Слово об




НазваниеСлово об
страница14/22
Дата публикации03.12.2013
Размер3.4 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Литература > Документы
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   22

^ ДЕЛО ЯКОВА ГУГЕЛЯ

Когда я собирал материалы для своего первого очерка о Якове Семеновиче Гугеле («Первый директор», «Приазовский рабочий» от 10 августа 1988 г.), то о смерти бывшего дирек­тора «Азовстали» наслушался всякой всячины.

Одни говорили, что, арестовав Гугеля, повезли его на допрос в Донецк, но не довезли: по дороге он заболел и умер.

Другие уверяли меня, что в Сталино (так назывался тогда До­нецк) его доставили невредимым, но он выбросился из тюрем­ного окна, когда его вели по коридору на очередной допрос.

Покойный Рувим Давидович Чарфас, один из первостроителей «Азовстали», рассказал мне, что он лично беседовал с от­ставным полковником, который утверждал, что видел Гугеля в лагере в первой половине 50-х годов. Полковник уверял, что Гугель умер в заключении уже после смерти Сталина.

И вот передо мной «Дело № 5657-2ф по обвинению Гугеля Якова Семеновича», полученное из архивов КГБ по требованию мариупольского общества «Мемориал».

Скажу сразу: ни одна из перечисленных версий не подтвер­дилась. Он был расстрелян в Киеве 15 октября 1937 года, в воз­расте 42 лет.

Родившиеся в тот зловещий для нашей истории год уже вышли или готовятся выйти на пенсию, и о Гугеле, имя которого десятилетиями было запретным, они знают понаслышке, если знают вообще. Что же говорить о молодых, о тех, кто сегодня вступает в жизнь?

Главным образом ради молодых, для которых мы то и дело переписываем учебники истории, а теперь, похоже, оставили их и без учебников, и без истории, я коротко повторю то, о чем писал в своем очерке «Первый директор» в 1988 году, чтобы они знали, кто такой Яков Семенович Гугель.

Он был одним из самых выдающихся командиров индустриа­лизации СССР. Когда он возглавлял строительство Магнито­горского металлургического комбината, под его началом рабо­тали 150 тысяч человек. По существу, целая армия.

Современники свидетельствуют, что в годы первых строек генералы индустриализации были не менее известны и попу­лярны, чем прославленные полководцы в дни решающих сра­жений Великой Отечественной войны.

Имя Гугеля в 30-е годы звучало не только в нашей стране, но и за ее рубежами. Сегодня же читаешь иногда воспомина­ния, авторы которых умудряются рассказать о строительстве Магнитки, ни разу не упомянув Якова Семеновича Гугеля, того, кто дал стране первый металл этого гиганта.

Долгое время имя этого человека замалчивалось потому, что оно числилось в списках «врагов народа». Теперь материалы о нем не печатают (в этом я лично убедился) по той причине, что, мол, Гугель — герой времен большевистского правления, при­несшего стране и народу неисчислимые бедствия.

Рассуждения о том, что из истории, как из песни, слова не выкинешь, весьма условны: мы были свидетелями того, как из летописи нашей жизни вымарывались целые главы. И даже се­годня мы еще не в полной мере осознали, что многострадаль­ной истории нашей равно принадлежат и Николай Бердяев, и Лаврентий Берия. Как сказал Твардовский: «Что с нами было — это было, а то, что есть, то с нами здесь».

Имя Гугеля неразрывно связано с Мариуполем, и это на­вечно, этого уже никак не изменить. Потому что невозможно честно написать историю этого города, не отведя в ней подо­бающее место Якову Семеновичу Гугелю. «Нам никуда с то­бой не деться от зрелой памяти своей», как сказал тот же Твар­довский.

Он родился в Белоруссии в 1895 году в семье еврея-слу­жащего лесных складов. Рос и учился в Енакиево, в Одессе окончил среднетехническое училище. Был помощником шофе­ра, чертежником, строительным рабочим, солдатом-фронтови­ком, устанавливал советскую власть в Одессе, воевал с бело­гвардейцами в Бессарабии, урывками учился в Харьковском технологическом институте, служил в Красной Армии.

Впервые его выдвинули на пост самостоятельного команди­ра производства в Таганроге — в 26 лет он стал директором котельного завода. Затем были командные должности на Юзовском и Константиновском металлургических заводах.

Все это можно назвать лишь предисловием к большой судь­бе Якова Семеновича Гугеля, которая началась в августе 1926 года, когда его назначили директором Мариупольского метал­лургического комбината имени Ильича. К сожалению, времени, как мы теперь знаем, ему было отпущено всего лишь одиннад­цать лет. Девять из них связаны с Мариуполем.

Гугель обессмертил свое имя тем, что руководил строитель­ством металлургических гигантов мирового значения. Но кроме Магнитки и «Азовстали», он построил еще один завод — Ма­риупольский новотрубный имени В. В. Куйбышева. Однако и это строительство, и то, что он спас от демонтажа бывший «Провиданс» и добился его реконструкции, и то, что он поднял на высоту завод имени Ильича, — все это «мелочь» по сравнению с магнитогорской и азовстальской эпопеями.

«Феномен Гугеля» удивлял его современников, загадочен он и по сей день. У Якова Семеновича не было высшего образования вообще, а металлургического — в частности. Тем не ме­нее, он знал тонкости металлургии, был редкостно талантлив как организатор, блестяще справлялся в то невообразимо трудное время с невообразимо трудными обязанностями, какие накла­дывали на него ответственные высокие посты.

В 1988 году я писал: «Он был талантливым самородком, од­ним из тех представителей социальных низов, которым Октябрь­ская революция, раскрепостившая духовные силы народа, от­крыла широкие пути для осуществления своих природных спо­собностей».

Конечно, сегодня я сформулировал бы свою мысль осторож­ней, в особенности насчет «раскрепощения духовных сил наро­да» (мысль весьма спорная). Но можно ли отрицать, что ок­тябрьский переворот, безжалостно уничтоживший почти всю русскую интеллигенцию, открыл доступ к образованию, в нау­ку, в культуру детям беднейших рабочих и крестьян, влачивших при царизме жалкое существование?

Гугель был по природе своей выдающимся предпринимате­лем, и не случись в нашей истории 1917 года, стал бы он, ду­маю, крупным дельцом, бизнесменом, ворочал бы собственными миллионами в СКВ — свободно конвертируемой валюте. Его природный талант, уверен, все равно пробил бы себе дорогу. Но ему выпало жить в эпоху, начавшуюся с выстрела «Авроры», и он стал «красным директором». Он стал членом партии не потому, думаю, что так уже верил в коммунизм ленинского ли толка, сталинского ли. Просто новые правила игры требовали наличие партбилета, и он получил его в 1921 году. И случайно ли, что именно с этой даты начинается его восхождение по слу­жебной лестнице.

Он был «технарь», предприниматель, и диктатура больше­вистской партии, вознесшая его на головокружительную высо­ту, очень часто сковывала его инициативу, на что он не раз жа­ловался устно и письменно. Она же, эта диктатура, его и погу­била.

19 августа 1937 года оперуполномоченный 4-го отдела УГБ УНК,ВД Донецкой области старший сержант госбезопасности Трофименко лринял постановление об избрании меры пресече­ния — аресте Я. С. Гугеля. В тот же день облпрокурор санкцио­нировал арест.

Вот этот документ:

«Постановление

г. Сталине 1937 года, 19 августа.

Я, облпрокурор Руденко, рассмотрев ходатайство 4-го отде­ла УГБ УНКВД по Донецкой области (Донецк тогда назывался Сталино, но область еще многие годы оставалась Донецкой. — Л. Я.) об аресте гр. Гугеля Якова Семеновича, обвиняемого по ст. 17-54-8 и 54-11 УК УССР (украинский аналог пресловутой 58-й статьи — Л. Я.), нашел, что он является членом контрре­волюционной троцкистской террористической организации, по заданию этой организации проводил активную контрреволюци­онную работу, направленную против политики ВКП(б) и Совет­ского правительства,

ПОСТАНОВИЛ:

санкционировать арест и содержание под стражей гр. Гугеля Якова Семеновича.

Облпрокурор Руденко».

Только через три недели — 10 сентября — лейтенант гос­безопасности Рабинович примет постановление о «начатии» предварительного следствия (при этом исказит отчество Гугеля — Самойлович), а облпрокурор уже 19 августа «нашел», что директор «Азовстали» — террорист и враг народа. Может быть, потому этот прокурор, начавший свой путь в Мариуполе, «дойдет до степеней известных», что способен был столь мол­ниеносно «находить» то, что требовалось? Роман Андреевич Руденко станет сначала прокурором Украины, потом Генераль­ным прокурором СССР, будет благоденствовать и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе, и при Андропове, нахватает множество орденов, геройскую звездочку и лауреатские меда­ли и дипломы доктора гонорис кауза.

А ведь было время, когда я мечтал собрать материалы для рассказа краеведа о том, как в нашем Мариуполе начинал свою «блистательную» карьеру Руденко, даже написал Роману Анд­реевичу, но — не удостоился ответа.

Я держал в руках не одно дело образца 1937 года. Может быть, это не общее правило, но мне попадались только такие, где этап, когда жертву уговаривали и ломали, не задокументи­рован. Невероятно: хватают человека, говорят ему, что он тер­рорист, контрреволюционер, заговорщик, враг народа, и он, странно, сразу же признается во всех этих смертных грехах, хотя ни сном, ни духом ни в какой подпольной организации, конечно, не участвовал.

Что делали с Гугелем в тюрьме 19, 20, 21, и 22 августа не известно, но 23 августа он на трех листах написал заявление на имя начальника Донецкого областного управления НКВД Соколинского, в котором изъявил готовность во всем помочь следствию. Он признал, что является участником троцкистской организации в Донбассе, в которую его вовлек Гвахария.

Георгий Виссарионович Гвахария действительно был троц­кистом. Он стал им еще в 1923 году, дцадцатидвухлетним сту­дентом. Через пять лет, когда его кумир уже отбывал ссылку в Казахстане, его выслали туда же, в Актюбинск, в 1929-м, по­сле высылки Троцкого из СССР, Гвахария написал заявление о своем полном разрыве с ним и с троцкизмом. Его восстановили в партии и назначили директором Макеевского металлургическо­го завода.

«Не было в Донбассе более почетного, более любимого, бо­лее выдающегося, большей «звезды», чем Гвахария. — писал арестованный Гугель в одном из своих заявлений. — Ему «на поклон» посылал нас Саркисов (первый секретарь Донецкого обкома партии. — Л. Я.) при всех случаях. Саркисову вторил Мушперт из «Правды», Васильковский из газеты «За индустриализа­цию», домашний поэт Безыменский и прочая репортерская ме­лочь».

Гвахария арестовали 18 апреля 1937 года, ровно через два месяца после самоубийства Орджоникидзе, любимцем и подза­щитным которого он был. Гордый грузин, тридцатишестилет­ний красавец, баловень судьбы, по общему мнению, умница и талант, темпераментно отверг все обвинения: нет, с 1929 года он не имел никаких связей с троцкистами и никакой контрре­волюционной организации, конечно, не создавал.

Донецкие следователи немало намучились, мучая Гваха­рия, но ничего добиться не смогли. Тогда — дело было уже в июне — Георгия Виссарионовича этапировали в Киев. Там Гва­хария тоже держался достаточно долго, но у киевских костоло­мов квалификация была гораздо выше, чем у донецких: в кон­це концов, они заставили свою жертву подписать все, что они хотели. В том числе и письмо Сталину, в котором содержались сведения о том, что «в 1936 году была создана крепкая троц­кистская группа по углю и химической промышленности в «Азов­стали» во главе с директором Гугелем, с которым он (Гвахария) лично связался по поручению Саркисова».

С этими документами, думаю, и познакомили арестованного Гугеля в Донецкой тюрьме. В своем заявлении на имя Соколинского он признает свое участие в троцкистской организации которая «ставит перед собой задачи изменить существующий режим а партии в смысле осуществления действительной демо­кратии — не только внизу, но и вверху в противовес существу­ющей диктатуре сверху».

Выходит, что Гугель замахивался на единодержавие Стали­на, что сегодня выглядит весьма героичным, а то время могло окончиться только смертной казнью выразителя подобных взгля­дов.

Ровно через месяц, 25 сентября 1937 года, на допросе, ко­торый проводился уже в Киеве старшим лейтенантом госбе­зопасности Ширимым, Гугель заявит: «Я постепенно шел даль­ше, занявшись прямой, ревизией политики ВКП(б). Я начал от­рицать существование внутрипартийной демократии, считая, что она подменяется жестким централизмом, широко практикуемым назначенством не по принципам политико-делового порядка, что критика существует для низовых звеньев партии, но от­нюдь не в отношении ответственных работников. Партийный ап­парат я рассматривал как силу, подавляющую живую мысль, оторванную от масс.

Отрыв от партийной: и рабочей среды, политика «цукания», а не руководства, назначенство, подавление попыток протес­та — весь этот стиль работы Донецкого обкома мною расце­нивался, как подтверждение моих взглядов, что это общая ли­ния ЦК.

Как видим, отнюдь не глупым человеком был Гугель. И му­жества ему было не занимать, если он отважился делать такие заявления следователю. Последний не заметил при этом явного противоречия: Гугель создал по поручению и под ру­ководствам секретаря обкома Саркисова контрреволюционную организацию для свержения... того же Саркисова, для ликвида­ции его бюрократического стиля руководства»

С точки зрение нынешнего дня, свободолюбие Гугеля весьма относительно: о демократии всего общества он даже не за­икается. Но уже одно то, что он восстал — пусть только в мыс­лях, в разговорах с единомышленниками - против личной диктатуры Сталина, против всесилия: и беспредела партаппаратчи­ков, делает честь Гугелю.

Желая показать, как он «дошел до конца жизни такой», он в своих показаниях подробно обрисовал положение на «Азовстали», взаимоотношения директора и партийных властей.

Когда Гугель во второй раз - после Магнитки – был направлен на «Азовсталь» директором, секретарем ЗПК (заводского парткома) была некая Каспарова, собравшая вокруг себя «опричнину» - угодников, шептунов, склочников. «Отношение ко мне,- пишет Гугель в тюремной камере,- было установлено следующее: ты хозяйственник, коммунист 3-го сорта, выполняй решения и волю ЗПК, сиречь - мои. Все, что на «Азовстали» хорошее, - это заслуга ЗПК. Все, что плохо - виноват ты, и мы с тебя и твоих приспешников будем голову снимать. Моего помощника исключают из партии и выносят решение о снятии с работы - без моего участия и даже ведома, хотя я не в отъезде. Таким порядком расправляются с начальником отдела организации труда. Начальники цехов вызываются в ЗПК для докладов и инструктирования по хозяйственным вопросам без моего участия».

Гугель не был идеологом, политиком. Он был деловым че­ловеком, и конечно, ему хотелось свободы действий. Некомпе­тентное вмешательство Каспаровой (и более высоких партийных инстанций), ее стремление подмять под себя директора, подме­нить его собой не могли не вызвать у него протеста.

«Апофеозом моего положения, — пишет он далее, была ди­кая сцена в кабинете Каспаровой, когда спорил с ней по во­просу ее предложения о перспективе ряда командиров произ­водства: «Выйди вон отсюда, к чертовой матери, несчастный человек». Я обозвал ее дурой. Ушел».

В деле директора завода имени Ильича Радина, тоже невинно убиенного, но позднее, когда Гугель уже лежал в земле сырой, я встретил утверждение энкаведистов о том, что контрреволюционную организацию на «Азовстали» создали Гугель – и кто бы вы подумали? - … Каспарова. Дела шились белыми нитками, и это никого не смущало.

Из показаний Гугеля следует, что он жаловался Орджоникидзе, Саркисову - положение становилось все хуже. Ему стало ясно, что дело не в Каспаровой. На заводе Ильича председателем ЗПК был некий Столя­ров, муж Каспаровой. Он создал там такую же обстановку, как и на «Азовстали». Гугель с Радиным часто говорили об этом.

Гугель жаловался на позицию парткома. Радин ставил вопрос резче: «Они парторги ЦК, такая наша директорская участь».

Гнетом партаппаратчиков возмущался и Гвахария: «Говорил он со мной, — писал Гугель, —: о положении директора, которо­му, как он говорил, «не доверяя — доверяют», то есть, иначе говоря, доверяют хозяйство, но заставляют отчитываться пе­ред партийной организацией».

О бесчисленных жертвах сталинского террора мы говорим, что их замучили, превратили в лагерную пыль, казнили НИ ЗА ЧТО, и это верно. Я читал затребованные Мариупольским об­ществом «Мемориал» дела расстрелянных слесарей, токарей, хлеборобов, пастухов. Этих действительно лишили жизни НИ ЗА ЧТО: они, конечно, и понятия не имели о подпольных орга­низациях, за участие в которых их арестовали, они и слов-то та­ких порой выговорить не могли, какими эти организации назы­вались на языке следователей.

Иное дело Гугель. Думаю, что оппозиционные настроения, его отрицательное отношение к сталинскому единодержавию не были выдуманы следователями. И не пытками было добыто на допросе такое, например, признание: «В конце 1935 года я встретился с Гвахария в Москве на совещании в ГУМПе (Глав­ное управление металлургической промышленности СССР, за­местителем начальника которого одно время — перед вторым назначением на «Азовсталь» — работал Яков Семенович) Наркомтяжпрома. В состоявшейся между нами беседе Гвахария за­явил мне: «Ты все время проявляешь недовольство положением в стране, многие из нас, хозяйственников, чувствуют на себе «прелести» сталинского руководства. Неужели после всего это­го ты хочешь сидеть сложа руки и продолжать заниматься толь­ко критикой по кабинетам, пора уже и тебе включаться в насто­ящую работу, чтобы изменить положение страны». Я выразил Гвахария готовность участвовать в такой работе».

Другое дело, была ли в действительности создана организа­ция — террористическая, контрреволюционная, троцкистская. Конечно, нет. Крупные командиры индустриализации, состояв­шие между собой в приятельских отношениях, плакались друг другу в жилетку, но дальше легкого фрондирования дело так и не пошло. Действий не было. Не случайно в приговоре Гугелю ссылаются только на его собственные признания и не приводят ни одного факта «вредительской деятельности». Потому что их не было.

Впрочем, одно «вредительское» дело было. Гугеля обвинили в том, что соцгород он начал строить не западнее «Азовстали», то есть в старом Мариуполе, а в восточной, вдали от города, много растратил на растянутые коммуникации и т. п.

Сегодня, когда на левом берегу Кальмиуса раскинулся боль­шой современный город, в экологическом отношении оказав­шийся в выигрыше по сравнению с другими районами Мариу­поля, нелишне помнить, что этим мы обязаны дальновидности и настойчивости Якова Семеновича Гугеля. Им был этот «го­род заложен» с научным учетом розы ветров, чтобы людям бы­ло легче дышать рядом с металлургическим гигантом.

А его расстреляли за это и за все то добро, что сделал он для страны, для державы. И расстреляли не единожды.

Когда по заявлению Татьяны Ивановны Гугель. вдовы Якова Семеновича, отбывшей восемь лет в лагерях и тюрьмах как «член семьи изменника Родины», помощник Военного проку­рора Киевского военного округа по спецделам Сталинской об­ласти капитан юстиции с громким литературным именем — Фа­деев — добросовестнейшим образом перепроверил дело быв­шего директора «Азовстали» и добыл совершенно неопровер­жимые доказательства его невиновности, но тем не менее, при­шел к выводу (а ведь было дело уже после XX съезда), что за­явление Татьяны Ивановны о реабилитации ее мужа следует ос­тавить без удовлетворения, Гугеля расстреляли во второй раз. И только когда полную реабилитацию (посмертную, разумеет­ся) получили все «сообщники» Гугеля — Гвахария, Саркисов и др. — и создалась совершенно нелепая ситуация, над Яковом Семеновичем наконец-то смилостивились.

И когда справедливость все же восторжествовала и группа старых большевиков, в том числе с дооктябрьским стажем, не­однократно обращались в ЦК КПСС с просьбой, чтобы в цент­ральной печати появился очерк о первостроителе Магнитки и «Азовстали», но ни разу не последовало ответа, Гугеля расстре­ляли в третий раз.

Теперь его убивали замалчиванием.

И когда в самый разгар перестройки и демократизации я писал в «Приазовском рабочем» о необходимости увековечить в Мариуполе память Якова Гугеля как о нашем нравственном долге и никто на «Азовстали» и на комбинате имени Ильича — от рядовых рабочих до генеральных директоров — не отклик­нулся, Гугеля расстреляли в четвертый раз.

И когда на представительном собрании я отстаивал идею увековечения невинно убиенного, когда я взывал: «Как же так, я, беспартийный, убеждаю вас воздать должное видному ком­мунисту, а вы, члены КПСС, стеной стоите против этого да еще позволяете себе издевательски намекать на «неблагополучную» пятую графу, на еврейское происхождение Якова Семеновича», — Гугеля расстреляли еще, еще и еще раз.

Не исключаю, что и сегодня найдутся охотники снова рас­стрелять Гугеля — замалчиванием или охаиванием, — потому что с преступной бездумностью стреляем мы в свое прошлое, свою мучительную историю, забывая, в частности, что строи­тельство Магнитки и «Азовстали» было самоотверженным подвигом целого поколения, подвигом народа.

Возглавлял эти поистине великие и поистине всенародные стройки Яков Семенович Гугель.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   22

Похожие:

Слово об iconСобрание поэтов. Перстень Феофила Гроттера
Вначале было слово. Слово – звук. Слово – образ. Словом можно сделать все. Оно способно быть и музыкою флейты, и лезвием меча. Слово...

Слово об iconИоанна От Пасхи до Вознесения Слово на Светлой Пасхальной седмице...
Слово в Неделю 3-ю Великого поста Приидите вернии, животворящему древу поклонимся

Слово об iconМагические слова. К. Бессер-Зигмунд
В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог (Евангелие от Иоанна, 1: 1)

Слово об iconЛитература: «Слово о полку Игореве» с комментариями Д. С. Лихачева....
Практическое занятие n1. «Слово о полку Игореве» – величайшее произведение древнерусской литературы

Слово об iconУпражнения на развитие творческого мышления
Подобный переход осуществляется путем поочередного называния по кругу каждым участником своей собственной ассоциации на слово, т...

Слово об iconВолошинов В. Н. Слово в жизни и слово в поэзии. К вопросам социологической поэтики
Волошинов В. Н. Слово в жизни и слово в поэзии. К вопросам социологической поэтики. Звезда, 1926, №6, С. 244-267

Слово об iconПсихология Общая психология
Само слово «психология» произошло от греческих слов «psyche» (душа) и «logos» (слово, учение, наука)

Слово об icon«Слово о полку Игореве» Почему «Слово о полку Игореве» иногда называют «воинской повестью»
Почему «Слово о полку Игореве» иногда называют «воинской повестью» и в каких произведениях русской литературы 20 века можно найти...

Слово об iconВопросы к экзамену функции языка. В языкознании слово «функция»
В языкознании слово «функция» обычно употребляется в смысле «производимая работа», «назначение», «роль»

Слово об iconАккумулятор Слово «аккумулятор»
Слово «аккумулятор» используется для краткости, правильнее говорить «аккумуляторная батарея», батарея состоит из 6-ти аккумуляторов...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов