Гильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат




НазваниеГильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат
страница9/39
Дата публикации24.12.2013
Размер4.49 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Медицина > Документы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   39
^

Межрайонная скоростная транспортная система. Внутренняя платформа «Южной паромной петли»



Фет, ошибившись только в одном повороте, провел Эфа в тоннель, выходивший к заброшенной внутренней платформе «Южной паромной петли». Десятки станций-призраков испещряли линии МССП,3 «Инда»4 и БМТ.5 Их больше нет на картах подземки, однако из окон составов, совершающих регулярные рейсы по действующим линиям, эти станции все-таки можно углядеть – если знать, куда и когда смотреть.

Подземный климат здесь более влажный, чем в других местах; под ногами сырость, стены на ощупь скользкие, по ним сочится вода, словно камни истекают слезами.

Светящийся след, образованный выделениями стригоев, совсем истончился. Фет озадаченно огляделся по сторонам. Он знал, что маршрут, пролегающий под самым началом Бродвея, составлял часть первоначального плана подземки: станция «Южный паром» начала принимать пассажиров еще в 1905 году. А три года спустя был открыт подводный тоннель, соединяющий Манхэттен с Бруклином.

Высоко на стене виднелась керамическая плитка, сохранившаяся с тех давних времен, – в мозаичный узор были вплетены первые буквы названия станции: «SF».6 Рядом – уже современная табличка с нелепой надписью:
^ ОСТАНОВКИ ПОЕЗДОВ НЕТ
Как будто все только и делали, что по ошибке здесь останавливались. Эф заглянул в небольшую нишу, служившую техническим помещением, посветил там синей лампой.

Из темноты донеслось хихиканье.

– Вы из МССП? – спросил чей-то голос.

Эф сначала учуял человека и лишь потом увидел его. Из углубления в стене – там на полу были навалены грязные изодранные матрасы – выдвинулось нечто: беззубое чучело в многослойном одеянии из напяленных друг на друга рубах, штанов и пальто. Вонь его тела, упорно просачивавшаяся наружу, была отфильтрована и выдержана, как старое вино.

– Нет, – сказал Фет, беря переговоры в свои руки. – Мы здесь не для того, чтобы кого-то выковыривать.

Мужчина окинул их цепким взором, быстро оценив, можно ли им доверять.

– Меня звать Безум-Ник, – сказал он. – Вы сверху?

– Ну да, – ответил Эф.

– И как там? Я здесь один из последних.

– Из последних? – переспросил Эф.

Он только сейчас различил контуры ветхих палаток и конурок из картонных коробок, стоявших поблизости. Спустя несколько секунд появилось еще несколько призрачных фигур. Это были «люди-кроты» эпохи Джулиани,6 обитатели городской пучины, обездоленные, лишенные всяких прав, реальные следствия теории «разбитых окон».7 Вот куда они забились в конце концов – на самое городское дно, где было тепло круглые сутки, изо дня в день, даже в самые жуткие зимние холода. При некотором везении и определенном опыте в таких подземных «стоянках» можно было жить по шесть месяцев кряду, а то и больше. Некоторые же кроты, те, что держались подальше от шумных станций, оставались здесь годами, ни разу не попадаясь на глаза ремонтных бригад.

Безум-Ник взирал на Эфа, слегка повернув голову, чтоб было удобнее его единственному зрячему глазу – второй скрывался под молочным, зернистым, как рисовая каша, бельмом.

– Ну да. Большинство колонии разбежалось – прям как крысы. Да, парень, так-то. Исчезнули, побросав свои очень даже приличные ценности.

Он широким жестом обвел кучи валявшегося здесь барахла: рваные спальные мешки, грязные башмаки, несколько потрепанных пальто. Фет почувствовал острый приступ жалости. Он знал: эти вещи представляли собой все земные блага, все имущество тех, кто недавно покинул сей мир.

Безум-Ник улыбнулся, но без тени улыбки на лице.

– Необычно, парень, да? Просто мороз по коже.

Фет вспомнил статью, которую прочитал когда-то в журнале «Нэшнл джиогрэфик», – а может, он видел этот сюжет по каналу «История», – где рассказывалось об одной колонии переселенцев, обосновавшейся в Новом свете еще в доамериканские времена, вроде бы на острове Роанок. В один прекрасный день эта колония исчезла. Более ста человек сгинули невесть куда, бросив все свои пожитки и не оставив никаких намеков на то, что означал этот внезапный и таинственный исход, кроме двух загадочных надписей: слова «Кроатон», начертанного на одном из столбов в покинутом форте, и трех букв «кро», прорезанных в коре стоявшего неподалеку дерева.

Фет снова устремил взор к мозаичным инициалам «SF», выложенным плиткой высоко на стене.

– А ведь я тебя знаю, – сказал Эф, держась на дипломатическом расстоянии от истекающего вонью Безум-Ника. – Я тебя видел в этих местах… То есть не здесь, а там, на улице. – Эф ткнул пальцем вверх, в сторону поверхности. – Ты обычно ходишь с картонкой, на которой написано: «Бог следит за вами», или что-то в этом роде.

Безум-Ник улыбнулся, подтвердив едва ли не полное отсутствие зубов во рту, нырнул в свою пещеру и, гордый от того, что его признали знаменитостью, вытащил нарисованный от руки плакатик. Ярко-красными буквами там было начертано: «Бог следит за вами!!!» – именно так, с тремя восклицаниями, добавленными для усиления.

По сути, Безум-Ник был фанатиком, в своем исступлении почти дошедшим уже до мании величия. Здесь, внизу, он был изгоем из изгоев. Жил под землей столь же долго, как и все остальные, а может, гораздо дольше. Он утверждал, что может добраться до любой точки города, не выходя на поверхность, – и все же ему явно не хватало умения мочиться, не орошая носки собственных башмаков.

Безум-Ник двинулся вдоль по рельсам, знаком предложив Эфу и Фету следовать за ним. По пути он скрылся в какой-то хибаре, сложенной из деревянных поддонов и покрытой сверху брезентом, – там внутри змеились старые обгрызенные провода удлинителей, уходившие куда-то сквозь крышу сооружения: видимо, они были подсоединены к некоему скрытому источнику электричества, принадлежавшего к обширной энергосети великого города.

Со свода тоннеля уже начала тихонько сочиться вода – ее источали трубы, проложенные вверху. Капли шлепались в грязь, превращая ее в месиво, барабанили по брезенту, покрывавшему хибару Безум-Ника, и стекали в специально приготовленную пластиковую бутыль из-под «Гаторада».

Безум-Ник выдвинулся задом из хибары, таща за собой старый предвыборный реквизит – вырезанную из твердого картона фигуру бывшего мэра Нью-Йорка Эда Коха с его фирменной улыбкой на лице – мол, «ну, как я вам?».

– Вот, – сказал Безум-Ник, передавая Эфу здоровенную – в рост человека – фигуру. – Держи.

Затем Безум-Ник провел их к дальнему тоннелю и показал рукой на землю – там шли рельсы, исчезающие в темноте.

– Вон прямо туда, – сказал он. – Туда они все и ушли.

– Кто? Люди? – спросил Эф, поставив мэра Коха рядом с собой. – Они ушли в тоннель?

Безум-Ник рассмеялся.

– Нет, не просто в тоннель, мудачок. Вниз. Туда, где трубопровод за поворотом ныряет под Ист-Ривер. Дальше он идет через остров Губернатора, а затем выходит уже в Бруклине, в районе Красный крюк. Вот куда они их забрали.

– Их? Забрали? – тупо переспросил Эф, почувствовав, как по его спине пробежал холодок. – Кто? Кто их забрал?

В ту же секунду неподалеку зажегся сигнал семафора. Эф отпрянул от рельсов.

– Разве этот путь все еще действующий? – воскликнул он.

– Поезд пятой линии по-прежнему делает разворот по внутренней петле, – объяснил Фет.

– Этот парень кое-что понимает в поездах. – Безум-Ник сплюнул на рельсы.

По мере приближения поезда свет в тоннеле начал прибывать – станция заполнилась сиянием и даже будто бы на несколько секунд вернулась к жизни. Мэр Кох под рукой Эфа заходил ходуном.

– А теперь смотрите во все глаза, – сказал Безум-Ник. – И не моргайте! – Он прикрыл рукой незрячий глаз и улыбнулся самой беззубой из своих беззубых улыбок.

Поезд с грохотом промчался мимо и пошел на разворот даже немного быстрее обычного. Вагоны были почти пустые – сквозь стекла удалось различить не более одного-двух человек, сидевших у окон, да еще там-сям виднелись фигуры стоявших пассажиров, державшихся за ремни. Еще не упокоенные наземники, перемещающиеся из одного мира в другой.

Когда мимо проносился конец поезда, Безум-Ник ухватил Эфа за локоть.

– Вон… Вон там…

В мерцающем свете уходящего поезда Фет и Эф увидели что-то в его хвостовой части. Это была гроздь фигур… тел… людей, распластавшихся по торцу вагона. Они льнули к нему, как рыбы-прилипалы, решившие прокатиться на стальной акуле.

– Видите? – возбужденно выкрикнул Безум-Ник. – Всех видите? Это они – Другие.

Высвободив локоть из хватки Безум-Ника, Эф отступил на несколько шагов и от него, и от мэра Коха. Поезд заканчивал разворот по внутренней петле, его последний вагон уменьшался в размерах, уходя в темноту; свет в тоннеле иссякал, словно вода, исчезающая в сливном отверстии.

Безум-Ник протиснулся между Василием и Эфом, спеша вернуться в свою пещеру.

– Кто-то ведь должен что-то делать, правильно? Вы, парни, появились вовремя, без вас я ничего и не понял бы. Те, Другие, – это темные ангелы конца дней. Они нас всех похватают, если мы им это позволим.

Фет сделал несколько нерешительных шагов, словно собираясь отправиться вслед за поездом, затем остановился и, повернувшись, взглянул на Эфа.

– Тоннели, – сказал он. – Вот как они перебираются на другой берег. Они же не могут пересекать движущуюся воду. Я имею в виду, без помощи людей.

Эф в одну секунду оказался рядом с ним.

– А под водой – могут. Тут им ничто не может помешать.

– Прогресс, – сказал Фет. – Вот это и есть та беда, куда он нас завел. Как это называется – когда ты понимаешь, что можешь безнаказанно поживиться каким-нибудь говном, потому что никто не придумал правил, запрещающих это?

– Лазейка, – произнес Эф.

– Точно. Вот, это она и есть. – Фет развел руки, словно обнимая все пространство вокруг. – Мы только что обнаружили огромную зияющую лазейку.

^

Междугородный автобус



Вскоре после полудня роскошный междугородный автобус выехал со стоянки Приюта для слепых имени св. Люции штата Нью-Джерси и двинулся в направлении одной привилегированной частной школы-интерната, расположенной в северной части штата Нью-Йорк.

У водителя был целый мешок глупейших историй и еще один мешок избитых анекдотов, поэтому он не переставая развлекал своих пассажиров – около шестидесяти напуганных детишек в возрасте от семи до двенадцати лет. Истории болезней этих малолеток были тщательно отобраны в травматологических отделениях больниц трех штатов. Все дети недавно серьезно пострадали – они ослепли во время покрытия Солнца Луной. Для многих это была первая поездка в жизни без родителей.

Всем маленьким пациентам были предложены стипендии, оплаченные Фондом Палмера, в которые входила и оплата этой загородной ознакомительной поездки, и содержание в специально оборудованном заведении для недавно ослепших, где детям предстояло пройти курс адаптивной терапии. Сопровождали их девять выпускников Приюта имени св. Люции, которые были формально слепы, иначе говоря, острота их центрального зрения была снижена в десять и более раз, но остаточное восприятие света сохранялось. Клинический диагноз, поставленный их подопечным, выражался буквами ПОВС – «полное отсутствие восприятия света», то есть дети были абсолютно слепы. Во всем автобусе единственным зрячим был водитель.

Во многих местах движение было медленным из-за пробок, буквально взявших Большой Нью-Йорк в кольцо, но водитель не переставал развлекать ребятишек, добродушно подшучивая над ними и загадывая загадки. Время от времени он принимался рассказывать им об этой поездке, или описывал интересные вещи, которые видел из окна, или просто придумывал какие-нибудь детали пейзажа, чтобы сделать обыденное – интересным. Водитель давно работал в Приюте имени св. Люции и не имел ничего против того, чтобы играть роль клоуна. Он знал: один из главных способов раскрыть потенциал этих покалеченных детей и подготовить их души к тем испытаниям, что ждали впереди, – это подпитка их воображения, включение ребятишек в какую-нибудь деятельность.

– Тук-тук. «Это кто?» – «Никто». – «То, что Ник-то, понятно. Ник – это имя, а дальше как?» – «Никак! Эти игры слов меня достали!»

И так далее в том же духе.

Остановка в «Макдональдсе», с учетом всех обстоятельств, прошла без приключений, ну разве что в качестве подарка к «Забавному угощению» слепым ребятишкам зачем-то раздали голографические открытки. Водитель сидел отдельно от всей группы, сочувственно наблюдая, как дети осторожно нащупывают картофельную стружку своими неуверенными пальчиками, – они еще не научились для простоты дела собирать еду с блюда по часовой стрелке. В то же время «Макдональдс» был для них полон знакомых зрительных образов, в отличие от большинства слепых детей, которые были незрячими от рождения, – видно было, что эти маленькие инвалиды чувствовали себя вполне комфортно на гладких пластиковых вращающихся стульях и с гигантскими пластмассовыми соломинками управлялись весьма умело.

Когда они снова отправились в путь, трехчасовая – как планировалось – поездка растянулась во времени едва ли не вдвое. Сопровождающие заводили песни, дети подхватывали и каждую песню повторяли по нескольку раз; потом на экраны под потолком салона стали выводить аудиокниги, – ребятишки их внимательно слушали. Некоторые, совсем маленькие, то и дело проваливались в сон – слепота сбила им биологические часы.

Сопровождающие воспринимали изменения в качестве света, проникающего сквозь окна автобуса, и они ощутили, что снаружи опускается тьма. Когда они въехали в штат Нью-Йорк, движение автобуса заметно ускорилось, но вдруг машина резко затормозила, да так, что мягкие игрушки и стаканчики для питья попадали на пол.

Автобус свернул к обочине и остановился.

– Что это? – спросила старшая сопровождающая по имени Джони, двадцатичетырехлетняя помощница учителя, – она сидела впереди и была ближе всех к водителю.

– Не знаю… Что-то странное, – последовал ответ. – Посидите спокойно. Я скоро вернусь.

С этими словами водитель вышел, но сопровождающие даже не успели заволноваться, – каждый раз, когда автобус останавливался, вздымался лес ручонок: дети просили, чтобы их отвели в туалет в задней части машины.

Минут десять спустя водитель вернулся. В полном молчании он завел автобус, несмотря на то что сопровождающие еще не закончили водить детишек в туалет. Просьба Джони немного подождать с отправкой не вызвала никакой реакции водителя, однако в конце концов дети расселись по местам, и все снова было в порядке.

С этого момента автобус катил по трассе в полной тишине. Аудиозаписи больше не транслировались. Прекратилась и болтовня водителя, более того, он теперь наотрез отказывался отвечать на вопросы Джони, сидевшей прямо за его спиной в первом ряду. Джони не на шутку растревожилась, однако решила сдержать эмоции, чтобы остальные не почувствовали ее озабоченности. Она уговаривала себя, что все идет по плану, автобус движется в заданном направлении, они едут нормально, не превышая скорости, и в любом случае цель их путешествия должна быть уже совсем близко.

Спустя какое-то время автобус свернул на проселочную грунтовую дорогу, и все, кто спал, мгновенно проснулись. Затем машина покатила по совсем уже неровной земле и стала переваливаться с колдобины на колдобину, – все схватились за поручни, а напитки из опрокинувшихся стаканчиков полились на колени сидящих. Тряска продолжалась еще целую минуту – все мужественно терпели, – и вдруг автобус резко остановился.

Водитель выключил двигатель. Все услышали шипение пневматики – это отворилась дверь, сложившись гармошкой. По-прежнему не произнося ни слова, водитель покинул автобус – звяканье его ключей постепенно стихло вдали.

Джони посоветовала остальным сопровождающим набраться терпения. Если они действительно добрались до школы-интерната – Джони очень надеялась на это, – то в любую минуту должен был появиться персонал, чтобы поприветствовать их. С проблемой безмолвного водителя можно будет разобраться в другое, более подходящее время.

Однако с каждой минутой становилось все более ясно, что этого не произойдет, и, во всяком случае, никто не выходил их встречать.

Джони ухватилась за спинку сиденья, поднялась и стала нащупывать дорогу к открытой двери.

– Эй! – позвала она в темноту.

В ответ старшая сопровождающая не услышала ничего, кроме потрескивания и позвякивания остывающего двигателя и хлопанья крыльев пролетевшей птицы.

Джони повернулась к маленьким пассажирам, вверенным ее попечению. Она чувствовала их усталость и тревогу. Долгое путешествие, а теперь еще и неясный финал. Несколько детишек на задних сиденьях уже плакали.

Джони собрала сопровождающих в передней части автобуса, чтобы посовещаться. Некоторое время они яростно шептались, но что делать дальше, никто не знал.

«Вне зоны действия сети», – сообщил мобильник раздражающе спокойным голосом.

Один из сопровождающих принялся ощупывать широкую приборную панель в поисках водительского радиотелефона, но наушники так и не обнаружил. Однако он заметил, что мягкое пластиковое сиденье водителя неестественно горячо.

Еще один сопровождающий, порывистый девятнадцатилетний юноша по имени Джоэл, наконец развернул свою складную тросточку и, постукивая ею, осторожно спустился по ступенькам на землю.

– Под ногами трава, – сообщил он оставшимся в автобусе, а затем прокричал, обращаясь к водителю или к кому бы то ни было, кто мог оказаться поблизости:

– Эй! Есть здесь кто-нибудь?

– Все это так неправильно, – сказала Джони. Она, старшая сопровождающая, чувствовала себя столь же беспомощной, как и ее маленькие подопечные. – Я просто ничего не могу понять.

– Подожди, – сказал Джоэл, интонацией призывая ее к молчанию. – Вы слышите это?

Все затихли, прислушиваясь.

– Да, – сказал кто-то из сопровождающих.

Джони не услышала ничего, кроме уханья совы в отдалении.

– Что?

– Не знаю. Какое-то… Какое-то гудение.

– Какое? Механическое?

– Возможно. Не знаю. Больше похоже на… Это почти как мантра на занятиях йогой. Ну знаешь, когда повторяют священные слоги…

Джони послушала подольше.

– Я не слышу ни звука, но… Ладно. Давайте так. У нас два варианта действий. Закрыть дверь и оставаться здесь, во всей нашей беззащитности, или же вывести всех наружу и мобилизовать их на поиски хоть какой-то помощи.

Оставаться в автобусе не захотел никто. Они и так провели в этой машине слишком много времени.

– А что, если это какой-нибудь тест? – принялся размышлять Джоэл. – Ну, знаете, некая развлекательная программа, суббота как-никак.

Одна из сопровождающих пробормотала что-то в знак согласия.

Это разожгло в Джони ответную искру.

– Отлично, – сказала она. – Если это тест, то мы их переиграем.

Они рядами вывели детишек и сумели построить их в несколько колонн, так чтобы каждый мог идти, положив руку на плечо ребенка впереди. Некоторые дети тоже признались, что слышат гудение, и попытались ответить на него, воспроизводя этот звук, чтобы другие тоже могли распознать его. Само присутствие звука словно бы успокоило детей. Его источник задавал им направление движения.

Трое сопровождающих, нащупывая дорогу своими тросточками, вели за собой колонны детей. Местность была неровная, но камни или какие-нибудь иные коварные препятствия все же не попадались.

Вскоре они услышали в отдалении звуки, явно издаваемые животными. Кто-то предположил, что кричат ослы, но большинство с этим не согласились. Звуки больше походили на хрюканье свиней.

Что это, ферма? Может быть, гудение издавал какой-нибудь большой генератор? Или какая-нибудь машина, перемалывающая по ночам корм?

Они ускорили шаги и вскоре натолкнулись на препятствие: низкий забор из деревянных жердей. Двое из трех поводырей, разделившись, отправились влево и вправо в поисках ворот или калитки. Вскоре калитка нашлась, и всю группу подвели к ней, а затем сопровождающие и дети вошли внутрь. Трава под подошвами их обувок сменилась обычной землей. Хрюканье свиней приблизилось и стало громче. Группа двигалась по какой-то широкой дорожке. Сопровождающие построили детей в более плотные колонны и зашагали дальше, пока не наткнулись на некое здание. Дорожка вывела их прямиком к большому дверному проему, открытому настежь. Они вошли. Подали голос. В ответ – ничего.

Группа оказалась внутри какого-то явно просторного помещения, заполненного контрапунктным разноголосым шумом.

Свиньи отреагировали на присутствие людей любопытствующим визгом, и это напугало детишек. Животные бились о стенки своих тесных загонов, скребли копытами по устланному соломой полу. Джони на ощупь определила, что стойла тянулись по обе стороны прохода. Пахло навозом и чем-то еще… куда более гадким. Пахло… как в покойницкой.

Они оказались в свиной секции скотобойни, хотя никому из них и в голову не пришло употребить именно это слово.

Для некоторых ребятишек гудение превратилось в голоса. Эти дети бросились вон из рядов – очевидно, в голосах им послышалось что-то знакомое, – и сопровождающим пришлось вернуть их в строй, иных даже силой. Вожаки опять по головам пересчитали свои колонны, дабы убедиться, что все на месте и никто не потерялся.

Джони участвовала в пересчете наряду с другими сопровождающими, и вдруг она тоже наконец услышала голос. Джони узнала его: голос был ее собственный. Это было престранное ощущение: звук рождался внутри головы, Джони словно бы взывала к самой себе, как бывает во сне.

Следуя зову этих голосов, они прошли дальше, поднялись по широкой наклонной плоскости и оказались посреди какой-то общей зоны; здесь запах покойницкой был еще гуще.

– Эй! – позвала Джони дрожащим голосом. Она все еще надеялась, что болтливый водитель автобуса наконец ответит им. – Вы можете нам помочь?

Их поджидало некое существо. Скорее, тень – сродни лунной тени во время затмения. Они почувствовали жар, исходящий от существа, и ощутили необъятность его фигуры. Гудение словно бы раздулось. Перестав быть назойливым отвлекающим шумом, оно до предела заполнило их головы, перекрыв главное из оставшихся у них чувств – распознавание звуковых сигналов – и погрузив всех, и детей и взрослых, в полубесчувственное состояние. В состояние, близкое к клинической смерти.

И никто из них не услышал мягкого потрескивания опаленной плоти Владыки, когда он двинулся им навстречу.

^

Первая интерлюдия
Осень 1944 года



Влекомая волами повозка, переваливаясь на комьях земли и кучах слежавшегося сена, упорно катила по сельской местности. Волы были покорными и добродушными скотинами, как то свойственно большинству кастрированных тягловых животных; их тонкие хвосты, заплетенные косицами, покачивались синхронно, словно стержни маятников.

От постоянной работы с вожжами руки возницы были мозолистыми, задубевшими, словно их тоже выделали из воловьей кожи.

На пассажире – мужчине, сидевшем рядом с возницей, – была длинная черная сутана, из-под которой выглядывали черные брюки. Сутану охватывал черный пояс, выдававший в мужчине священника низшего сана.

И все же этот молодой человек в диаконском облачении не был священником. Он даже не был католиком.

Он был переодетым евреем.

Их нагонял какой-то автомобиль. Когда он поравнялся с повозкой на ухабистой дороге, стало ясно, что это военный грузовик, перевозивший русских солдат. Тяжелая машина обошла их слева и стала удаляться. Возница не помахал им вслед, даже голову не повернул хотя бы в знак признательности, – лишь подстегнул своим длинным стрекалом волов, замедливших ход из-за густого облака дизельного выхлопа.

– Не важно, с какой скоростью мы движемся, – сказал возница, когда гарь немного рассеялась. – В конце-то концов все прибудем в одно и то же место. Разве не так, отец?

Авраам Сетракян не ответил. В нем уже не было уверенности, что в словах, подобных тем, что произнес возница, может содержаться хоть какая-то правда.

Толстая повязка, которую Сетракян носил на шее, была не более чем уловкой. Он выучил польский язык достаточно хорошо, чтобы понимать его, но говорить на этом языке так, чтобы сойти за поляка, Сетракян по-прежнему не мог.

– Вас били, отец, – сказал возница. – Переломали вам все пальцы.

Сетракян оглядел свои ладони – изувеченные кисти рук совсем еще молодого человека. Пока он был в бегах, размозженные костяшки срослись, но срослись неправильно. Местный хирург сжалился над ним, сломал пальцы заново, а затем вправил средние суставы, после чего душераздирающий скрежет при сгибании пальцев – когда кость трется о кость – стал заметно слабее. Его руки обрели некоторую подвижность – даже бо льшую, чем он изначально рассчитывал. Хирург сказал ему, что с возрастом суставы будут работать все хуже и хуже. Страстно желая восстановить гибкость пальцев, Сетракян целыми днями сгибал и разгибал кисти рук, доходя до порога переносимости боли, а порой и сильно переступая этот порог. Война отбросила темную тень на чаяния множества мужчин, покрыв мраком их надежды на долгую и продуктивную жизнь, но для себя Сетракян решил: сколько бы ни было ему отпущено, он не позволит, чтобы его считали калекой.

После возвращения он не узнал эту часть местности – да, собственно, с какой стати он должен был ее узнать? Его привезли сюда в закрытом поезде, в глухом товарном вагоне без окон. До восстания он, конечно, не мог покинуть лагерь, а потом – побег, блуждания в чащобах. Сетракян поискал взглядом рельсы, но их, очевидно, уже разобрали. Однако след, оставленный железнодорожным путем, остался – он заметным шрамом перерезал местность. Одного года явно мало, чтобы природа взяла свое и затянула этот рубец, свидетельство позора и бесчестья.

Перед последним поворотом Сетракян слез с повозки и попрощался с водителем, осенив его благословением.

– Не задерживайтесь здесь, отец, – предупредил возница, перед тем как понукнуть своих волов. – Мрак так и клубится над этим местом.

Сетракян некоторое время постоял, провожая взглядом лениво удаляющихся волов, а затем двинулся по нахоженной тропинке, уводящей в сторону от дороги. Он вышел к скромному кирпичному сельскому домику, стоявшему на окраине густо заросшего поля, где трудились несколько сезонных рабочих. Лагерь смерти, известный как Треблинка, был сооружен с расчетом на недолговечность. Его задумали как временную человекобойню, которая должна была работать максимально эффективно, а затем, исчерпав свое предназначение, бесследно исчезнуть с лица земли. Никаких татуировок на руках, как в Освенциме. Минимальное, насколько это возможно, делопроизводство. Лагерь был замаскирован под железнодорожный вокзал – вплоть до фальшивого окошка билетной кассы, фальшивого названия станции («Обер-Майдан») и фальшивого списка станций примыкания. Архитекторы лагерей смерти, создававшихся для целей «Операции Рейнхардт», спланировали идеальное преступление геноцидного масштаба.

Вскоре после восстания узников, осенью 1943 года, Треблинку действительно ликвидировали, разобрали буквально по камушку. Землю перепахали, а на месте лагеря смерти построили ферму, с тем чтобы помешать местным жителям разгуливать по территории и рыться в мусоре. На строительство фермерского дома пошли кирпичи из старых газовых камер, а в обитатели фермы назначили бывшего охранника-украинца по фамилии Штребель и его семью. Украинских охранников для Треблинки вербовали из советских военнопленных. Работа в лагере смерти – эта «работа» была не чем иным, как массовым истреблением людей – сказывалась на психике всех и каждого. Сетракян сам был свидетелем, как эти бывшие военнопленные, особенно украинцы немецкого происхождения, на которых возлагались более серьезные обязанности – их назначали взводными или отделенными, – превращались в продажных тварей и вовсю использовали возможности, предоставляемые лагерем, как для удовлетворения садистских наклонностей, так и для личного обогащения.

Этот охранник, Штребель… У Сетракяна не получалось вызвать в памяти его лицо, зато он хорошо помнил черную форму украинских охранников, их карабины, а главное – их жестокость. До Авраама дошел слух, что Штребель и его семейство совсем недавно покинули ферму – они пустились в бегство, испугавшись приближения Красной Армии. Однако Сетракяну, как священнику небольшого прихода, расположенного в сотне километров отсюда, были известны и другие слухи – о том, что в местности, окружающей бывший лагерь смерти, воцарилось само Зло. Люди перешептывались, что как-то ночью семейство Штребель просто исчезло – не сказав никому ни слова, не забрав с собой никаких пожитков.

Именно эти россказни больше всего интересовали Сетракяна.

Авраам давно начал подозревать, что в лагере смерти он тронулся умом – если не полностью, то, во всяком случае, частично. Видел ли он на самом деле то, что, как ему казалось, представало перед его глазами? Или, может, гигантский вампир, вкушающий крови еврейских узников, – всего лишь плод его воображения? Работа какого-нибудь механизма психологического приспособления? Некий голем, заместивший в его сознании ужасы нацистов, которые мозг просто не в силах был воспринимать?

Только сейчас Сетракян почувствовал в себе достаточно сил, чтобы найти ответы на эти вопросы. Он миновал кирпичный домик, вышел на поле, где трудились сезонные рабочие, и вдруг понял, что это вовсе не рабочие, а местные жители: принеся из домов всевозможные копательные инструменты, они перелопачивали землю в поисках еврейских золотых и ювелирных изделий, возможно, оставшихся здесь после страшной бойни. Однако попадались им вовсе не золото и драгоценности, а лишь куски колючей проволоки, перемежаемые время от времени фрагментами костей.

Копатели окинули Сетракяна подозрительными взглядами, словно бы он нарушил какой-то неизвестный ему, но весьма жесткий кодекс мародерского поведения, не говоря уже о том, что вторгся в пределы неясно обозначенного, однако же твердо заявленного участка. Даже его пасторское одеяние не возымело никакого эффекта – темп копания остался прежним, а решимость поживиться не дала ни единой трещины. Некоторые, правда, приостановились и даже опустили глаза, но уж точно не от стыда – скорее, в той манере, в которой люди дают понять: «меня не проведешь»; они лишь выжидали, когда пришелец двинется дальше, чтобы можно было продолжить гробокопание.

Сетракян покинул территорию бывшего лагеря, оставил за спиной его незримую границу и направился к лесу, след в след повторяя тот путь, которым прошел во время бегства из лагеря. Несколько раз он свернул не туда, куда надо, но все же вышел к развалинам древней римской усыпальницы – по его воспоминаниям, здесь ничего не изменилось. Сетракян спустился в подземелье, туда, где когда-то столкнулся с нацистом Зиммером, – столкнулся, а потом уничтожил его: несмотря на сломанные руки и все прочее, он выволок ту тварь на свет бела дня и долго смотрел, как она поджаривается в лучах солнца.

Осмотревшись в подземелье, Сетракян вдруг кое-что понял. Царапины на полу… Протоптанная дорожка от входа… Явные признаки того, что это место совсем недавно служило кому-то обиталищем.

Сетракян быстро вышел на воздух. Он стоял возле вонючих развалин и глубоко дышал, его грудь сжимало, словно гигантскими тисками. Да, он ощутил здесь присутствие Зла. Солнце уже низко стояло на западе, скоро вся местность погрузится во тьму.

Сетракян закрыл глаза, словно и впрямь был священником, готовящимся к молитве. Но он не взывал к высшим силам. Он старался сосредоточиться, усмирить страх и во всем объеме оценить задачу, которая перед ним возникла.

К тому времени, как он вновь оказался у сельского домика, местные уже разошлись по домам. Перед ним лежало пустынное поле, тихое и серое, словно кладбище, – да, в сущности, оно кладбищем и было.

Сетракян зашел в домик. Он решил побродить немного по комнатам – просто так, дабы удостовериться, что в доме никого нет. Зайдя в гостиную, Сетракян испытал приступ ужаса. На маленьком столике, стоявшем возле лучшего стула в комнате, лежала на боку деревянная курительная трубка великолепной резьбы. Сетракян потянулся к трубке, взял ее своими искалеченными пальцами – и мгновенно узнал изделие.

Эта резьба была творением его рук. Он смастерил четыре такие трубки – вырезал их под Рождество 1942 года по приказу украинского вахмана: они предназначались для подарков.

Трубка затряслась в руках Сетракяна, когда он вообразил, как охранник Штребель сидит в этой самой комнате, окруженный кирпичами, взятыми из дома смерти, как он наслаждается табаком, и к потолку возносится тонкая струйка дыма, – и все это происходит именно в том месте, где ревело пламя в пылающей яме и смрад человеческих жертвоприношений также устремлялся вверх, как вопль, обращенный к утратившим слух небесам.

Сетракян сжал трубку так, что она треснула, разломил ее пополам, бросил обломки на пол и принялся давить их каблуком, дрожа от ярости, подобной которой он не испытывал много месяцев.

А затем – так же внезапно, как он обрушился, – приступ прошел. Сетракян снова обрел спокойствие.

Он вернулся в скромную кухоньку, где уже побывал ранее, зажег стоявшую там на столе одну-единственную свечу и разместил ее у окна, обращенного к лесу. Затем устроился у стола на стуле.

Сидя в одиночестве в этом доме, ожидая то, что неминуемо должно было произойти, он разминал свои искалеченные пальцы и вспоминал тот день, когда пришел в деревенскую церковь. Он, беглец из лагеря смерти, был страшно голоден; он искал хоть какую-нибудь еду. Увидев этот храм, он заглянул туда и обнаружил, что церковь совершенно пуста. Всех служителей арестовали и увезли. В домике приходского священника, стоявшем рядом с храмом, он нашел церковное облачение, еще хранившее человеческое тепло, и, побуждаемый скорее крайней нуждой, чем каким-нибудь обдуманным планом, быстро переоделся: его собственная одежда истрепалась так, что ни о какой починке не могло быть речи, к тому же она за версту выдавала в нем беженца, притом очень подозрительного толка, да и ночи были крайне холодные. Здесь же, в храме, Авраам придумал уловку в виде повязки на горле, – в военное время она не должна была вызывать много вопросов. Даже при том, что он не произносил ни слова, прихожане восприняли его как нового священника, присланного свыше, – возможно, потому, что жажда веры и покаяния особенно сильна в самые темные времена, – и потянулись к нему на исповедь. Они истово оглашали свои грехи перед этим молодым человеком в пасторском одеянии, хотя все, что он мог предложить взамен, – это жест отпущения, сотворенный искалеченной рукой.

Сетракян не стал раввином, как того хотела его семья. И вот теперь он оказался в роли священника – это была совсем другая роль, но все же какую-то странную схожесть можно было усмотреть.

Именно там, в покинутой церкви, Сетракян начал борьбу со своими воспоминаниями, с теми картинами, что запечатлелись в его памяти, картинами настолько чудовищными, что временами он поражался: неужели все это – от садизма нацистов до гротескной фигуры огромного вампира – имело место в реальности? Единственным доказательством, которым он располагал, были его искалеченные руки. К тому времени сам лагерь смерти, как ему рассказывали другие беглецы, которым он предоставлял «свою» церковь в качестве пристанища, – крестьяне, спасавшиеся от Армии Крайова, дезертиры из вермахта или даже из гестапо, – был уже стерт с лица земли.

После захода солнца, когда глухая ночь полностью овладела округой, над фермой воцарилась жуткая тишина. Сельская местность по ночам может быть какой угодно, вот только безмолвной ее не назовешь, однако в зоне, окружающей бывший лагерь смерти, не разносилось ни звука. Здесь было пугающе и даже как-то величественно тихо, словно сама ночь затаила свое дыхание.

Гость появился довольно скоро. Сначала в окне возникло его бледное – цвета мучного червя – лицо, подсвеченное сквозь тонкое, неровное стекло мерцающим пламенем свечи. Сетракян оставил дверь незапертой, и гость вошел внутрь. Он двигался скованно, как если бы приходил в себя после тяжелой изнурительной болезни.

Сетракян повернулся, чтобы встретить гостя лицом к лицу, и от изумления его охватила дрожь. Перед ним стоял штурм-шарфюрер СС Хауптманн, его бывший лагерный «заказчик».

Этому человеку были подведомственны как плотницкая мастерская, так и все так называемые «придворные евреи», которые обслуживали своими умениями и мастерством разнообразные прихоти эсэсовцев и украинских вахманов. Его черный шутцштаффелевский7 мундир, столь хорошо знакомый Сетракяну, мундир, всегда выглядевший словно с иголочки, сейчас превратился в лохмотья; рукава свисали рваными лоскутами, обнажая предплечья, полностью лишившиеся волос, и на обеих руках хорошо были видны эсэсовские татуировки – сдвоенные зигзаги молний. Отполированные пуговицы исчезли напрочь, ремень и фуражка тоже отсутствовали. На потертом черном воротнике сохранилась эмблема в виде черепа на скрещенных костях, характерная для подразделений СС «Мертвая голова». Черные кожаные сапоги, всегда начищенные до нестерпимого блеска, давно растрескались, к тому же сейчас их покрывала корка грязи. Руки, рот и шею штурмшарфюрера усеивали черные пятна – то была спекшаяся кровь недавних жертв. Над его головой тучей вились мухи, создавая нечто вроде черного нимба.

В своих длинных руках штурмшарфюрер держал два больших джутовых мешка. С какой такой стати, подивился Сетракян, бывший офицер СС принялся собирать землю на территории, которая когда-то была лагерем Треблинка? Зачем ему эта жирная глина, удобренная газом и пеплом геноцида?

С высоты своего роста вампир уставился на Сетракяна отсутствующим взглядом; глаза его были красными, даже скорее ржавыми, чем красными.

^ Авраам Сетракян.

Голос шел откуда-то извне, явно не изо рта вампира. Окровавленные губы даже не шевельнулись.

Ты избежал пылающей ямы.

Голос, звучавший теперь уже внутри Сетракяна, был глубоким и мощным, он резонировал во всем организме, словно позвоночник Авраама превратился в камертон. Это был тот самый многоязыкий голос.

Голос гигантского вампира, с которым Сетракян столкнулся в лагере. Этот вампир и говорил с ним сейчас – через посредника в виде Хауптманна.

– Сарду, – произнес Сетракян, обращаясь к вампиру по имени оболочки, которую он избрал своим обиталищем, – оболочки Юсефа Сарду, легендарного благородного великана.

^ Я вижу, ты одет как человек сана. Ты когда-то говорил о своем Боге. Ты и вправду веришь, что это Он спас тебя от пылающей ямы?

– Нет, – ответил Сетракян.

^ Ты по-прежнему хочешь уничтожить меня?

Сетракян промолчал. Но ответом было – «да».

Тварь, казалось, прочитала его мысли, – в ее голосе забурлило нечто, что можно было бы назвать удовольствием.

^ Ты цепок, Авраам Сетракян. Как осенний лист, который отказывается упасть с дерева.

– И что теперь? Почему ты все еще здесь?

Ты имеешь в виду Хауптманна? Его задачей было облегчить мои дела в лагере. В конечном итоге я обратил его. И тогда он стал кормиться молодыми офицерами, к которым ранее благоволил. У него объявился вкус к чистой арийской крови.

– Тогда… Тогда есть и другие?

^ Комендант. И лагерный врач.

«Айххорст, – подумал Сетракян. – И доктор Древерхавен. Да, пожалуй». Он слишком хорошо помнил обоих.

– А Штребель и его семейство?

Штребель вовсе не интересовал меня. Разве что как еда в чистом виде. Такие тела мы уничтожаем сразу после кормежки, прежде чем они начнут оборачиваться. Видишь ли, с пищей здесь стало скудновато. Ваша война – большое неудобство. Зачем мне создавать лишние рты, которым требуется пропитание?

– В таком случае… Чего тебе надобно здесь?

Голова Хауптманна неестественно запрокинулась, в его раздутом горле что-то квакнуло, словно там сидела огромная лягушка.

Почему бы нам не назвать это ностальгией? Я скучаю по эффективности лагерной машины. Меня испортило удобство в виде нескончаемого человеческого буфета. А теперь… Я устал отвечать на твои вопросы.

– Тогда еще один, последний. – Сетракян снова взглянул на мешки с землей в руках Хауптманна. – За месяц до восстания Хауптманн приказал мне смастерить шкаф. Очень большой шкаф. Он даже раздобыл для него материал – толстенные доски черного дерева особой текстуры, ясное дело, привозные. Мне дали рисунок – я должен был скопировать его и вырезать на дверцах шкафа.

^ Все правильно. Ты хорошо сделал свою работу, еврей.

Хауптманн называл это «спецпроектом». У Сетракяна тогда не было выбора, он лишь боялся, что делает шкаф для какого-нибудь высокопоставленного эсэсовца в Берлине. А может быть, для самого Гитлера.

Ан нет. Все было гораздо хуже.

Опыт истории говорил мне, что дни лагеря сочтены. Ни один великий эксперимент не может длиться вечно. Я знал, что пир скоро закончится и мне придется переезжать. Одна из бомб союзников угодила в неплановую цель – мое лежбище. Поэтому мне потребовалось новое. Теперь я уверен, что никогда не расстанусь с ним, какие бы времена ни наступили.

Сетракяна трясло – но не от страха: от ярости.

Он построил гроб для гигантского вампира.

^ А теперь Хауптманн должен покормиться. Я вовсе не удивлен, что ты вернулся сюда, Авраам Сетракян. Кажется, нас обоих связывают с этим местом особые сантименты.

Хауптманн уронил мешки с землей и двинулся к столу. Сетракян, поднявшись, попятился к стене.

Не беспокойся, Авраам Сетракян. После того, что произойдет, я не брошу тебя животным. Полагаю, ты должен присоединиться к нам. У тебя сильный характер. Твои кости исцелятся, и твои руки снова будут служить нам.

Хауптманн навис над ним. Сетракян ощутил сверхъестественное тепло, исходящее от монстра. Он излучал лихорадочный жар, и при этом от него несло смрадом собранной им земли. Безгубый рот раздвинулся, и в глубине этой пасти Сетракян увидел кончик жала, изготовленного к удару.

Авраам вперил свой взор в красные глаза вампира Хауптманна, от всей души надеясь, что оттуда, из неведомой глубины, на него смотрит эта Тварь Сарду.

Грязные руки Хауптманна сомкнулись на повязке, прикрывавшей шею Сетракяна. Вампир зацепил бинты и, сорвав их, обнаружил, что под ними таилось яркое серебряное оплечье, надежно защищающее пищевод и главные шейные артерии. Глаза Хауптманна расширились; спотыкаясь, он отступил на несколько шагов, отброшенный неодолимой для него силой этого защитного серебряного доспеха, который выковал нанятый Сетракяном местный кузнец.

Хауптманн почувствовал, что его спина уперлась в стену. Он застонал, изображая слабость и смятение, но Сетракян видел, что на самом деле вампир готовится к новой атаке.

^ Ты цепок, Авраам Сетракян, и стоишь до конца.

Едва только Хауптманн бросился на Сетракяна, Авраам извлек из-под складок своей сутаны серебряное распятие, основание которого было заточено и заканчивалось смертоносным острием, и тоже сделал несколько шагов, встретив вампира точно посередине разделявшего их пространства.

В конечном итоге убийство вампира-нациста было актом избавления в его самом чистом виде. Для Сетракяна же оно олицетворяло возможность мести непосредственно на оскверненной земле Треблинки, и к тому же это был удар, нанесенный по гигантскому вампиру и его таинственным делам. А еще – и это было самое важное, важнее всего прочего – убийство Хауптманна служило подтверждением того, что Сетракян не съехал с катушек, не тронулся умом. Что он сохранил рассудок.

Да, он действительно видел все то, что видел в лагере.

Да, миф оказался реальностью.

И… да, эта реальность была ужасна.

Убийство Хауптманна словно скрепило печатью всю дальнейшую судьбу Сетракяна. С того момента он посвятил свою жизнь изучению стригоев и охоте на них.

Той же ночью он сбросил свое пасторское облачение и заменил его одеждой простого крестьянина, а острие кинжала-распятия долго держал в огне, пока оно не раскалилось добела. Перед тем как отправиться в путь, он сбросил свечу на сутану и прочие тряпки, лежавшие на полу, и только после этого вышел на воздух. Он уходил прочь, а на его спине играли блики, отбрасываемые пламенем пожара, в котором корчился проклятый фермерский дом.


1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   39

Похожие:

Гильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат iconГильермо Дель Торо и др.: «Начало» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Начало
Йорка совершает посадку трансатлантический лайнер. Все пассажиры мертвы, и единственное, что царит на борту, – это Тьма. В дальнейшем...

Гильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат iconГильермо Дель Торо Чак Хоган Штам. Начало
Йорка совершает посадку трансатлантический лайнер. Все пассажиры мертвы, и единственное, что царит на борту, — это Тьма. В дальнейшем...

Гильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат iconГенри Дэвид Торо Уолден, или Жизнь в лесу «Уолден, или Жизнь в лесу»: Наука; 1979
«Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Торо принадлежит к ярким и памятным произведениям американской классической литературы

Гильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат iconСамоучитель по развитию интуиции
Вступительное слово Бруно дель Россо

Гильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат iconОглавление
Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории том Всемирно-исторические перспективы

Гильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат iconНазвание тура
Львов – Чоп – Будапешт – Сентедре – Инсбрук – Милан – Рива дель Гарда – Падуя – Венеция – Удине – Львов

Гильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат iconСоборный комплекс во Флоренции. Баптистерий (11-12 вв.), кампанилла...
Арнольфо ди Камбио. Оплакивание Марии Иоанном. Скульптуры фасада флорентийского собора. Около 1300 г

Гильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат iconПутешествие по Южной Мексике
Плайя-дель-Кармен – Вальядолид – Уайма – Чичен-Ица – Исамаль – Мерида – Селестун – Ушмаль – Кампече – Чампотон – Паленке – Шпухиль...

Гильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат iconГенри Дэвид Торо Уолден, или Жизнь в лесу
Когда я писал эти страницы вернее, большую их часть, я жил один в лесу, на расстоянии мили от ближайшего жилья, в доме, который сам...

Гильермо Дель Торо и др.: «Закат» Гильермо Дель Торо, Чак Хоган Закат iconСтефани Майер Закат вечности Серия: Сумерки 6
Трудно было представить, что ожидало меня в моей новой жизни. Но сейчас я просто счастлива

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов