Аспект пресс




НазваниеАспект пресс
страница5/31
Дата публикации19.11.2013
Размер4.71 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31
Глава 3

^ Статическая лингвистика и эволюционная лингвистика

§ 1. Внутренняя двойственность всех наук, оперирующих понятием значимости

Едва ли многие лингвисты догадываются, что появление фак­тора времени способно создать лингвистике особые затруднения и ставит ее перед двумя расходящимися в разные стороны путями.

Большинство наук не знает этой коренной двойственности: фактор времени не сказывается на них сколь-нибудь существен­ным образом. Астрономия установила, что небесные светила пре­терпевают заметные изменения, но ей не пришлось из-за этого расчлениться на две дисциплины. Геология почти всегда имеет дело с последовательными изменениями во времени, но, когда она переходит к уже сложившимся состояниям Земли, эти состояния не рассматриваются как предмет совсем другой науки. Есть описа­тельная наука о праве, и есть история права, но никто не противо­поставляет их друг другу. Политическая история государств развер­тывается целиком во времени, однако, когда историк рисует кар­тину какой-либо эпохи, у нас не создается впечатления, что мы выходим за пределы истории. И наоборот, наука о политических институтах является по существу своему наукой описательной, но она отлично может, когда встретится надобность, рассматривать исторические вопросы, не теряя при этом своего единства.

Наоборот, та двойственность, о которой мы говорим, властно тяготеет, например, над экономическими науками. В противопо­ложность указанным выше отраслям знания политическая эконо­мия и экономическая история составляют две резко разграничен­ные дисциплины в недрах одной науки. <...> Вполне аналогичная необходимость заставляет и нас членить лингвистику на две части, каждая из которых имеет свои собственные основания. Дело в том, что в лингвистике, как и в политической экономии, мы сталкива­емся с понятием значимости. В политической экономии ее имену­ют ценностью. В обеих науках речь идет о системе эквивалентностей между вещами различной природы: в политической экономии — между трудом и заработной платой, в лингвистике — между озна­чаемым и означающим.

Совершенно очевидно, что в интересах всех вообще наук сле­довало бы более тщательно разграничивать те оси, по которым располагаются входящие в их компетенцию объекты. Всюду следо­вало бы различать, как указано на нижеследующем рисунке: 1) ось одновременности (АВ), касающуюся отношений между сосуществу­ющими явлениями, где исключено всякое вмешательство време­ни, и 2) ось последовательности (CD), на которой никогда нельзя рассматривать больше одной вещи сразу и по которой располага­ются все явления первой оси со всеми их изменениями.



<...>

С наибольшей категоричностью различение это обязательно для лингвиста, ибо язык есть система чистых значимостей, определя­емая исключительно наличным состоянием входящих в нее элемен­тов. Поскольку одной из своих сторон значимость связана с реаль­ными вещами и с их естественными отношениями (как это имеет место в экономической науке: например, ценность земельного уча­стка пропорциональна его доходности), постольку можно до неко­торой степени проследить эту значимость во времени, не упуская, однако, при этом из виду, что в каждый данный момент она зависит от системы сосуществующих с ней других значимостей. Тем не менее ее связь с вещами дает ей естественную базу, а потому вытекающие из этого оценки никогда не являются вполне произвольными, они могут варьировать, но в ограниченных пределах. Однако, как мы видели, естественные вещи и их отношения вообще не имеют отно­шения к лингвистике, когда речь идет о значимостях.

Следует, далее, заметить, что чем сложней и строже организова­на система значимостей, тем необходимее, именно вследствие слож­ности этой системы, изучать ее последовательно, по обеим осям. Никакая система не может сравниться в этом отношении с языком: нигде мы не имеем в наличии такой точности обращающихся зна­чимостей, такого большого количества и такого разнообразия эле­ментов, и притом связанных такими строгими взаимозависимостя­ми. Множественность знаков, о которой мы уже говорили при рас­смотрении непрерывности языка, полностью препятствует одновременному изучению отношений знаков во времени и их от­ношений в системе.

Вот почему мы различаем две лингвистики. <...>

Чтобы резче оттенить это противопоставление и это скреще­ние двоякого рода явлений, относящихся к одному объекту, мы предпочитаем говорить о синхронической лингвистике и о диахро­нической лингвистике. Синхронично все, что относится к стати­ческому аспекту нашей науки, диахронично все, что касается эво­люции. Существительные же синхрония и диахрония будут соответ­ственно обозначать состояние языка и фазу эволюции. <...>

§ 3. Внутренняя двойственность лингвистики, показанная на примерах

Противоположность двух точек зрения — синхронической и диахронической — совершенно абсолютна и не терпит компро­мисса. Приведем несколько фактов, чтобы показать, в чем состоит это различие и почему оно неустранимо.

Латинское crispus «волнистый, курчавый» оставило в наслед­ство французскому языку корень сréр-, откуда глаголы crépir «по­крывать штукатуркой» и décrépir «отбивать штукатурку». С другой стороны, в какой-то момент из латинского языка во французский было заимствовано слово dēcrepitus «дряхлый» с неясной этимоло­гией, и из него получилось décrépit с тем же значением. Несомнен­но, в настоящее время говорящие связывают между собой ип mur décrépi «облупившаяся стена» и ип homme décrépit «дряхлый чело­век», хотя исторически эти два слова ничего общего между собой не имеют; часто говорят façade décrépite d'une maison в смысле «об­лупившийся фасад дома». И это есть факт статический, поскольку речь идет об отношении между двумя сосуществующими в языке явлениями. Для того чтобы он проявился, оказалось необходимым стечение целого ряда обстоятельств из области эволюции: потре­бовалось, чтобы crisp- стало произноситься сréр- и чтобы в некий момент из латинского было заимствовано новое слово.

Вполне очевидно, что эти диахронические факты не находятся ни в каком отношении с порожденным ими синхроническим фак­том; они — явления иного порядка.

Вот еще один пример, имеющий общее значение. В древневерх­ненемецком языке множественное число от существительного gast «гость» первоначально имело форму gasti, от существительного hant «рука» — hanti и т.д. Впоследствии это / вызвало умлаут, то есть при­вело к изменению (в предшествующем слоге) а в е: gastigesti, hanti → henti. Затем это i утратило свой тембр, откуда gestigeste и т.д. В результате ныне мы имеем Cast: Gäste, Hand: Hände, целый разряд слов обнаруживает то же различие между единственным и множе­ственным числом. Аналогичное, в общем, явление произошло в ан­глосаксонском языке: первоначально было f­­ōt «нога», мн.ч. *fōti; tōþ «зуб», мн.ч. *tōþi; gōs «гусь», мн.ч. *gōsi и т.д.; затем в результате пер­вого фонетического изменения — умлаута — *fōti превратилось в *fēti, в результате второго фонетического изменения — падения ко­нечного i *fēti дало fēt; так возникло отношение ед.ч. f­­ōt: мн.ч. fēt и аналогично fōp : fēp, gōs : gēs (совр. англ. foot : feet, tooth : teeth, goose : geese).

Первоначально, когда говорили gast : gasti, fōt : fōti, множествен­ное число выражалось простым прибавлением i; Gast : Gäste и fōt : fēt выявляют иной механизм для выражения множественного числа. Этот механизм неодинаков в обоих случаях: в староанглийском — только противопоставление гласных, в немецком — еще и наличие или отсутствие конечного -е, но это различие для нас несущественно.

Отношение между единственным числом и множественным, образованным от него, каковы бы ни были их формы, для каждо­го данного момента может быть выражено на горизонтальной оси, а именно



Те же факты (каковы бы они ни были), которые вызвали пере­ход от одной формы к другой, должны, наоборот, быть располо­жены на вертикальной оси, так что в результате мы получаем



Наш типовой пример порождает целый ряд соображений, не­посредственно относящихся к нашей теме:

1. Диахронические факты вовсе не имеют своей целью выра­зить другим знаком какую-то определенную значимость в языке: переход gasti в gesti, geste (Gäste) нисколько не связан с множе­ственным числом существительных, так как в tragitträgt тот же умлаут связан со спряжением. Таким образом, диахронический факт является самодовлеющим событием, и те конкретные синхрони­ческие последствия, которые могут из него проистекать, ему со­вершенно чужды.

2. Диахронические факты вовсе не стремятся изменить систему. Здесь отсутствует намерение перейти от одной системы отноше­ний к другой: перемена касается не упорядоченного целого, а только отдельных элементов его.

Здесь мы снова встречаемся с уже высказанным нами принци­пом: система никогда не изменяется непосредственно, сама по себе она неизменна, изменению подвержены только отдельные эле­менты независимо от связи, которая соединяет их со всей совокуп­ностью. Это можно сравнить с тем, как если бы одна из планет, обращающихся вокруг Солнца, изменилась в размере и массе: этот изолированный факт повлек бы за собой общие последствия и на­рушил бы равновесие всей Солнечной системы в целом. Для выра­жения множественного числа необходимо противопоставление двух явлений: либо fōt : *fōti, либо fōt : fēt, эти два способа в равной мере возможны, и говорящие перешли от одного к другому, как бы и не прикасаясь к ним: не целое было сдвинуто и не одна система породила другую, но один из элементов первой системы изменил­ся, и этого оказалось достаточно для того, чтобы произвести но­вую систему.

3. Это наблюдение помогает нам понять случайный характер вся­кого состояния. В противоположность часто встречающемуся оши­бочному представлению язык не есть механизм, созданный и при­способленный для выражения понятий. Наоборот, как мы видели, новое состояние, порожденное изменением каких-либо его эле­ментов, вовсе не предназначается для выражения значений, кото­рыми оно оказалось пропитанным. Дано случайное состояние fōt : fēt, и им воспользовались для выражения различия между единствен­ным и множественным числом. Противопоставление fōt : fēt слу­жит этому не лучше, чем fōt : *fōti. Каждый раз, как возникает новое состояние, разум одухотворяет уже данную материю и как бы вдыхает в нее жизнь. <...>

4. Имеют ли факты, принадлежащие к диахроническому ряду, по крайней мере ту же природу, что и факты синхронического ряда? Нет, не имеют, ибо, как мы уже установили, изменения происходят без всякого намерения. Синхронический факт, напро­тив, всегда облечен значением; он всегда апеллирует к двум одно­временно существующим членам отношения: множественное чис­ло выражается не формой Gäste, а противоположением Gast: Gäste. В диахроническом плане верно как раз обратное: он затрагивает лишь один член отношения и для появления новой формы Gäste надо, чтобы старая форма gasti уступила ей место и исчезла.

Попытка объединить внутри одной дисциплины столь различ­ные по характеру факты представляется фантастическим предпри­ятием. В диахронической перспективе мы имеем дело с явления­ми, которые не имеют никакого отношения к системам, хотя и обусловливают их.

Приведем еще несколько примеров, подтверждающих и до­полняющих выводы, извлеченные из первых.

Во французском языке ударение всегда падает на последний слог, если только он не содержит в себе немого е (). Это факт синхронический: отношение между совокупностью французских слов и ударением французского слова. Откуда он взялся? Из пред­шествовавшего состояния. В латинском языке система ударения была иная и более сложная: ударение падало на предпоследний слог, если он был долгим; если же он был кратким, то ударение пере­носилось на третий слог от конца (ср. amī́cus «друг», но а́nǐта «душа»). Этот закон описывает отношения, не имеющие ни малейшей ана­логии с законом французского ударения. Тем не менее это то же самое ударение — в том смысле, что оно осталось на тех же местах; во французском слове оно падает всегда на тот слог, который имел его в латинском языке: amī́cuт → amí, ánimam → âте. Между тем формулы ударения во французском и латинском различны, и это потому, что изменилась форма слов. Как известно, все, что следо­вало за ударением, либо исчезло, либо свелось к немому е. Вслед­ствие этого изменения слова позиция ударения по отношению к целому слову стала иной; в результате говорящие, сознавая нали­чие нового отношения, стали инстинктивно ставить ударение на последнем слоге даже в заимствованных, унаследованных через письменность словах (facile, consul, ticket, burgrave и т.п.). Ясно, что у говорящих не было намерения изменить систему, сознатель­ного стремления к новой формуле ударения, ибо в словах типа amī́cuт → amí ударение осталось на прежнем слоге; однако тут вмешалась диахрония: место ударения оказалось измененным, хотя к нему никто и не прикасался. Закон ударения, как и все, относя­щееся к лингвистической системе, есть соотношение (disposition) членов системы, то есть случайный и невольный результат эволю­ции.

Приведем еще более разительный пример. В старославянском языке лто имеет в творительном падеже единственного числа форму лтомь, в именительном падеже множественного числа — лта , в родительном падеже множественного числа — лтъ и т.д.; в этом склонении у каждого падежа свое окончание. Однако сла­вянские «слабые» гласные ь и ъ, восходящие к и.-е. ǐ и ǔ, в конце концов исчезли; вследствие этого данное существительное, напри­мер в русском языке, склоняется так: лето, летом, лета, лет.

Равным образом рукá склоняется так: вин.п. ед.ч. рýку, им.п. мн.ч. рýки, род.п. мн.ч. рук и т.д. Таким образом, здесь в формах лет, рук показателем родительного падежа множественного числа является нуль. Итак, оказывается, что материальный знак не является не­обходимым для выражения понятия; язык может ограничиться противопоставлением чего-либо ничему. Так, в приведенном при­мере мы узнаем родительный падеж множественного числа рук просто потому, что это ни рукá, ни рýку, ни какая-либо из прочих форм. На первый взгляд кажется странным, что столь специфичес­кое понятие, как понятие родительного падежа множественного числа, стало обозначаться нулем, но это как раз доказывает, что все происходит по чистой случайности. Язык есть механизм, про­должающий функционировать, несмотря на повреждения, кото­рые ему наносятся.

Все вышеизложенное подтверждает уже сформулированные нами принципы, которые мы резюмируем здесь следующим обра­зом:

Язык есть система, все части которой могут и должны рассмат­риваться в их синхронической взаимообусловленности.

Изменения никогда не происходят во всей системе в целом, а лишь в том или другом из ее элементов, они могут изучаться толь­ко вне ее. Конечно, всякое изменение сказывается в свою очередь на системе, но исходный факт затрагивает лишь одну ее точку; он не находится ни в какой внутренней связи с теми последствиями, которые могут из него проистечь для целого. Это различие по су­ществу между сменяющимися элементами и элементами сосуще­ствующими, между частными фактами и фактами, затрагивающими систему, препятствует изучению тех и других в рамках одной науки.

§ 4. Различие синхронии и диахронии, показанное на сравнениях

Чтобы показать одновременно и автономность и зависимость синхронического ряда от диахронического, первый из них можно сравнить с проекцией тела на плоскость. В самом деле, всякая про­екция непосредственно зависит от проецируемого тела, и все-таки она представляет собою нечто особое, отличное от самого тела. Иначе не было бы специальной науки о проекциях: достаточно было бы рассматривать сами тела. В лингвистике таково же отно­шение между исторической действительностью и данным состоя­нием языка, представляющим как бы проекцию этой действитель­ности в тот или иной момент. Синхронические состояния позна­ются не путем изучения тел, то есть диахронических событий, подобно тому как понятие геометрических проекций не постига­ется в результате изучения, хотя бы весьма пристального, различ­ных видов тел. <...>

Из всех сравнений, которые можно было бы придумать, наи­более показательным является сравнение, которое можно провес­ти между функционированием языка и игрой в шахматы. И здесь и там налицо система значимостей и наблюдаемое изменение их. Партия в шахматы есть как бы искусственная реализация того, что в естественной форме представлено в языке.

Рассмотрим это сравнение детальнее.

Прежде всего, понятие позиции в шахматной игре во многом соответствует понятию состояния в языке. Соответствующая зна­чимость фигур зависит от их положения в каждый данный момент на доске, подобно тому как в языке значимость каждого элемента зависит лишь от его противоположения всем прочим элементам.

Далее, система всегда моментальна; она видоизменяется от по­зиции к позиции. Правда, значимость фигур зависит также, и даже главным образом, от неизменного соглашения: от правил игры, су­ществующих еще до начала партии и сохраняющих свою силу после каждого хода. Но такие правила, принятые раз навсегда, существуют и в области языка: это неизменные принципы семиологии.

Наконец, для перехода от одного состояния равновесия к дру­гому или — согласно принятой нами терминологии — от одной синхронии к другой достаточно сделать ход одной фигурой; не требуется передвижки всех фигур сразу. Здесь мы имеем полное соответствие диахроническому факту со всеми его особенностями. В самом деле:

а) Каждый шахматный ход приводит в движение только одну фигуру; так и в языке изменениям подвергаются только отдельные элементы.

б) Несмотря на это, каждый ход сказывается на всей системе; игрок не может в точности предвидеть последствия каждого хода. Изменения значимостей всех фигур, которые могут произойти вследствие данного хода, в зависимости от обстоятельств будут либо ничтожны, либо весьма значительны, либо, в общем, скром­ны. Один ход может коренным образом изменить течение всей партии и повлечь за собой последствия даже для тех фигур, кото­рые в тот момент, когда его делали, были им не затронуты. Мы уже видели, что точно то же верно и в отношении языка.

в) Ход отдельной фигурой есть факт, абсолютно отличный от предшествовавшего ему и следующего за ним состояния равнове­сия. Произведенное изменение не относится ни к одному из этих двух состояний; для нас же важны одни лишь состояния.

В шахматной партии любая данная позиция характеризуется, между прочим, тем, что она совершенно независима от всего того, что ей предшествовало; совершенно безразлично, каким путем она сложилась; зритель, следивший за всей партией с самого начала, не имеет ни малейшего преимущества перед тем, кто пришел взгля­нуть на положение партии в критический момент; для описания данной шахматной позиции совершенно незачем вспоминать о том, что происходило на доске десять секунд тому назад. Все это рас­суждение применимо и к языку и еще раз подчеркивает коренное различие, проводимое нами между диахронией и синхронией. Речь функционирует лишь в рамках данного состояния языка, и в ней нет места изменениям, происходящим между одним состоянием и другим.

Лишь в одном пункте наше сравнение неудачно: у шахматиста имеется намерение сделать определенный ход и воздействовать на систему отношений на доске, язык же ничего не замышляет — его «фигуры» передвигаются, или, вернее, изменяются, стихийно и случайно. Умлаут в формах Hände вместо hanti и Gäste вместо gasti создал множественное число нового вица, но он также вызвал к жизни и глагольную форму trägt вместо tragit и т.д. Чтобы партия в шахматы во всем уподобилась функционированию языка, необхо­димо представить себе бессознательно действующего или ничего не смыслящего игрока. Впрочем, это единственное отличие делает сравнение еще более поучительным, показывая абсолютную не­обходимость различать в лингвистике два ряда явлений. В самом деле, если диахронические факты несводимы к обусловленной ими синхронической системе даже тогда, когда соответствующие изменения подчиняются разумной воле, то тем более есть основания полагать, что так обстоит дело и тогда, когда эти диахронические факты проявляют свою слепую силу при столкновении с органи­зованной системой знаков.

§ 5. Противопоставление синхронической

и диахронической лингвистик в отношении их методов и принципов

Противопоставление между диахроническим и синхроничес­ким проявляется всюду. Прежде всего (мы начинаем с явления наиболее очевидного) они не одинаковы по своему значению для языка. Ясно, что синхронический аспект превалирует над диахро­ническим, так как для говорящих только он — подлинная и един­ственная реальность. Это же верно и для лингвиста: если он при­мет диахроническую перспективу, то увидит отнюдь не язык, а только ряд видоизменяющих его событий. <...>

Методы синхронии и диахронии тоже различны, и притом в двух отношениях:

а) Синхрония знает только одну перспективу, перспективу говорящих, и весь ее метод сводится к собиранию от них языковых фактов; чтобы убедиться, в какой мере то или другое языковое явление реально, необходимо и достаточно выяснить, в какой мере оно существует в сознании говорящих. Напротив, диахроническая лингвистика должна различать две перспективы: одну проспективную, следующую за течением времени, и другую ретроспектив­ную, направленную вспять; отсюда — раздвоение метода. <...>

б) Второе различие вытекает из разницы в объеме той облас­ти, на которую распространяется та и другая дисциплина. Объек­том синхронического изучения является не все совпадающее по времени, а только совокупность фактов, относящихся к тому или другому языку; по мере надобности подразделение доходит до ди­алектов и поддиалектов. <...> Наоборот, диахроническая лингвис­тика не только не требует подобной специализации, но и отверга­ет ее; рассматриваемые ею элементы не принадлежат обязательно к одному языку (ср. и.-е. *esti, греч. ésti, нем. ist, франц. est). Различие же между отдельными языками создается последовательным ря­дом событий, развертывающихся в языке на временной оси и ум­ножаемых действием пространственного фактора. Для сопоставле­ния двух форм достаточно, если между ними есть историческая связь, какой бы косвенной она ни была.

<...> Таким образом, синхроническое явление не имеет ничего общего с диахроническим: первое есть отношение между одновре­менно существующими элементами, второе — замена во времени одного элемента другим, то есть событие. Мы увидим ниже, что тождества диахронические и синхронические суть вещи совершенно различные: исторически французское отрицание pas «не» тожде­ственно существительному pas «шаг», тогда как в современном языке это два совершенно разных элемента. Уже этих констатации, казалось бы, было достаточно для уяснения того, что смешивать обе точки зрения нельзя. <...>

§ 6. Синхронический закон и закон диахронический

Мы привыкли слышать о законах в лингвистике, но действи­тельно ли факты языка управляются законами и какого рода мо­гут быть эти законы? Поскольку язык есть общественное установ­ление, можно было бы a priori сказать, что он регулируется пред­писаниями, аналогичными тем, которые управляют жизнью общества. Как известно, всякий общественный закон обладает двумя основными признаками: он является императивным и все­общим. Он обязателен для всех, и он распространяется на все слу­чаи, разумеется, в определенных временных и пространственных границах.

Отвечают ли такому определению законы языка? Чтобы выяс­нить это, надо прежде всего, в соответствии с только что сказан­ным, и здесь еще раз разделить сферы синхронического и диахро­нического. Перед нами две разные проблемы, смешивать которые нельзя: говорить о лингвистическом законе вообще равносильно желанию схватить призрак. <...>

Синхронический закон — общий закон, но не императивный; попросту отображая существующий порядок вещей, он только констатирует некое состояние, он является законом постольку же, поскольку законом может быть названо, например, утверж­дение, что в данном фруктовом саду деревья посажены косыми рядами. Отображаемый им порядок вещей непрочен как раз пото­му, что этот порядок не императивен. Казалось бы, можно возра­зить, что в речи синхронический закон обязателен в том смысле, что он навязан каждому человеку принуждением коллективного обычая; это верно, но мы ведь понимаем слово «императивный» не в смысле обязательности по отношению к говорящим — отсут­ствие императивности означает, что в языке нет никакой силы, гарантирующей сохранение регулярности, установившейся в ка­ком-либо пункте. Так, нет ничего более регулярного, чем синхро­нический закон, управляющий латинским ударением; <...> между тем эти правила ударения не устояли перед факторами изменения и уступили место новому закону, действующему во французском языке. Таким образом, если и можно говорить о законе в синхро­нии, то только в смысле упорядочения, в смысле принципа регу­лярности.

Диахрония предполагает, напротив того, динамический фак­тор, приводящий к определенному результату, производящий оп­ределенное действие. Но этого императивного характера недоста­точно для применения понятия закона к фактам эволюции языка: о законе можно говорить лишь тогда, когда целая совокупность явлений подчиняется единому правилу, а диахронические собы­тия всегда в действительности носят случайный и частный харак­тер, несмотря на видимые исключения из этого.

В отношении семантических факторов это сразу же бросается в глаза: если франц. poutre «кобыла» приняло значение «балка», то это было вызвано частными причинами и не зависело от прочих изменений, которые могли произойти в языке в тот же период времени; это было чистой случайностью из числа многих случай­ностей, регистрируемых историей языка.

В отношении синтаксических и морфологических изменений вопрос на первый взгляд не так ясен. В какой-то период все формы прежнего именительного падежа во французском языке исчезли. Разве здесь нет совокупности фактов, подчиненных общему зако­ну? Нет, так как все это является лишь многообразным проявле­нием одного и того же отдельного факта. Затронутым преобразова­нием оказалось самое понятие именительного падежа, и исчезно­вение его, естественно, повлекло за собою исчезновение всей совокупности его форм. Для всякого, кто видит лишь поверхность языка, единственный феномен оказывается скрытым за множе­ством его проявлений; в действительности же он один, по самой глубинной своей сути, и составляет историческое событие, столь же отдельное в своем роде, как и семантическое изменение, про­исходящее со словом poutre «кобыла»; он принимает облик «зако­на» лишь постольку, поскольку осуществляется в системе; строгая упорядоченность этой последней и создает иллюзию, будто диа­хронический факт подчиняется тем же условиям, что и синхрони­ческий.

Так же обстоит дело и в отношении фонетических изменений, а между тем обычно говорят о фонетических законах. В самом деле, констатируется, что в данный момент, в данной области все сло­ва, представляющие одну и ту же звуковую особенность, подвер­гаются одному и тому же изменению. <...> Эта регулярность, кото­рую иногда оспаривали, представляется нам весьма прочно уста­новленной; кажущиеся исключения не устраняют неизбежного характера изменений этого рода, так как они объясняются либо более частными фонетическими законами, < ... > либо вмешатель­ством фактов иного порядка (например, аналогии и т.п.). Ничто, казалось бы, лучше не отвечает данному выше определению поня­тия «закон». А между тем, сколь бы ни были многочисленны слу­чаи, на которых подтверждается фонетический закон, все охваты­ваемые им факты являются всего лишь проявлением одного част­ного факта. <...>

В своем утверждении, что сами слова непосредственно не уча­ствуют в фонетических изменениях, мы опираемся на то простое наблюдение, что такие изменения происходят фактически неза­висимо от слов и не могут затронуть их в их сущности. Единство слова образовано ведь не только совокупностью его фонем, оно держится не на его материальном качестве, а на иных его свой­ствах. Предположим, что в рояле фальшивит одна струна: всякий раз, как, исполняя мелодию, будут к ней прикасаться, зазвучит фальшивая нота. Но где именно она зазвучит? В мелодии? Конеч­но, нет: затронута не она, поврежден ведь только рояль. Совер­шенно то же самое происходит в фонетике. Система наших фонем представляет собою инструмент, на котором мы играем, произно­ся слова языка; видоизменись один из элементов системы, могут произойти различные последствия, но сам факт изменения затра­гивает совсем не слова, которые, так сказать, являются лишь ме­лодиями нашего репертуара.

Итак, диахронические факты носят частный характер: сдвиги в системе происходят в результате событий, которые не только ей чужды, но сами изолированы и не образуют в своей совокупности системы.

Резюмируем: синхронические факты, каковы бы они ни были, обладают определенной регулярностью, но совершенно лишены какого-либо императивного характера; напротив, диахронические факты навязаны языку, но не имеют характера общности.

Короче говоря — к чему мы и хотели прийти, — ни синхрони­ческие, ни диахронические факты не управляются законами в оп­ределенном выше смысле. Если тем не менее, невзирая ни на что, угодно говорить о лингвистических законах, то термин этот дол­жен иметь совершенно разное значение в зависимости от того, с чем мы его соотносим: с явлениями синхронического или с явле­ниями диахронического порядка. <...>

Часть вторая

^ СИНХРОНИЧЕСКАЯ ЛИНГВИСТИКА

Глава 5

Синтагматические отношения и ассоциативные отношения

§ 1. Определения

Итак, в каждом данном состоянии языка все покоится на от­ношениях. Что же представляют собою эти отношения?

Отношения и различия между членами языковой системы раз­вертываются в двух разных сферах, каждая из которых образует свой ряд значимостей; противопоставление этих двух рядов позво­лит лучше уяснить природу каждого из них. Они соответствуют двум формам нашей умственной деятельности, равно необходи­мым для жизни языка.

С одной стороны, слова в речи, соединяясь друг с другом, всту­пают между собою в отношения, основанные на линейном харак­тере языка, который исключает возможность произнесения двух элементов одновременно. Эти элементы выстраиваются один за дру­гим в потоке речи. Такие сочетания, имеющие протяженность, можно назвать синтагмами. Таким образом, синтагма всегда состо­ит минимум из двух следующих друг за другом единиц (например, re-lire «перечитать», centre tous «против всех», la vie humaine «чело­веческая жизнь», s'il fait beau temps, nous sortirons «если будет хоро­шая погода, мы пойдем гулять» и т.п). Член синтагмы получает значимость лишь в меру своего противопоставления либо тому, что ему предшествует, либо тому, что за ним следует, или же тому и другому вместе.

С другой стороны, вне процесса речи слова, имеющие между собой что-либо общее, ассоциируются в памяти так, что из них образуются группы, внутри которых обнаруживаются весьма раз­нообразные отношения. Так, слово enseignement «обучение» невольно вызывает в сознании множество других слов (например, enseigner «обучать», renseigner «снова учить» и др., или armement «вооруже­ние», changement «перемена» и др., или éducation «образование», apprentissage «учение» и др.), которые той или иной чертой сходны между собою.

Нетрудно видеть, что эти отношения имеют совершенно иной характер, нежели те отношения, о которых только что шла речь. Они не опираются на протяженность, локализуются в мозгу и при­надлежат тому хранящемуся в памяти каждого индивида сокрови­щу, которое и есть язык. Эти отношения мы будем называть ассо­циативными отношениями.

Синтагматическое отношение всегда in praesentia: оно основы­вается на двух или большем числе членов отношения, в равной степени наличных в актуальной последовательности. Наоборот, ассоциативное отношение соединяет члены этого отношения в виртуальный, мнемонический ряд; члены его всегда in absentia.

Языковую единицу, рассмотренную с этих двух точек зрения, можно сравнить с определенной частью здания, например с ко­лонной: с одной стороны, колонна находится в определенном от­ношении с поддерживаемым ею архитравом* — это взаимораспо­ложение двух единиц, одинаково присутствующих в пространстве, напоминает синтагматическое отношение; с другой стороны, если эта колонна дорического ордера, она вызывает в мысли сравнение с другими ордерами (ионическим, коринфским и т.д.), то есть с такими элементами, которые не присутствуют в данном простран­стве, — это ассоциативное отношение.
* В греческой и римской архитектуре — лежащий непосредственно на капите­ли колонн поперечный брус. — Прим. сост.
Каждый из этих рядов отношений требует некоторых специ­альных замечаний.

§ 2. Синтагматические отношения

Наши примеры уже позволяли заключить, что понятие син­тагмы относится не только к словам, но и к сочетаниям слов, к сложным единицам всякого рода и любой длины (сложные слова, производные слова, члены предложения, целые предложения).

Недостаточно рассмотреть отношения, объединяющие отдель­ные части синтагмы между собою (например, centre «против» и tous «всех» в синтагме centre tous «против всех» или centre и maître в синтагме contremaître «старший рабочий», «мастер»); нужно также принимать во внимание то отношение, которое связывает целое с его частями (например, contre tous по отношению к contre, с одной стороны, и к tous, с другой стороны, или contremaître по отно­шению к centre, с одной стороны, и maître, с другой стороны).

Здесь можно было бы возразить: поскольку типичным прояв­лением синтагмы является предложение, а оно принадлежит речи, а не языку, то не следует ли из этого, что и синтагма относится к области речи? Мы полагаем, что это не так. Характерным свой­ством речи является свобода комбинирования элементов; надо, следовательно, поставить вопрос: все ли синтагмы в одинаковой мере свободны?

Прежде всего, мы встречаемся с огромным количеством выра­жений, относящихся, безусловно, к языку: это те вполне готовые речения, в которых обычай воспрещает что-либо менять даже в том случае, если по зрелом размышлении в них можно различить значимые части, например à quoi bon? «к чему?», allons donc! «да полноте же!» и т.д. Приблизительно то же, хотя в меньшей степе­ни, относится к таким выражениям, как prendre la mouche «сердиться по пустякам», forcer la main a quelqu 'un «принудить к чему-либо», rompre une lance «ломать копья», avoir mal à (la tête...) «чув­ствовать боль (в голове и т.д.)», pas n'est besom de... «нет никакой необходимости...», que vous en semble? «что вы думаете об этом?». Узуальный характер этих выражений вытекает из особенностей их значения или их синтаксиса. Такие обороты не могут быть импро­визированы; они передаются готовыми, по традиции. Можно со­слаться еще и на те слова, которые, будучи вполне доступными анализу, характеризуются тем не менее какой-либо морфологи­ческой аномалией, сохраняемой лишь в силу обычая (ср. difficulté «трудность» при facilité «легкость», mourrai «умру» при dormirai «буду спать»).

Но это не все. К языку, а не к речи надо отнести и все типы синтагм, которые построены по определенным правилам. В самом деле, поскольку в языке нет ничего абстрактного, эти типы могут существовать лишь в том случае, если в языке зарегистрировано достаточное количество их образцов. Когда в речи возникает такая импровизация, как indécorable,* <...> она предполагает определен­ный тип, каковой в свою очередь возможен лишь в силу наличия в памяти достаточного количества подобных слов, принадлежащих языку (impardonnable «непростительный», intolérable «нетерпимый», infatigable «неутомимый» и т.д.). Точно то же можно сказать и о предложениях и словосочетаниях, составленных по определенно­му шаблону; такие сочетания, как la terre tourne «земля вращает­ся», que vous dit-il? «что он вам сказал?», отвечают общим типам, которые в свою очередь принадлежат языку, сохраняясь в памяти говорящих.
* «Неукрашаемый» (франц.). — Прим. сост.
Но надо признать, что в области синтагм нет резкой границы между фактом языка, запечатленным коллективным обычаем, и фактом речи, зависящим от индивидуальной свободы. Во многих случаях представляется затруднительным отнести туда или сюда данную комбинацию единиц, потому что в создании ее участвова­ли оба фактора, и в таких пропорциях, определить которые не­возможно.

§ 3. Ассоциативные отношения

Образуемые в нашем сознании ассоциативные группы не огра­ничиваются сближением членов отношения, имеющих нечто об­щее, — ум схватывает и характер связывающих их в каждом случае отношений и тем самым создает столько ассоциативных рядов, сколько есть различных отношений. Так, в enseignement «обучение», enseigner «обучать», enseignons «обучаем» и т.д. есть общий всем чле­нам отношения элемент — корень; но то же слово enseignement может попасть и в другой ряд, характеризуемый общностью дру­гого элемента — суффикса: enseignement «обучение», armement «во­оружение», changement «изменение» и т.д.; ассоциация может так­же покоиться единственно на сходстве означаемых (enseignement «обучение», instruction «инструктирование», apprentissage «учение», éducation «образование» и т.д.), или, наоборот, исключительно на общности акустических образов (например: enseignement «обуче­ние» justement «справедливо»). Налицо, таким образом, либо об­щность как по смыслу, так и по форме, либо только по форме, либо только по смыслу. Любое слово всегда может вызвать в памя­ти все, что способно тем или иным способом с ним ассоцииро­ваться.

В то время как синтагма сразу же вызывает представление о последовательности и определенном числе сменяющих друг друга элементов, члены, составляющие ассоциативную группу, не даны в сознании ни в определенном количестве, ни в определенном порядке.

Если начать подбирать ассоциативный ряд к таким словам, как désir-aux «жаждущий», chaleur-eux «пылкий» и т.д., то нельзя напе­ред сказать, каково будет число подсказываемых памятью слов и в каком порядке они будут возникать. Любой член группы можно рассматривать как своего рода центр созвездия, как точку, где схо­дятся другие, координируемые с ним члены группы, число кото­рых безгранично.



Впрочем, из этих двух свойств ассоциативного ряда — неопре­деленности порядка и безграничности количества — лишь первое всегда налицо; второе может отсутствовать, как, например, в том характерном для этого ряда типе, каковым являются парадигмы словоизменения. В таком ряду, как лат. dominus, dominī, dominō и т.д., мы имеем ассоциативную группу, образованную общим элемен­том — именной основой domin-, но ряд этот небезграничен, напо­добие ряда enseignement, changement и т.д.: число падежей является строго определенным, но порядок их следования не фиксирован и та или другая группировка их зависит исключительно от произво­ла автора грамматики; в сознании говорящих именительный па­деж — вовсе не первый падеж склонения; члены парадигмы могут возникать в том или ином порядке чисто случайно.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31

Похожие:

Аспект пресс iconТема XII
Соловьев А. И. Политология: Политическая теория, политические технологии: Учебник для студентов вузов. – М.: Аспект Пресс, 2000....

Аспект пресс iconБакулев Г. П. Массовая коммуникация: зарубежные теории и концепции...
Бакулев Г. П. Массовая коммуникация: зарубежные теории и концепции : учеб пособие для студ вузов / Г. П. Бакулев. – М. Аспект Пресс,...

Аспект пресс iconЕвропейского Университета «Books for Civil Society»
Индивидуальные различия/Пер, с англ. Т. М. Марютиной под ред. И. В. Равич-Щербо — М.: Аспект Пресс, 2000.— с. 527

Аспект пресс iconСписок информационных источников
Введение в политологию: учебник для студентов вузов/В. П. Пугачев, А. И. Соловьев. – 4-е изд.; перераб и доп. – М.: Аспект Пресс,...

Аспект пресс iconУчебника для студентов высших учебных заведений аспект пресс
Охватывают 480 членов федерации или федеральных земель, которые могут сравниться с 180 политически суверенными государ­ствами.*

Аспект пресс iconУчебника для студентов высших учебных заведений аспект пресс
Охватывают 480 членов федерации или федеральных земель, которые могут сравниться с 180 политически суверенными государ­ствами.*

Аспект пресс iconВведение в языковедение
Р 45 Введение в языковедение/Под ред. В. А. Виноградова. М.: Аспект Пресс, 1996. 536 с. Isbn 5-7567-0046-3

Аспект пресс iconТеория и практика
Стратегический менеджмент: Теория и практика: Учебное пособие для вузов. — M.: Аспект Пресс, 2002. — 415 с

Аспект пресс iconМгу им. М. В. Ломоносова и Гуманитарном институте. Для студентов,...
Ш95 Основы нейрофизиологии: Учебное пособие для студентов вузов. М.: Аспект Пресс, 2000. с. 277

Аспект пресс iconДиагностика и интерпретация апрель пресс эксмо-пресс 2 0 0 1
Д 46 Детский рисунок: диагностика и интерпретация. — М: Апрель Пресс, Изд-во эксмо-пресс, 2001. — 272 с, илл. (Серия «Психологический...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов