный Бала с неистовым Вритрой.
Не так ли планета с планетою, в грозном скольженье

Сближаются в бездне небесной, вступая в сраженье?
И демон коварный с потомком великого рода

Боролся, не видя их длительной схватки исхода.
Однако, на бледность ланит Индраджитовых глядя,

Вибхишана молвил — его рассудительный дядя:
«Уже заострились черты Индраджита, как бритва!

Победою Лакшманы вскоре закончится битва».
То пяткой златой, то златым черешком обознача

Свой путь, проносились обильные стрелы нарача.
Но длили могучие лучники единоборство,

Являя отвагу, движений красу и проворство.
Борителям стойким ущерб наносили телесный

Свирепые стрелы, что купол затмили небесный.
И тем устрашительней был в омраченной лазури

Их шум непрестанный, как рев нарастающей бури.
И с куши охапками сходны, что в пламень алтарный

Бросают, лежали нарача горой огнезарной.
Стояли воителей двое, владеющих луком,

Изранив друг друга, пурпурным подобны киншукам
Иль, в огненно-красном цветенье, деревьям шалмали,

Что к синему небу прямые стволы поднимали.
Не меньше, чем царь небожителей великодарный,

Был горд Индраджит колесницей своей златозарной
И черных коней четверней, что упряжкой златою

Сверкали и встречных дивили своей красотою.
Но острые стрелы в четверку коней одномастных

Пускает потомок Айодхьи царей многовластных.
Затем достает он блистающее полукружье,

Что в битве врагов сокрушает, как Индры оружье.
Такой «полумесяц», отточенный остро на диво,

Сажают на древко стрелы, оперенной красиво,
Гудящей, как будто воитель могучей десницей

Метнул в супротивника латной своей рукавицей.
И Лакшмана этой двурогой стрелой обезглавил

Возничего, что колесницею вражеской правил.
Сын Раваны, не убоявшись такого невзгодья,

Мгновенно хватает упавшие наземь поводья
И правит коней четверней, как его колесничий,

Что сделался грозного Ямы внезапной добычей.
Но сын Дашаратхи отважный, в боях наторелый,

В коней Индраджитовых шлет златоострые стрелы.
Поскольку для лучника вожжи в сраженье — помеха,

Сын Раваны сник и не чаял добиться успеха.

И, глядя на них, обезьян разбирала потеха.
Меж тем главари обезьяньи — их было четыре! —

На черных коней Индраджита, прекраснейших в мире,
Вскочили, а весом они были с добрую гору,

Да кони изранены стрелами были в ту пору.
И дух испустила, не выдержав этой напасти,

Четверка лихих скакунов одинаковой масти.
Могучему Лакшмане, Рагхавы младшему брату,

Настала пора обратиться к стреле Шатакрату,
Дабы громоносного бога оружьем победным

Навеки расправиться с этим врагом боговредным,
Как Великодарный, что, средства иные отринув,

Стрелой огнезарной в бою сокрушил исполинов.
Врагов истребивший Держатель стрелы громоносной

Умчался стремглав па своей колеснице двухосной,
По небу влекомой конями караковой масти,

А недруги Индры остались у Ямы во власти:

Оружье ужасное их разорвало на части.
И Лакшмана, гибель готовя теперь супостату,

Свое благомудрое слово сказал Шатакрату:
«Коль скоро, стрелы громовой всемогущий Владетель,

Великого Рамы безмерна и впрямь добродетель,

Коль скоро царевич Айодхьи — герой богоравный —
Убей Индраджита, о Васава великославный!

Да будет оружьем твоим уничтожен Злонравный».

И Лакшмана вмиг, тетиву оттянувши до уха,

Стрелу посылает, чей грохот ужасен для слуха!
Стрела эта, пущена в цель, не проносится мимо:

Оружье царя небожителей неотвратимо.
С прекрасным челом, огнеблещущим шлемом покрыта,

В алмазных серьгах, покатилась глава Индраджита
Как шар золотой и на землю упала со стуком,

И рухнуло тело в доспехах со сломанным луком.
^ Часть сто вторая (Рама получает колесницу Индры)
Но демонов раджа стремглав колесницу направил

На храброго царского сына, что войско возглавил.
Как будто зловещий Сварбхану небесной лазурью

Помчался, спеша проглотить светозарного Сурью!
И, ливнями стрел смертоносных врага поливая,

На Раму летел он, как туча летит грозовая.

Сверкали они, словно Индры стрела громовая.
Но Рама свои, с остриями из чистого влата,

Подобные пламени, стрелы метал в супостата.
Воскликнули боги: «Катит в колеснице Злонравный,

А Рама стоит па земле! Поединок неравный!»
«Мой Матали! — Индра тогда призывает возницу, —

Ты Рагху потомку мою отвези колесницу!»
И Матали вывел небесную, с кузовом чудным,

Коней огнезарных он к дышлам припряг изумрудным.
Сверкала на кузове жарко резьба золотая,

И тьмы колокольчиков мелких звенели, блистая.
А кони сияли, как солнце, и, взоры чаруя,

Искрились на них драгоценные сетки и сбруя.

И стяг на шесте золотом осенял колесницу.
Взял Матали бич, и покинул он Индры столицу.

На ратное поле примчали возничего копи,
Увидя прекрасного Раму, сложил он ладони:

«Боритель врагов! Я расстался с небесным селеньем
И прибыл сюда, побуждаемый Индры веленьем.

Свою колесницу прислал он тебе на подмогу.
Взойди — и сражайся, под стать громоносному богу!

Вот лук исполинский — златая на нем рукоятка! —
И дротик Владыки бессмертных, отточенный гладко,

И златосиянные стрелы, что Великодарный

Тебе посылает, и панцирь его светозарный.
О Рагху потомок! Твоим колесничим я стану.

С нечистым расправься, как Индра — с отродьями Дану!»
Тогда колесницу Громовника слева направо

Храбрец обошел, как миры обошла его слава.
Царевич и Матали, крепко сжимающий вожжи,

Неслись в колеснице. К ним Равана ринулся тоже,

И бой закипел, волоски поднимая на коже.
Но Рама, отменно оружьем небесным владея,

Справлялся мгновенно с оружьем чудесным злодея.
Оружье богов сокрушал, разбивая на части,

Царевич посредством божественной воинской снасти.

И ракшас прибегнул к своей сверхъестественной власти!
Пускает он стрелы златые, приятные глазу,

Но в змей ядовитых они превращаются сразу.
Их жала сверкают. Из пастей разинутых пламя

Они извергают, когда устремляются к Раме.
Все стороны света огнем наполняя и чадом,

Сочатся, как Васуки, змеи губительным ядом!
И против оружья, что Раваыа выбрал коварный,

Припас благославный царевич оружье Супарны.
Блистали его златоперые стрелы, как пламя,

И враз обернулись они золотыми орлами,

На змей налетели, взмахнув золотыми крылами.
Одну за другой истребляли орлы Вайпатеи,

И гибли в несметном количестве Раваны змеи.
Оружья такого лишили его змеееды,

Что ракшас пришел в исступленье от вражьей победы.
На Раму огромные стрелы посыпались градом

И ранили Индры возницу, стоящего рядом.
Единой стрелою, назло своему супостату,

Сбил Равана древко златое и стяг Шатакрату.
Оружье владетеля Ланки, ее градодержца,

Богам досаждая, пронзило коней Громовержца.
Великого Раму постигла в бою неудача,

Богов, и гандхарвов, и праведников озадача.
Святые, что жизнью достойной возвышены были,—

В тревоге, точь-в-точь как Сугрива с Вибхишаной, были!
Под сенью Ангараки в небе, — зловещего знака, —

Встал Равана, словно гора золотая, Майнака.
И Раме стрелы не давая приладить на луке,

Теснил его десятиглавый и двадцатирукий.
Придя в исступленье, нахмурился воин великий,

На Равану пламенный взор устремил Грозноликий.
Так страшен был Рама в неистовом гневе, что дрожи

Деревья сдержать не смогли от вершин до подножий.
Бесчисленных рек повелитель, — кипучие воды

До неба вздымал океан, как в часы непогоды.
И кряжи седые с пещерами львиными тоже

В движенье пришли, с океанскими волнами схожи.
Кружилась, урон предвещая и каркая дико,

Ворон оголтелая стая. И гневного лика,

На Раму взглянув, устрашился враждебный владыка.
А боги бессмертные, к Раме полны состраданья,

Следили за битвой, подобной концу мирозданья,
В летучих своих колесницах, теснясь полукружьем

Над полем, где двое сражались ужасным оружьем.
В тревоге великой взирая с небесного свода,

И боги и демоны чаяли битвы исхода.
Но жаждали боги победы для Рагху потомка,

А демоны — злобного Равану славили громко.
Как твердый алмаз или Индры стрела громовая,

Оружье взял Равана, Раму убить уповая
Он выбрал такое, что мощью своей беспредельной

Пугало врага и удар наносило смертельный.
Огонь извергало, и взор устрашало, и разум

Оружье, что блеском и твердостью схоже с алмазом,
Любую преграду зубцами тремя сокрушало

И слух потрясенный, свирепо гремя, оглушало.
Копье роковое, что смерти самой неподвластно,

Врагов истребитель схватил, заревев громогласно.
Он, клич испуская победный, готовился к бою

И ракшасов тешил, зловредный, своей похвальбою.
Он грубо воскликнул: «Моргнуть не успеешь ты глазом —

И этим оружьем, что прочностью схоже с алмазом,

О Рама, тебя уничтожу я с Лакшманой разом!
В копье моем скрыта стрелы громовой неминучесть.

Воителей-ракшасов мертвых разделишь ты участь!»
Метнул Красноглазый копье колдовское в отваге,

И трепетных молний на нем заблистали зигзаги.
Ударили колоколов медпозвончатых била.

Их восемь, певучих, на древке подвешено было.
Летело оно в поднебесье, огнем полыхая,

Гремящие колокола над землей колыхая.

И стрелы несчешые Рама метал, чтоб на части
Оружье рассечь, не страшась колдовской его власти.

Так пламень конца мирозданья гасили потоки,
Что Васава с неба обрушивал тысячеокий.

Но стрелы, стремясь мотыльками к лучистой приманке,
Сгорали, коснувшись копья повелителя Ланки.

Разгневался пуще, при виде обильного пепла,
Царевич Айодхьи, решимость воителя крепла.

Швырнул, осердясь, Богоравный могучей десницей
Копье Громовержца, врученное Индры возницей.

Летящее в пламени яром, со звоном чудесным,
Оно раскололо ударом своим полновесным

Оружье властителя Ланки в пространстве небесном.
Увидел он быстрыми стрелами Рамы сраженных

Коней легконогих своих, в колесницу впряженных.
И Рама пробил ему дротиком грудь и над бровью

Всадил три стрелы златоперых. .. Облившийся кровью,
Был ракшас подобен ашоки цветущему древу.

Дал Равана волю его обуявшему гневу!


^ Часть сто седьмая (Продолжение поединка Рамы и Раваны )
На ракшаса и человека в немом изумленье

Два войска глядели, внезапно прервав наступленье.
Сердца у бойцов колотились, но замерли руки,

Сжимавшие копья, дубины, секиры и луки.
И зрелищем странным казались огромные рати,

Что, двух вожаков созерцая, застыли некстати.
И Раме и Раване разные были предвестья.

Не смерти в сраженье страшились они, но бесчестья.
Два недруга истолковали приметы и знаки.

Их мысли и чаянья ход получили двоякий.
«Победу предвижу!» — сказал себе Рама всеправый.

«Погибель предвижу!» — сказал себе Десятиглавый.
В неистовстве Равана сбить вознамерился знамя,

Что реяло над колесницей, ниспосланной Раме.
Хоть Равана стрелы пустил, разъярившись премного,

Но стяга не сбил с колесницы громовного бога.
И стрелы посыпались наземь, скользнув мимо цели.

Лишь знамени древко они золотое задели.
Но Рама свой лук натянул, и — врагу воздаянье! —

Стрела с тетивы понеслась в нестерпимом сиянье.
Змее исполинской под стать, с устрашительным блеском,

Стяг Раваны срезав, под землю ушла она с треском.
Увидя, что знамя повержено воином дивным,

Он стрелы обрушил на Раму дождем непрерывным.
В коней Шатакрату вонзались несчетные стрелы.

Назло супостату остались животные целы,
Как будто легонько хлестнули их стеблями лилий!

И Раме служить продолжали они без усилий.
Палим нетерпения пламенем, Боговраждебный

С поверженным знаменем ливень оружья волшебный
На Раму тогда устремил: булавы и дубины,

Секиры и молоты, гор остроглавых вершины,
Утесы, деревья с корнями, Железные жерди —

Все падало, грохот и гул исторгая из тверди.
Злонравного стрелы затмили простор окоема,

Но он упустил колесницу Властителя грома.
На той колеснице, дарованной Рагху потомку,

Из множества стрел ни одна не задела постромку!
Тем временем лук напрягая бестрепетной дланью,

Обрушивал Равана стрелы на рать обезьянью.
У них острия золотые отточены были,

И помыслы Раваны сосредоточены были.
А Рама? Старанья властителя Ланки узрел он,

Слегка усмехнулся — и выпустил тысячи стрел он!
И ракшасов грозный владыка ответил на это,

Несчетными стрелами небо застлав без просвета.
Подобье второго блистающего небосвода

Он создал совместно с потомком великого рода!
Их стрелы, друг дружкой расколоты, сыпались наземь.

Так Рама сражался с неистовым ракшасов князем.
^ Часть сто восьмая (Гибель Раваны)
Тут Индры возница изрек: «О военной науке

Забыв, поступаешь ты с этим врагом, Сильнорукий!
Сразить его можно оружьем великого Брахмы.

О Рама, подобной стрелы не найдем в трех мирах мы!
Предсказана Раваны гибель, — сказал колесничий, —

Богами. И станет сегодня он смерти добычей!»
И, вроде змеи ослепительной, грозно шипящей,

Достал из колчана боритель великоблестящий
Стрелу, сотворенную Брахмой, чтоб Индра мирами

Тремя завладел,— и Агастьей врученную Раме.
В ее острие было пламя и солнца горенье,

И ветром наполнил создатель ее оперенье,
А тело стрелы сотворил из пространства. Ни Меру,

Ни Мандаре не уступала она по размеру.
Стрела златоперая все вещества и начала

Впитала в себя и немыслимый блеск излучала.
Окутана дымом, как пламень конца мирозданья,

Сверкала и трепет вселяла в живые созданья.
И пешим войскам, и слонам, и коней поголовью

Грозила, пропитана жертвенным жиром и кровью,

Как твердый алмаз или Индры стрела громовая,

Была сотворенная Брахмой стрела роковая,

Чей путь преградить не смогла бы скала вековая!
Железные копья она рассекала с разлета

И с громом обрушивала крепостные ворота.
Стрела, о которой небесный напомнил возница,

Блистала роскошным своим опереньем, как птица.
И — смерти приспешница — ратников мертвых телами

Кормила стервятников эта несущая пламя.
Для вражеской рати была равносильна проклятью

Стрела Праджапати, что Раме была благодатью!
Он вслух сотворил заклинанье, затем, для победы,

Поставил ее, как велят многосильному веды.
Живых в содроганье повергло стрелы наложенье.

Недвижную твердь сотрясло тетивы напряженье.
Стрелу, угрожавшую жизненных сил средоточью,

Царевич пустил во владыку Летающих Ночью.
И, неотвратимая, Раваны грудь пробивая,

Вошла ему в сердце, как Индры стрела громовая,
И в землю воткнулась, от крови убитого рдея,

И тихо вернулась в колчан, уничтожив злодея.
А Равана? Дух испуская, и лук он и стрелы

Из рук уронил, затуманился взор помертвелый,
И ракшас на землю упал с колесницы двухосной,

Как Вритра, поверженный Индры стрелой громоносной.
Звучал барабанов божественных рокот приятный,

Из райских селений подул ветерок благодатный.

На Раму обрушился ливень цветов ароматный.
Вверху величали гандхарвы его сладкогласно,

А тридцать бессмертных кричали: «Прекрасно! Прекрасно!»
Сугрива, Вибхишана, Ангада с Лакшманой вместе

Бежали к нему для воздания воинской чести.
В кругу небожителей — Индра, миров покоритель,—

В кругу полководцев стоял богоравный боритель!
Быка среди ракшасов, подвиг свершив многотрудный,"

Сразил этот Рагху потомок и царь правосудный.

Благодаря доблести великого сына Дашаратхи вселенная вздохнула свободно, избавившись от десятиглавого носителя зла. Солнце засияло в небесной лазури. Подлинной обителью мира для всего живого стала земля. Индре среди небожителей подобен был Рама, окруженный друзьями и сподвижниками. Обезьянья рать вступила в Ланку, на престол которой был возведен потомком Рагху благорассудный Вибхишана.

Когда, после бесчисленных страданий, Сита предстала наконец пред очи своего богоравного повелителя, радость ее была безгранична.

Но он помолчал, в размышленья свои погруженный,

И слово такое сказал Безупречно сложенной:
«Царевна Митхилы! Над Раваной правую месть я

Свершил и навеки избавил себя от бесчестья.
Ступай же свободно, куда пожелаешь: для Ситы

Разорваны узы любви и три мира открыты.
Прекрасная! Сторону света любую по праву

Теперь избери и найди себе мужа по нраву.
Потомок царей не мирится до самой кончины

С женой, побывавшей в дому у другого мужчины!
Твоей красотой неземной упиваясь на Ланке,

Едва ли наглец устоял против этой приманки!
Да разве он мог, закоснелый в распутстве и злобе,

Хранить уваженье к твоей благородной особе?
Тебя осквернил он касаньем и взором бесстыдным,

Но ты утешенье отыщешь в супруге завидном.
Шатругпа, иль Бхарата, или Сумитрой рожденный

Охотно тебя, Дивнобедрая, взяли бы в жены.
Отважный Сугрива н мудрый Вибхишана тоже

С тобою делить не откажутся брачное ложе. ..»

Так говорил Рама, желая испытать Ситу.

Но царевна Видехи, достойная почтительного и ласкового обращения, горько разрыдалась, услышав суровую речь своего повелителя.

«О Богоравный! Имя дал мне царь Джанака, но матерь моя — Земля. Ты не сумел оцепить моей верности и долготерпения! — сказала Сита потомку Рагху. Вся в слезах, обратилась она к Лакшмане, убитому горем: — Возможно ли жить мне после этих несправедливых упреков? Разожги для меня поскорее потребальный костер, о сын Сумитры, ибо другого выхода нет. Любимый супруг мой всенародно отрекся от меня. Если сердце мое всегда оставалось верным Раме, пускай дарует мне бог Огня свое покровительство! Если я чиста и незапятнана перед Рамой, да защитит меня от неправедной хулы великий Агни, очевидец всего сущего!»

Множество людей, в том числе старцы и малые дети, замерли в ужасе, когда Сита, сложив ладони и потупив глаза, вошла в медно-багряное пламя. Среди мятущихся огненных языков красота ее блистала подобно расплавленному золоту.

Вконец удрученные зрелищем этим печальным,

Заплакали женщины перед костром погребальным.
Но скорбь восхищеньем сменилась, восторгом — тревога:

Внезапно увидел народ грозноликого бога!
Прекрасную Ситу держал на руках Дивнозарный,

И чудом пред ним расступался огонь безугарный.
Из тонкого пурпура было на ней одеянье.

Она, как богиня Ушас, излучала сиянье.
Густым ароматом дышали цветов плетеницы,

Украсив пунцовый наряд благосветлой царицы.
И, на руки Раме сложив свою ношу любовно,

Сказал небожитель: «Супруга твоя безгреховна!»

1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

Похожие:

В. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i iconД остоянием России стал рассекреченный и опубликованный, так называемый “
Достоянием России стал рассекреченный и опубликованный, так называемый “План Даллеса“ (Доктрина Даллеса), в котором как в зеркале...

В. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i iconBeowulf) Эпическая поэма (VLLL-LX вв.)
Никто не отважился вступить в единоборство с диким чудовищем. Хродгар на­прасно молил богов, чтобы они помогли ему избавиться от...

В. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i iconВ востоковедении прошлого века прочно укоренился интерес к истории...
Вымысел и правда, легенда и быль сливаются больше, чем где бы то ни было, если не по внешним очертаниям, то по содержанию; и испанскому...

В. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i iconМногие вздрагивают при слове «уборка». Это наша постоянная повинность,...
Виде уличной пыли и песка; они влетает в наши окна в виде промышленной и автомобильной копоти, сажи, частичек грунта, цветочной пыльцы,...

В. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i iconГорода Богов Том 3 в объятиях Шамбалы Предисловие
Шел 1999-й год. Российская экспедиция на Тибет продолжалась. Мы разбили лагерь на подступах к легендарному Городу Богов

В. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i iconГорода Богов Том 3 в объятиях Шамбалы Предисловие
Шел 1999-й год. Российская экспедиция на Тибет продолжалась. Мы разбили лагерь на подступах к легендарному Городу Богов

В. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i iconАвторство представленных текстов отчасти условно
Авторство представленных текстов отчасти условно. Во всяком случае, не представляет зримого интереса. Во всяком случае, для самих...

В. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i iconСтруктурированный текст, в котором могут осуществляться переходы по выделенным меткам
Гипертекст это структурированный текст, в котором могут осуществляться переходы по выделенным меткам

В. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i icon1. История и структура учреждения
Учреждение в том виде, в котором оно существует на сегодняшний день, образовалось в апреле 2011 года и представляет собой крупную...

В. А. Потаповой Рамаяна древнеиндийская эпическая поэма на санскрите, авторство которой приписывается легендарному мудрецу Вальмики. Окончательно её текст в том виде, котором он дошёл до нас, сложился во II i iconАнкета с просьбой о выдаче краткосрочной визы, заполненная на французском...
Визовый отдел принимает документы в том виде, в котором Вы подаете. Отсутствие в досье какого-либо документа (или его ксерокопии),...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов