Г. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку




НазваниеГ. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку
страница1/27
Дата публикации08.01.2014
Размер5.76 Mb.
ТипРассказ
zadocs.ru > Литература > Рассказ
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27
Г. И. Гюрджиев

Рассказы Вельзевула своему внуку

Объективно-беспристрастная критика жизни людей

Санкт-Петербург

Издательство журнала «Звезда»

2001
ББК84Р7
Г 99

Copyright © Triangle Editions, Inc., 2000

Первое издание в России, 2001. Печатается по первому изданию русского оригинала. Торонто, Канада, TRADITIONAL STUDIES PRESS, 2000

ISBN 5-94214-011-1

Все права защищены.

Использование (перепечатка целиком или частично, фотокопирование, а также любое иное воспроизведение или распространение) этой книги без письменного разрешения издателя запрещено.

© Издательство журнала «Звезда», 2001

Всё и Вся

произведение в трех сериях

первая серия: Рассказы Вельзевула своему внуку Объективно-беспристрастная критика жизни людей.

вторая серия: Встречи с замечательными людьми.

третья серия: Жизнь только тогда реальна, когда «я есмъ».

Все изложено на совершенно новых началах логического разумения со строго проводимой тенденцией разрешить три кардинальные проблемы:

первая серия: Беспощадно без каких бы то ни было ком­промиссов вытравить из мышления и чувства читателя укоренившиеся веками верования и взгляды на всё в мире существующее.

вторая серия: Ознакомить с материалом, требующимся для нового созидания и доказать его прочность и доброка­чественность.

третья серия: Способствовать возникновению в мышле­нии и в чувствах читателя настоящего нефантастического представления о правильном мире, а не о том иллюзорном, каким воспринимают его люди.

^ Предисловие редакции

Несмотря на то, что эта книга опубликована на 12-ти языках и известна во всем мире, на русском языке – языке оригинала – она является только теперь, через 50 лет после смерти автора и через 66 лет после написания. Этому не возможно не удивляться. Безусловно, что в течение долгого времени внешние условия и требования момента заслоняли эту парадоксальную ситуацию, но, вместо того, чтобы искать ее причины, порадуемся наконец появлению учения Гюрджиева на языке автора.

Ответственные лица редакционной группы – все деятельные члены Фонда Гюрджиева. Его идеи и способ выражения им давно знакомы. Вместе они выполнили истинно „монашескую работу“, стремясь выполнить одновременно два требовании: с одной стороны, сохранить верность замыслу и стилю автора, а с другой – учесть развитие современного русского языка и установившиеся в нем правила. Они так и не поддались искушению перевести на обычный, хорошо знакомый язык некоторые слова и выражения, употребляемые специально для создания впечатления необычности и для того, чтобы победить автоматизм читательского восприятия.

Кроме того, они сочли предпочтительным соблюдать правила современной русской орфографии, оставляя себе здесь и там свободу выбора. Например, в некоторых случаях они сохранили устаревшую букву «фита» (), для того, чтобы не потерять этимологический вкус некоторых выражений, как например, «еомертмалогос» – «Слово Бог». На том же основании было сохранено выражение «я есмь», существующее в современной православной Библии.

Надо добавить, что некоторые глаголы, в которые он внес дополнительный слог «вы», как, например, «констатировывать» или «трансформировывать», не были изменены. Точно так же было сохранено часто употребляемое авто­ром, но устаревшее ныне, выражение «годов» вместо «лет».

В заключение мы хотим выразить надежду, что отказ ав­тора от применения «бонтонного» литературного языка — будь ли это форма изложения, путаные ассоциации или тривиальные отступления — будет узнан как безупречный артистический вызов, заставляющий читателя искренне и созерцательно размышлять и открыть себя собственным разумом — своим «подсознанием», по словам автора — той реальности, которую он наивно считал познанной и кото­рую теперь он имеет возможность неторопливо окинуть обновленным взглядом.

Мы уверены, что благодаря этой книге, Гюрджиев оста­нется в вечности тем, кем он был всегда при жизни — несравненным «пробудителем».

От имени международной редакционной комиссии Президент Фонда Гюрджиева в Париже

Михаил Александрович де Зальцман

^ РАССКАЗЫ ВЕЛЬЗЕВУЛА СВОЕМУ ВНУКУ

Доброжелательный совет
автора читателю


Согласно множеству выводов и заключений сделанных мною при экспериментальных выяснениях продуктивно­сти восприятия современными людьми новых впечатле­ний, от услышанного и прочитанного, а также согласно смыслу одного только что мне припомнившегося, дошед­шего до наших дней с очень древних времен, изречения на­родной мудрости, гласящего:

Всякая молитва может быть Высшими Силами услышана

И за нее получится соответствующее воздаяние только

тогда,

Если эта молитва будет произнесена трижды:

В первый раз — вох здравие или вох упокой своих ро­дителей,

Во второй раз — вох здравие ближнего своего,

И только в третий раз — для своего личного блага.

Нахожу нужным, на первом листе этой первой вполне законченной для обнародования книги, преподать следую­щий совет:

Всякое мое письменное изложение — читайте трижды:

В первый раз — хотя бы так, как вы уже намеханизиро-

вались читать всякие современные книги и журналы.

Во второй раз — как бы для постороннего слушателя.

И только в третий раз — пытайтесь вникнуть в суть

мною написанного.

Только после этого вы можете рассчитывать приобрести свое собственное беспристрастное, одному вам свойствен­ное суждение о моих писаниях. Вот только тогда осуще­ствится моя надежда, что вы сообразно вашему понима­нию получите для себя мною предполагаемую и всем моим существом желаемую определенную пользу.
Часть Первая

Глава 1

^ Бужение мысли

В числе образовавшихся в моем общем наличии за пери­од моей уже ответственной, своеобразно сложившейся жизни убеждений, имеется и такое несомненное убежде­ние, что всегда и всюду на Земле у людей всяких степеней развития сообразительности и со всякой формой проявля­емое™ образовавшихся в их индивидуальности факторов для всевозможных идеалов, приобреталось обыкновение при начале всякого нового дела обязательно произносить вслух или по крайней мере подумать про себя то опреде­ленное, понятное всякому, даже совсем неученому челове­ку, возглашение, которое в разные эпохи формулировалось словами различно, а в наше время — следующими слова­ми: «Во имя Отца, Его Сына и во имя Святого Духа, Аминь».

Вот и я тоже, приступая сейчас к этому для меня совер­шенно новому делу, т.е. — к писательству, начинаю с про­изношения этого же возглашения и произношу его не только вслух, но даже очень и очень внятно и с полной «всецело-проявляемой-интонацией», как это определяли древние тулузиты, конечно с такой полнотой, какая только могла возникнуть в моем общем наличии от результатов уже сложившихся и глубоко внедрившихся в нем данных для такого проявления, именно данных, которые образо­вываются вообще в натуре человека за период подготови­тельного возраста и потом за время его ответственной жиз­ни порождают в нем для проявления природу и животвор­ность таковой интонации.

Начав так, я должен, значит, теперь быть совершенно спокойным и даже, согласно имеющимся у людей поняти­ям религиозной морали, быть без всякого сомнения уверенным в том, что все дальнейшее в этом для меня новом деле, как говорится, «пойдет-как-по-маслу».

Во всяком случае, я начал именно так, а как дальше пой­дет — можно пока выразиться, как сказал слепой — «по­смотрим».

Прежде всего я положу мою собственную руку, причем правую, которая, хотя в данный момент и является немно­го поврежденной из-за происшедшего со мной несчастья, зато действительно моя собственная и за всю мою жизнь мне ни разу не изменявшая, на мое сердце, конечно тоже собственное; что же касается того, изменяла ли или не из­меняла мне эта часть всего моего целого, я не нахожу нуж­ным здесь распространяться, и откровенно признаюсь в том, что лично мне писать совершенно не хочется, но к этому меня вынуждают совершенно от меня независящие, создавшиеся окружающие обстоятельства, — обстоятель­ства, случайно ли возникшие или намеренно созданные ка­кими-либо посторонними силами, этого я сам пока еще не знаю, а знаю только, что эти обстоятельства повелевают мне писать не что-либо «так-себе», как например что-либо для чтения «на-сон-грядущий», а капитальные, толстые книги.

Как бы там ни было, я приступаю.

С чего же начать?..

О дьявол! Неужели повторится то же самое, очень и очень неприятное и в высшей степени странное ощущение, которое мне пришлось испытать, когда я около трех недель тому назад в мыслях своих составлял схему и последова­тельность идей, предрешенных мною к обнародованию, и не знал тоже, с чего начинать.

Это тогдашнее (тягостное) ощущение я теперь мог бы формулировать словами только так: «боязнь-погибнуть-от-наводнения-собственных-мыслей».

Тогда я еще мог, чтобы прекратить в себе это нежела­тельное ощущение, прибегнуть к помощи имеющегося и во мне, как в современном человеке, того злостного свойства, которое сделалось присущностью всех нас и способ­ствует без испытывания какого бы то ни было угрызения совести откладывать все что угодно «на послезавтра».

Это я мог сделать тогда очень легко, потому что до нача­ла самого акта писания предвиделось много времени, но теперь этого сделать уже никак нельзя, а надо непременно, как говорится, «хоть-тресни-а-начинай».

На самом деле, с чего же начинать?

Ура! Эврика!

Почти все книги, которые мне приходилось в жизни чи­тать, всегда начинались с предисловия.

Значит и мне надо начать с чего-либо вроде этого.

«Вроде этого» — сказал я, потому что вообще всегда в процессе моей жизни, почти уже с тех пор как я начал от­личать мальчика от девочки, я стал делать все, решительно все, не так, как делают другие окружающие подобные мне, тоже двуногие истребители добра природы. Поэтому те­перь я и в писательстве должен и даже, пожалуй, уже прин­ципиально обязан поступить не так, как это сделал бы вся­кий другой писатель.

Во всяком случае, вместо общепринятого предисловия, я просто-напросто начну с предупреждения.

Начать с предупреждения будет, по-моему, самым пра­вильным хотя бы только потому, что это не будет противо­речить никаким моим ни органическим, ни психическим, ни даже «самодурным» наклонностям и принципам, а в то же время будет совершенно честно, конечно в объектив­ном смысле, потому что как мною лично, так и всеми дру­гими, уже близко знающими меня, ожидается с несомнен­ной уверенностью, что из-за моих писаний у большинства читателей сразу, а не постепенно, как это рано или поздно должно от времени случиться вообще у всех людей, совер­шенно исчезнут все имеющиеся в них, как по наследству к ним перешедшие, так и собственным опытом приобретен­ные «богатства» в виде успокаивающих, вызывающих только наивные мечтания, понятий и прекраснейших представлений как о настоящей своей жизни, так и об ожи­даемых перспективах в будущем.

Подобные вступления профессиональные писатели обыкновенно начинают с обращения к читателям всевоз­можными высокопарно-возвеличивающими, так сказать, «услащенно-пуфукающими» титулованиями.

Вот, пожалуй, единственно в этом я и возьму с них при­мер и тоже начну с такого обращения, но только постара­юсь не с очень «притворного», как это у них обыкновенно получается и каковая их манера особенно теребит нервы более или менее нормального читателя.

Итак...

Милостивые, многочтимые и многоволевые, также ко­нечно и многотерпеливые Государи мои и многоуважае­мые, восхитительные и беспристрастные Государыни мои! Виноват, самое главное я упустил — и совсем ничуть не ис­теричные Государыни мои!

Имею честь уведомить вас, что, хотя в силу возникших на одном из последних этапов процесса моей жизни при­чин, я и приступаю к писанию книг, но что я в жизни моей еще никогда не писал не только книг или разных так назы­ваемых «поучительных-статей», но даже и такого письма, в котором непременно надо было бы соблюдать так называ­емую «грамматичность» и вследствие всего этого я, теперь хотя и становлюсь писателем, но, не имея решительно ни­какого навыка, как в установившихся всяческих писатель­ских профессиональных правилах и приемах, так и в так называемом «бонтонно-литературном-языке», принужден буду писать совсем не так, как пишут обыкновенные «па­тентованные» писатели, к форме писания которых вы, по всей вероятности, уже давно привыкли, как к своему соб­ственному запаху.

От всего этого в вас, по-моему, непременно возникнет досада, главным образом, от того, что ведь в вас еще с дет­ства внедрен и до идеала хорошо сгармонизирован с вашей общей психикой для восприятия всяких новых впечатлений прекрасно действующий автоматизм, благодаря како­вой «благодати» теперь вам во время вашей ответственной жизни ни в чем уже нет никакой надобности делать какое бы то ни было индивидуальное усилие.

Откровенно говоря, лично я центр тяжести в таком моем признании придаю не отсутствию у меня навыка для всяких писательских приемов и правил, а тому, что я не владею сказанным «бонтонно-литературным-языком», не­избежно требующимся в современной жизни не только от писателя, но и от всякого обыкновенного смертного.

Относительно первого, т.е. моего незнания разных писа­тельских приемов и правил, я почти не беспокоюсь.

Не беспокоюсь же на этот счет я потому, что такое «профанство» теперь в жизни людей уже сделалось тоже как бы в порядке вещей. Такая благодать возникла и в настоящее время всюду на Земле существует «припеваючи» благодаря той экстраординарной новой болезни, которой вот уже двадцать-тридцать лет заболевают почему-то те из числа всех трех полов наших людей, которые, во-первых, спят с полуоткрытыми глазами, и во-вторых — лица которых представляют из себя во всех отношениях плодородную почву для произрастания всевозможного рода прыщей.

Эта странная болезнь выражается главным образом тем, что заболевший ею, если он — она или оно — немного гра­мотен и у него оплачена за три месяца вперед квартира, не­пременно начинает писать какую-нибудь «поучительную-статью» или целую книгу.

Хорошо зная про эту новую человеческую болезнь и ее эпидемическую распространенность на Земле, я, как должно быть вам понятно, вправе предположить, что и в вас приоб­ретен в отношении ее, как бы сказали ученые медики, «имму­нитет» и потому вы не будете так ощутительно возмущаться моим незнанием этих писательских правил и приемов.

Вот такое мое соображение и делает то, что я центр тя­жести в моем предупреждении усматриваю в своем незна­нии литературного разговорного языка.

В целях самооправдания, а также, может \быть, для уменьшения степени порицания меня вашим бодрственным сознанием, за незнание такого необходимого в совре­менной жизни разговорного языка, считаю необходимым сказать, причем со смирением в сердце и с зардевшимися от стыда щеками, и о том, что, хотя меня в детстве и учили такому языку, и даже некоторые подготовлявшие меня к ответственной жизни старшие, «не-экономя» всяких устра­шающих средств, постоянно заставляли меня «зазубри­вать» множество разных «штрихов», составляющих в сво­ей совокупности эту современную «прелесть», но к несчас­тью, конечно, вашему, из всего мною тогда вызубренного ничего во мне не усвоилось и для нужд этой моей деятель­ности, т.е. писательской, — решительно ничего не уцелело.

А не усвоилось, как выяснилось про это совсем недавно, отнюдь не по моей вине и не по вине моих бывших почтен­ных и непочтенных учителей, а такой людской труд потра­тился всуе из-за одного невероятного, совершенно исклю­чительного события, произошедшего в момент моего по­явления на свет Божий, заключавшегося в том, как это во всех деталях объяснила мне, после очень кропотливого, так называемого «психо-физико-астрологического» обследо­вания, одна в Европе очень известная оккультистка, что в это время, через пробитую нашей шальной хромой козой в стекле окна дыру, врывались вибрации звуков, возникав­ших в доме соседа от фонографа Эдисона, а принимавшая меня повивальная бабка имела во рту лепешку, пропитан­ную кокаином германского производства, причем не эрзацного, и под аккомпанемент этих звуков она сосала ее без должного наслаждения.

Кроме такого редкого в житейской повседневности лю­дей события, такой казус в моем теперешнем положении получился еще и потому, что в дальнейшей моей подгото­вительной и совершеннолетней жизни, о чем, признаться, я сам догадался после долгих размышлений по методу не­мецкого профессора Герр Штумпфзеншмаузен, я всегда избегал, как инстинктивно, так и автоматически, иногда даже сознательно, т.е. принципиально, применять для взаимно­го сношения с другими такой разговорный язык. И в таком пустяке, а может быть и не пустяке, проявлялся я так опять-таки благодаря тем трем слагавшимся в моем общем наличии в период моего подготовительного роста данным, о которых я собираюсь осведомить вас немного позже в этой же первой главе моих писаний.

Как бы там ни было, но реальный, со всех сторон, как американская реклама, освещенный и не могущий теперь уже никакими силами быть измененным даже познаниями «обезьяньих-дел-мастеров» факт заключается в том, что я, считавшийся за последние годы очень многими людьми недурным учителем храмовых танцев, хотя и становлюсь с сегодняшнего дня профессиональным писателем и писать буду, конечно, много, как это еще с малолетства мне стало свойственно, чтобы все «если-делать-так-делать-много», но не имея, как вы видите, требующегося для этого автома­тически приобретающегося и автоматически проявляемо­го навыка, принужден писать все мною задуманное про­стым, жизнью установленным, обыкновенным обыватель­ским языком, без всякой писательской манипуляции и без всякой «грамматической-мудрежки».

Вот тебе и фунт с недовеском!.. Самого главного ведь мною еще не решено — на каком же разговорном языке я буду писать?

Хотя я и начал писать на русском языке, но с этим разго­ворным языком, как бы сказал мудрейший из мудрых, Молла Наср-Эддин — «далеко-не-уедешь».

{«Молла Наср-Эддин» или, как его еще называют, «Наср-Эддин Ходжа», в Европе и в Америке, кажется, мало знают, но его очень хорошо знают во всех странах материка Азии. Это легендарная личность, вроде русского «Козьмы-Прут­кова», американского «Дяди-Сэма» или английского «Джон-Буля». Этому Наср-Эддину приписывали и теперь продолжают приписывать многочисленные популярные в Азии рассказы в виде изречений житейской мудрости, как издавна существовавшие, так и вновь возникающие.}

Русский разговорный язык, слов нет, очень хорош; я даже люблю его, но ... только тогда, когда его употребляют для рассказывания анекдотов и для величания при упоми­нании чьей-либо родословной.

Русский разговорный язык вроде английского, который тоже очень хорош для того, чтобы в «смокинг-руме», сидя самому на одном мягком диване, а ноги протянув на дру­гой, говорить об «Австралийском-замороженном-мясе», а иногда и об «Афганском-вопросе».

Оба эти разговорных языка подобны блюду, которое в Москве называют «солянка», а в эту «московскую-солянку» входит, кроме меня и вас, все что угодно и даже «послеобе­денная чешмя {Чешмя — вуаль} Шехеразады.

Надо сказать и то, что, благодаря всяким случайно, а мо­жет быть и не случайно сложившимся условиям моей юно­шеской жизни, мне хотя и пришлось научиться, причем очень серьезно и всегда конечно с самопринуждением, го­ворить и быть грамотным на многих разговорных языках и владеть ими в такой степени познаваемости, что, если в вы­полнении и такой экспромтом навязанной мне судьбой профессии, я решусь не воспользоваться «автоматизмом», который приобретается от практики, то мог бы пожалуй писать на любом из них.

А если поступить благоразумно и использовать такой, обычно приобретающийся от долгой практики всеоблегчающий, автоматизм, то мне следует писать или на русском разговорном языке или на армянском, потому что обстоя­тельства моей жизни за последние два-три десятилетия складывались так, что мне приходилось для взаимоотно­шений с другими применять только эти два разговорных языка, следовательно иметь большую практику и приобре­сти в отношении к ним автоматизм.

Фу ты, рогатый!..

Даже для такого случая проявление одного из аспектов моей своеобразной психики, необычного для нормального человека, уже теперь начало всего меня издергивать.

Основная причина и для такого моего «несчастья» те­перь в моем почти уже перезрелом возрасте получилась от того, что с малолетства в моей своеобразной психике вне­дрена вместе со множеством другого, тоже ненужного для современной жизни хлама, и такая еще присущность, кото­рая всегда и во всем автоматически повелевает всему мне поступать только согласно народной мудрости.

В данном случае, как и всегда в подобных, еще неопреде­лившихся житейских положениях, в моем, для меня само­го до издевательства неудачно сконструированном, мозгу сразу вспомнилось и теперь в нем, как говорится, «копо­шится» то, существовавшее в жизни людей еще очень древ­них времен и дошедшее до наших дней, изречение народ­ной мудрости, которое формулировано следующими сло­вами: «всякая-палка-о-двух-концах».

Если попробовать раньше понять скрытый в такой странной словесной формулировке основной смысл и дей­ствительное значение этого изречения, то в сознании вся­кого более или менее здравомыслящего человека должно прежде всего возникнуть предположение о том, что в осно­ве совокупности идей, на которых базируется и из которых должен вытекать подразумеваемый смысл этого изрече­ния, лежит, очевидно, та, веками осознанная людьми исти­на, которая говорит, что всякое явление, имеющее место в жизни людей, получается как целое от двух совершенно противоположного характера причин и в свою очередь создает два следствия тоже совершенно противоположных и вызывающих новые причины новых явлений, конечно, новых только по внешности; например, если уже получив­шееся от двух разных причин «нечто» порождает «свет», то оно неизбежно должно также породить явление, противо­положное этому, т.е. «тьму», или фактор, порождающий в организме какого-либо дышащего импульс ощутительного удовольствия, непременно породит в нем и противопо­ложное, т.е. неудовольствие, конечно, тоже ощутительное и т.д., и т.д., так всегда и во всем.

Применяя для данного случая эту сложившуюся веками народную мудрость, выраженную в образе палки, которая, как сказано, и действительно имеет два конца, из которых если один конец считать хорошим, а другой плохим, то и в данном случае всенепременно должно получиться, что если я теперь использую приобревшийся во мне только благо­даря долгой практике упомянутый автоматизм и для меня будет это хорошо, то согласно этому изречению, без всяко­го сомнения для читателя должно получиться как раз об­ратное, а что такое обратное хорошему, всякий, даже необ­ладатель, геморроя очень легко может понять.

Короче говоря, если я воспользуюсь своим преимуще­ством и возьмусь за хороший конец палки, то плохой конец ее неизбежно должен прийтись «по-головам-читателей».

Это может действительно получиться так, потому что на русском разговорном языке нельзя выразить всяких, как говорится, «тонкостей» разных философских вопросов, ка­ких вопросов я намереваюсь в последующих моих писани­ях коснуться тоже не мало, а на армянском — это хотя и возможно, но зато, к несчастью всех армян, разбираться на нем о современных понятиях уже стало теперь совершенно немыслимым.

Исключительно для того только, чтобы облегчить в себе горечь внутренней обиды от этого, скажу, что в моей ранней молодости, когда я впервые стал интересоваться и очень увлекался филологическими вопросами, я полюбил этот ар­мянский разговорный язык больше всех других, на которых я тогда говорил, даже больше моего родного языка.

Этот язык мне тогда очень нравился главным образом по­тому, что он был своеобразен и ничем не походил на другие, как соседних народностей, так и родственные ему языки.

Всякие его, как говорят ученые филологи, «тональности» были свойственны ему одному и, по моему даже тогдашне­му разумению, он в идеале отвечал психике людей, принад­лежавших к этой нации.

А за какие-нибудь тридцать-сорок лет на моих глазах этот язык изменился так, что в настоящее время вместо са­мостоятельного самородного, из глубокой древности до нас дошедшего языка, получился и существует, хотя тоже самостоятельный и своеобразный разговорный язык, но уже представляющий из себя, как можно было бы назвать, — «клоунского-жанра-попурри-из-языков», совокупность созвучаний которого, при восприятии слухом человека бо­лее или менее понимающего и сознательно слушающего, отзывается только как «созвучания» турецких, персидских, французских, курдских, русских слов и еще каких-то совер­шенно «неудобоваримых» членораздельных звуков.

То же самое почти можно сказать относительно моего родного разговорного языка, — греческого, на котором я говорил в детстве и, как можно было бы сказать, «вкус-ассоциативно-автоматической-мочи», которого и по настоя­щее время сохранился во мне. На нем пожалуй я мог бы те­перь выразить все, что хочу, но применять его для писания не имею возможности вследствие той простой и довольно-таки комической причины, что ведь надо же, чтобы кто-нибудь переписывал мои писания и переводил на другие требующиеся языки. А кто может это делать?

С уверенностью можно сказать, что даже самый хоро­ший знаток современного греческого языка не поймет ре­шительно ничего из того, что я буду писать на моем, усво­енном мною с детства, родном языке, потому что мои до­рогие «однорассольники», увлекаясь и желая, во что бы то ни стало, и своим разговорным языком тоже походить на представителей современной цивилизации, за эти же трид­цать-сорок лет с этим дорогим мне разговорным языком проделали то же самое, что и со своим армяне, желавшие походить на русских интеллигентов.

Тот греческий разговорный язык, дух и сущность которого передались мне по наследству, и тот, на котором те­перь говорят современные греки, так же похожи друг на друга, как, по выражению Молла Наср-Эддина, — «гвоздь-может-быть-похожим-на-панихиду».

Как же теперь быть?

Э...э...эх! Ничего, почтенный покупатель моих мудр­ствований. Лишь было бы побольше «французского арманьяка» и «хайсарской бастурмы», а там я уже найду, как выйти даже и из такого трудного положения. Не привы­кать стать!..

В жизни мне приходилось так много раз попадать в трудные положения и выходить из них, что для меня это сделалось почти делом привычки.

В данном случае пока что буду писать частью по-русски и частью по-армянски, тем более что для обоих этих разго­ворных языков здесь среди постоянно около меня «болта­ющихся» есть несколько таких, которые более или менее «мозгуют» на обоих этих языках, и во мне пока имеется на­дежда, что они смогут переписывать и переводить с обоих этих языков для меня сносно.

На всякий случай еще раз повторяю, повторяю для того, чтобы вы помнили хорошо, а не так как вы обычно все помните и на основании такого вашего «помнения» при­выкли выполнять данное себе или другим свое слово, что каким бы языком я ни пользовался, всегда и во всем я буду избегать употребления этого мною названного «бонтонно-литературного-языка».

Экстраординарно-курьезным и даже в высшей степени, пожалуй, выше обычного вашего представления, достой­ным любознательности фактом является то, что с самого детства, именно с тех пор, как зародилась во мне потреб­ность разорять птичьи гнезда и дразнить сестер моих свер­стников, с этих именно пор в моем, как называли это древ­ние теософы, — «планетном-теле», но все же почему-то преимущественно в правой его половине, возникло какое-то инстинктивное непроизвольное ощущение, которое постепенно вплоть до того периода моей жизни, когда я сде­лался «учителем-танцев», оформилось в определенное чув­ствование, а затем, когда благодаря этой моей профессии я стал сталкиваться с людьми разных «типностей», то посте­пенно убедился и сознанием своим, что подобные разго­ворные языки, или скорее так называемые «грамматики» таких языков составляются людьми, которые являются в смысле знания данного языка такими типами из среды нас, которых многоуважаемый Молла Наср-Эддин как-то ха­рактеризовал так: «Если бы их не было, то наши свиньи ни­когда не различали бы качества апельсин».

Этого сорта люди, приобретающие по достижении от­ветственного возраста в процессе нашей ненормальной жизни тоже из-за гнилой наследственности и тошнотвор­ного воспитания свойства «моли-пожирательницы» такого именно рода добра, уготовленного и оставленного нам на­шими предками и временем, не имеют никакого понятия и наверно даже не слышали о том явно кричащем факте, что в подготовительном возрасте в мозговой функционизации всякой твари, также конечно и у человека, приобретается особое определенное свойство, автоматическую осуществляемость и проявляемость которого древние корколанцы и прозвали «законом-ассоциации», и что у каждой жизни, особенно у человека, процесс мышления его протекает ис­ключительно в согласии с этим законом.

Ввиду того, что мне пришлось коснуться здесь случайно вопроса, сделавшегося за последнее время одним из моих, так сказать, «коньков», именно о процессе человеческого мышления, я считаю возможным, не дожидаясь предна­значенного мною соответствующего места для освещения этого вопроса, уже теперь, в первой главе, высказаться хотя бы только относительно той ставшей мне случайно известной аксиомы, что на Земле в прошлом во все века было обыкновением, чтобы всякий человек, в котором возникает дерзание иметь право считаться с другими и са­мому считать себя «сознательно-мыслящим», уже в начальные годы своей ответственной жизни был бы осведом­лен о том, что вообще у людей имеются два рода мышле­ния: один род — это мыслями, для выражения которых и употребляются слова, всегда имеющие в себе смысл отно­сительный; а другой род мышления, который свойственен как человеку, так и всем животным есть, как я бы его на­звал, «мышление-формой».

Этот второй род мышления «формой», которым и дол­жен собственно говоря восприниматься и, после созна­тельного сопоставления с уже имеющимися сведениями, усваиваться точный смысл также и всякого писания, обра­зовывается в людях в зависимости от условий географиче­ского места их нахождения, климата, времени и вообще всего окружающего, в которых произошло возникновение и протекало их существование до совершеннолетия.

Согласно этому в мозгу людей различных рас и положе­ний и живущих в разных географических местностях, об одном и том же предмете или идее, или даже целом поня­тии, образовываются совершенно самостоятельные некие формы, которые во время функционизаций, т.е. ассоциа­ций, вызывают в их существе то или другое ощущение, субъективно обусловливающее определенные представле­ния, какие представления и выражаются ими теми или иными словами, служащими только для внешнего субъек­тивного выражения этих представлений.

Вследствие этого, для одной и той же вещи или идеи у людей различных географических местностей и рас, каж­дое слово приобретает очень определенное и совершенно различное, так сказать, «внутреннее-содержание».

Иными словами, если в общем наличии какого-нибудь человека, возникшего и оформившегося на какой-либо местности, слагается известная «форма» от результатов специфических местных влияний и впечатлений, и эта форма при ассоциации вызывает в нем ощущение опреде­ленного «внутреннего-содержания», следовательно и опре­деленного представления или понятия, и для выражения этого он употребляет то или иное слово, становящееся для него в конце концов привычным и, как я уже сказал, субъ­ективным, то другой слушающий, в существе которого от­носительно данного слова, благодаря иным условиям его возникновения и роста, образована форма с другим «внутренним-содержанием», — всегда воспримет и, конечно, неизбежно поймет под этим словом нечто, по смыслу со­вершенно иное.

Такой факт, между прочим, можно очень ясно констати­ровать при внимательном и беспристрастном наблюдении, когда присутствуешь при обмене мнений лиц, принадлежа­щих к двум разным расам или возникших и оформивших­ся на разных в географическом отношении местностях.

Итак, жизнерадостный и «куражополный» кандидат в покупатели моих мудрствований.

Предупредив вас, что я буду писать не так, как вообще пишут «профессионалы-писатели», а совсем по-другому, я советую, прежде чем приступить к чтению дальнейших моих изложений, серьезно подумать и только потом брать­ся за чтение, а то может быть ваш слух и прочие восприни-мательные и переваривающие органы так сильно уже наавтоматизированы к существующему в данный период тече­ния времени на Земле «интеллигентно-литературному-языку», что чтение такого писания может подействовать на вас очень и очень какофонно и от этого вы можете поте­рять ваш ... знаете что? — ваш аппетит на любимое блюдо и на то чувство, особо теребящее ваше «нутро», которое происходит в вас при виде соседки-брюнетки.

В такой возможности от действия моего языка, соб­ственно говоря, скорее от образа моего мышления, я, из-за множества повторявшихся в прошлом случаев, уже убеж­ден всем моим существом так, как «породистый-осел» убежден относительно верности и справедливости своего упрямства.

Вот только теперь, после того, как я вас предупредил о самом главном, за дальнейшее я совершенно спокоен, так как если с вами произойдет какое-либо недоразумение из-за моих писаний, вы сами всецело будете виноваты, а моя совесть также будет чиста, как например ... у Императора Вильгельма.

Вы наверно в данный момент думаете, что я, конечно, молодой человек с приятной наружностью и, как некото­рые выражаются, «с-подозрительной-внутренностью», и, как начинающий писатель, очевидно намеренно ориги­нальничаю, чтобы сделаться, быть может, известным и, следовательно — богатым.

Если вы так действительно думаете, то очень и очень ошибаетесь.

Во-первых, я не молод — жил уже столько, что в своей жизни, как говорится, «съел собаку», и не одну собаку, а «целую псарню» — а во-вторых, вообще я не пишу для того, чтобы этим самым создать себе карьеру и стать на хо­рошие, как говорится, «житейские-ноги» благодаря этой профессии, которая, кстати сказать, по моему мнению, дает много шансов сделаться кандидатом прямехонько — в «ад», если вообще подобные люди могут своим бытием усо­вершенствоваться хотя бы до этого, за то что сами, реши­тельно ничего не зная, пишут относительно всевозможных «небылиц» и этим самым, автоматически приобретая авто­ритет, делаются виновниками одного из главных факторов той совокупности причин, которые с каждым годом бес­престанно продолжают еще больше «размельчать» и без того уже чересчур размельчавшуюся психику наших людей.

А что касается моей личной карьеры, то, благодаря всем высшим, низшим и, если хотите, правым и левым силам, я давно ее осуществил и уже давно стою на хороших «житейских-ногах» и даже, пожалуй, на очень хороших, и уверен, что крепости их хватит еще на долгие годы на зло всем про­шлым, настоящим и будущим моим врагам.

Да! По-моему не мешает вам сказать также относитель­но только что возникшей в моем, как в данный момент вам должно казаться, «сумасбродном», мозгу идеи, а именно, чтобы специально потребовать там, куда я отдам для печа­тания мою первую книгу, поместить эту первую главу моих писаний таким образом, чтобы всякий мог ее прочесть, еще не разрезая самой книги и узнав, что и все дальнейшее написано не обычно, т.е. не для способствования произво­дить очень гладко и легко в мышлении читателя разные возбуждающие образы и усыпляющие мечты, мог бы при желании без лишних разговоров с торговцем возвратить ее и получить обратно свои, может быть собственным потом добытые, деньги.

Я тем более сделаю непременно так, потому что сейчас опять вспомнил ту, случившуюся с неким закавказским курдом историю, которую я слышал в моей еще совсем ранней юности и которая в последующей моей жизни при воспоминании о ней в соответствующих случаях всегда по­рождала во мне «долго-неугасаемый» импульс умиления.

По-моему, будет очень полезно как для меня, так и для вас, если я расскажу вам про эту историю, происшедшую с упомянутым закавказским курдом, немного подробнее.

Будет полезно, потому что мною уже решено самую вы­текающую из этой истории «соль», или, как бы сказали со­временные чистокровные «дельцы-евреи», — «цимес», сде­лать одним из основных принципов общей той новой ли­тературной формы, которую я собираюсь применить для достижения преследуемых мною целей через посредство этой моей новой профессии.

Этот закавказский курд как-то раз из своей деревни по каким-то делам отправился в город и там на базаре, в ла­вочке фруктовщика, увидал красиво устроенную выставку из всевозможных фруктов.

Среди этих выставленных фруктов он заметил один очень красивый как по цвету, так и по форме «фрукт», кото­рый по своей внешности так ему приглянулся и ему так за­хотелось его попробовать, что, несмотря на почти полное отсутствие у него денег, он решил непременно купить хотя бы только один такой дар Великой Природы и отведать его.

Тогда он, в большом возбуждении и с несвойственной ему смелостью, заходит в лавку и, указывая своим перстом, конечно мозолистым, на понравившиеся ему «фрукты», спрашивает у лавочника о цене. Лавочник ему отвечает, что фунт их стоит шесть грош.

Он, находя, что эта цена для такого по его понятиям «прекраснейшего фрукта» совсем не дорогая, покупает це­лый фунт.

Кончив свои дела в городе, наш курд в тот же день опять пешком возвращается домой в свою деревню.

Идя во время заката солнца по горам и долинам, волей-не­волей воспринимовывая внешнюю видимость вообще оча­ровывающих частей лона Великой Природы, Общей Мате­ри, и непроизвольно впитывая в себя чистый воздух, не от­равленный обычными выделениями промышленных горо­дов, ему очень естественно вдруг захотелось удовлетворить­ся также обычной пищей, и потому он, сев на краю дороги и достав из своего провизионного мешка хлеб и купленные приглянувшиеся ему «фрукты», стал не торопясь есть.

Но... О ужас! Очень скоро в нем все начало гореть.

Несмотря на это он продолжал свою еду.

Это несчастное двуногое творение продолжало делать это только благодаря той самой особой, впервые мною от­меченной человеческой присущности, принцип которой я как раз имел в виду, когда предрешил положить его в осно­ву созданной мною новой литературной формы, намерен­но сделать одним из факторов, приводящих к намеченной мною цели, как бы сказать «руководящим-маяком», смысл и значение которого, я уверен, и вы тоже скоро поймете, конечно, согласно степени вашей сообразительности, во время чтения какой-либо из последующих глав моего писа­ния, если конечно рискнете и будете читать дальше, а мо­жет быть вы уже «расчухаете» кое-что даже в конце этой первой главы.

Итак, в то время как наш курд был поглощен всеми в нем происходящими, ему несвойственными ощущениями от такой своеобразной трапезы на лоне природы, по той же дороге проходил его односельчанин, слывший среди своих за человека очень умного и бывалого, и он, видя что все лицо его земляка горит, а из глаз льются слезы, и что не­смотря на это он, увлеченный как бы выполнением самого главного своего долга, продолжает есть настоящий «струч­ковый перец», говорит ему:

— Что ты делаешь, идиот Иерихонский?! Ведь ты совсем сгоришь! Брось есть этот необычный и непривычный для твоей натуры продукт.

А наш курд ему и отвечает:

— Нет, ни за что не брошу. Ведь я за них заплатил мои последние шесть грош. Если даже моя душа выйдет из мо­его тела, и то я буду их есть.

Сказав это, наш положительный курд — надо конечно полагать, что он был таковым — не прекратил, а продол­жал есть «стручковый-перец».

После только что вами воспринятого, я надеюсь, конеч­но, только на всякий случай, что в вашем мышлении уже на­чинает возникать соответствующая мыслительная ассоциа­ция, долженствующая в результате, как у некоторых совре­менных людей иногда бывает, слагать то самое, что вы вооб­ще называете пониманием и что в данном случае вы пони­маете меня, именно: — почему я, хорошо зная и неодно­кратно уже преисполняясь умилением от такой человече­ской присущности, заключающейся в неизбежной проявля­емости того, что, если кто заплатит за что-либо деньги, он должен использовать обязательно все до конца, воодуше­вился всем своим общим наличием возникшей в моем мышлении идеей, принять все доступные мне меры для того, чтобы вы, мой, как говорится, «ближний-по-аппетиту-и-по-духу», если бы оказались человеком, который уже при­вык читать хотя и всякие книги, но все же только написан­ные исключительно на упомянутом «интеллигентско-разговорном-языке», и, уже заплатив деньги за мои писания, только потом узнали бы, что они написаны не на том обычном для вас удобно и легко читаемом языке, не были бы принуждены в силу этой человеческой присущности дочи­тывать их во что бы то ни стало до конца, подобно тому, как принужден был это делать наш бедный закавказский курд с едой, приглянувшейся ему только пока по внешности, «шу-тить-не-любящего» благородного «красного перца».

Вот я и хочу, в целях избежания какого-либо недора­зумения из-за такой присущности, данные для которой слагаются в общем наличии современного человека оче­видно благодаря тому, что он часто посещает кинемато­граф и не упускает случая заглянуть в левый глаз особе дру­гого пола, чтобы эта моя вступительная глава была напеча­тана сказанным образом и всякий мог бы ее прочесть, не разрезая самой книги.

В противном случае книжный торговец, как говорится, «прицепится» и непременно лишний раз проявит себя со­гласно основного принципа вообще торговцев, формули­руемого ими следующими словами: «Ты-будешь-большой-дурак-а-не-рыбак-если-упустишь-рыбу-уже-дотронувшуюся-до-при­ман­­ки», и разрезанную книгу не захочет при­нять обратно.

Относительно того, что это может так случиться, у меня нет никакого сомнения. Я вполне ожидаю такую с их сто­роны бессовестность.

Факторы для порождения во мне уверенности в такой, со стороны книжных торговцев, бессовестности окончательно оформились тогда, когда, в бытность мою профессиональ­ным «индийским факиром», мне понадобилось для свершительного выяснения одного «ультра-философского» вопроса ознакомиться, между прочим, также с ассоциативным про­цессом для проявляемости автоматически сконструирован­ной психики современных книжных торговцев и их приказ­чиков, во время всучивания ими книг покупателям.

Зная все это, и к тому же став после случившегося со мной несчастья по своей натуре до последних пределов ще­петильным и справедливым, я не могу не повторить, т.е. еще раз, не предупредить, и даже умоляюще советовать, чтобы вы, прежде чем приступить к разрезанию листов этой моей первой книги, очень внимательно и даже не один раз прочитали бы эту начальную главу моих писаний.

А в том случае, если вы, несмотря даже на такое мое предупреждение, все-таки пожелаете ознакомиться с даль­нейшим содержанием моих изложений, то мне ничего дру­гого не останется сделать, как только пожелать вам от всей моей «настоящей-души» очень и очень хорошего «аппети­та» и желать вам все прочитанное «переварить» не только во здравие вас самих, но и во здравие всех ваших близких.

Я сказал «настоящей-моей-души», потому что, живя по­следнее время в Европе и сталкиваясь часто с людьми, лю­бящими при всяком подходящем и неподходящем случае упоминать всуе всякие, долженствующие быть священны­ми, употребляемыми только для внутренней жизни челове­ка, имена, т.е. напрасно клясться, я, будучи, как уже при­знался, вообще последователем не только теоретическим, какими последователями чего-либо становятся современ­ные люди, а и практически веками зафиксированных на­родной мудростью изречений, в том числе и изречения в высшей степени соответствующего данному случаю, выра­женного словами — «с-волками-жить-по-волчьи-выть», решил, для того, чтобы не вносить дисгармонии в это уста­новившееся здесь в Европе обыкновение, — клясться при разговорных сношениях и в то же время поступать соглас­но заповеди, выраженной устами святого Моисея — «не беспокоить понапрасну священных имен», воспользовать­ся одним из казусов «новоиспеченного», в данный период модного разговорного языка, т.е. английского, и начал в требующихся случаях клясться моей «английской-душой».

Дело в том, что на этом разговорном языке слова «душа» и «пятка» не только произносятся, но даже почти пишутся, одинаково.

Не знаю, как вы, уже наполовину кандидат на покупате­ля моих писаний, но моя своеобразная натура не может даже при большом умственном желании не возмущаться и таким фактом проявляемости людей современной цивили­зации. На самом деле, как можно самое высшее человече­ское, особенно любимое нашим ^ ТВОРЦОМ ОБЩИМ отцом, наименовать и частенько до уяснения себе принимать за самое низшее в человеке?

Ну, довольно «филологствовать». Вернемся к основной задаче этой начальной главы, предназначенной с одной стороны для «тормошения» залежавшей мысли как у меня, так и у читателей, а с другой стороны, предупредить кое о чем этих последних.

Итак, план и последовательность изложения мною заду­манного я уже составил в моей голове, но в какую это вы­льется форму при нанесении на бумагу, откровенно гово­ря, пока я и сам своим сознанием еще не охватил, но всем результатом функционизации моего инстинкта определен­но уже чувствую, что в общем все это выльется в «нечто» очень и очень «забористое» и будет иметь воздействие на общее наличие всякого читателя, вроде воздействия «стручкового-перца» на бедного закавказского курда.

Теперь после ознакомления вас с историей нашего обще­го земляка, закавказского курда, я уже считаю своим дол­гом кое в чем признаться, и потому, прежде чем продол­жать изложение этой первой главы, служащей вступлени­ем ко всему мною предрешенному написать, хочу довести до сведения вашего «чистого», т.е. бодрственного, созна­ния о том, что в дальнейшем писании даже и данной пер­воначальной главе я буду излагать мои мысли намеренно в такой последовательности и с такой «логической-сопоставляемостью», чтобы сущность некоторых реальных поня­тий сама по себе автоматически из такого «бодрственного-сознания» современного читателя, каковое «сознание» большинство современных людей принимает за настоя­щее, а я утверждаю и экспериментально доказываю, что оно фиктивное, могла бы доходить до так называемого вами «подсознания», долженствующего, по моему мнению, быть «настоящим» человеческим сознанием и там сама по себе механически подвергаясь той самой трансформации, которая должна вообще происходить в общем наличии че­ловека, давала бы, при посредстве собственного его волево­го «активного-мышления», долженствующие результаты, присущие человеку, а не просто одномозгному и двухмозгному животному.

Я решил непременно сделать так, чтобы эта моя вступи­тельная глава, предназначенная, как я уже сказал, будить и ваше сознание, вполне оправдала бы свое назначение и, до­ходя не только до вашего, пока только, по-моему, фиктив­ного «сознания», а также и до настоящего, т.е. по-вашему — подсознания, может быть впервые заставила бы вас ак­тивно помыслить.

Следует, кстати, сказать, что в общем наличии всякого человека, независимо от его воспитания и наследственно­сти, оформливаются два самостоятельных сознания, кото­рые как в своих функционизациях, так и в проявлениях почти ничего общего между собой не имеют.

Одно из них образовывается от восприятия всяких слу­чайно происходящих или намеренно со стороны других производимых механических впечатлений, в числе каких впечатлений следует считать также и «созвучия» разных слов, являющихся на самом деле действительно, как гово­рится, «пустыми», а другое сознание образовывается от так сказать «уже-слагавшихся-раньше-материальных-резуль-татов» и слившихся с соответствующей частью общего на­личия данного человека как перешедших к нему по наслед­ству, так и в нем самом возникших от сознательно произ­водимых им ассоциативных сопоставлений этих уже имею­щихся в нем «материализованных-данных».

Вся совокупность как слагаемости, так и проявляемости этого второго человеческого сознания, которое является ничем иным, как называемым вами «подсознанием», и ко­торое образовывается от «материальных-результатов» на­следственности и сопоставлений, осуществляемых собственным намерением, и должна, по моему мнению, сло­жившемуся согласно многолетним моим эксперименталь­ным выяснениям, протекавшим при исключительно благо­приятно складывавшихся для этого условиях, первенство­вать в общем наличии человека.

Исходя из этого убеждения, — пока только моего, — а для вас являющегося в данный момент, по всей вероятно­сти, продуктом фантазии особого вида душевно-больного, я, как вы сами видите, не могу уже теперь не считаться с этим и даже должен считать себя обязанным общее изло­жение и этой первой главы, все же долженствующей явить­ся также и предисловием для всего дальнейшего моего пи­сания, вести с таким расчетом, чтобы и оно доходило и тре­буемым для моей цели образом «тормошило» накопивши­еся всякого происхождения восприятия в обоих этих ва­ших сознаниях.

Продолжая излагать уже с таким расчетом, я хочу преж­де всего довести до сведения этого вашего фальшивого со­знания о том, что, благодаря слагавшимся в разные перио­ды моей жизни подготовительного возраста в моем общем наличии трем очень специфическим психическим данным, я теперь являюсь действительно единственным в своем роде в смысле, так сказать, «запутывания-и-перепутывания» у сталкивающихся со мной людей всяких понятий и убеждений, которые как будто уже прочно в их общем на­личии зафиксировались.

Та-та-та-та ... я уже чувствую как в вашем фальшивом, а по-вашему «настоящем», сознании начали, как «мухи-слеп­ни», копошиться всякие данные, перешедшие к вам по на­следству главным образом от дяди и «маман», которые хотя и порождают в вас в совокупности только единый, но зато до умиления хорошо просвечивающий всегда и во всем импульс любопытства, как в данном случае — поско­рее узнать, почему же я, т. е. какой-то начинающий писа­тель, чье имя вы до сих пор ни разу даже
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Г. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку iconГеоргий Иванович Гурджиев объективно-беспристрастная критика жизни...
Дерзкий мальчишка хассейн, внук вельзевула, осмеливается назвать людей "слизняками" 54

Г. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку iconАвтор Неизвестен Откровенные рассказы странника духовному своему отцу Часть I
Справился в Библии, и там увидел собственными глазами то же, что слышал – и именно, что надо непрестанно молиться [1 Сол. 5, 16],...

Г. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку iconMichael Seregin «Избранное. Повести и рассказы»
«Избранное. Повести и рассказы»: «Планета детства», «Издательство Астрель», «аст»; Москва; 2000

Г. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку iconПонятие патриотического воспитания
Патриотизм, сообщает словарь русского языка под ред. Ожегова, это преданность и любовь к своему Отечеству, к своему народу

Г. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку iconС вяточные истории. Рассказы и стихотворения русских писателей
Рождественская ночь таит в себе всегда загадку: предвкушение таинства, ожидание сказочных событий, надежду на их свершение. В сборник...

Г. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку iconРассказы и юморески 1884-1885 гг. Драма на охоте полное собрание...
Кавардак в Риме. Комическая странность в 3-х действиях, 5-ти картинах с прологом и двумя провалами

Г. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку iconСлова рассказы о науке этимологии Издание четвертое Авалон Азбука-классика Санкт-п е т е
О83 к истокам слова. Рассказы о науке этимологии. 4-е изд., перераб. – Спб.: «Авалон», «Азбука-классика», 2005. – 352 с

Г. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку iconНародные повести Индии, рассказы Южной Индии Народ Южной Индии
...

Г. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку iconАлександр Бородай Дашенька Рассказы и сказки Новой цивилизации для...
Сборник называется «Рассказы и сказки Новой цивилизации для детей и взрослых». Под словами «Новая цивилизация» автор имеет в виду...

Г. И. Гюрджиев Рассказы Вельзевула своему внуку iconЯзык лошадей. Мимика, голос
Лошади общаются они между собой в основном беззвучно: посредством мимики, положения и движения тела. Межу собой различаются не только...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов