Павел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению




НазваниеПавел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению
страница8/18
Дата публикации06.08.2013
Размер2.48 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Музыка > Документы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18
^

Отрезок одиннадцатый


Путешествие развивает ум, если, конечно, он у вас есть

Г. Честертон
Отчаливали с Московского вокзала со скромной суммой денег, рюкзаком и неуверенностью в завтрашнем дне.

Между мной и Машей еще не произошло объяснения, но суть проблемы уже отчетливо вырисовывалась. Она пообещала, что завяжет с проституцией. Я в это смутно верил. Мне она казалась опытной барышней, которая знает чего хочет, и я в состав этого «чего» не вписывался. А вписаться очень хотелось. Астраханские дары выглядели как призовой фонд в гонке за счастьем. Рассказы о том, как клиенты катали ее в спортивных машинах по ночной Москве, выводили меня из себя.

Серега попыхивал «Беломором», который курил постоянно, предпочитая его сигаретам. Всегда была возможность забить косяк. Группа «Калинов мост» поразила его в самое темя, и он постоянно напевал одну из их песен. Я пил пиво и тупо пялился в стеклянную перепонку окна, кусая ресницами уставшие глаза. Засыпать в поездах – дар, вручаемый нам свыше. Меня им не наградили. В напряженном раздумье я вспоминал Машины черные волосы, маленькую грудь, овалы ушей с запятыми сережек. Любовный энцефалит прогрессировал.

Мы ехали в Москву, пополнить запасы Серегиных денег. Жил он на ныне печально известном Каширском шоссе в отдельной двухкомнатной квартире, которую ему соорудила мама, работавшая на пряничной фабрике. По этой причине сын ее к пряникам был равнодушен.

Из коммерческих лотков группа «Ace of Base» распыляла при помощи пульверизаторов акустических систем свой первый хит. С железнодорожными билетами творилось что-то невообразимое. Их было не достать. Никуда. Жители нового государства с непривычным названием СНГ стремились уехать или приехать, сдвинуть себя с мертвой точки. Пришлось купить два места в плацкартном вагоне и прибыть в Волгоград. Пока колеса приминали позвоночники рельсов на хребтине дороги, я курил план в тамбуре с открытой дверью, что во время следования поезда делать запрещается. То есть, дверь открывать.

В граде на Волге, как и в Астрахани, разливное пиво темнее янтаря и гуще, чем слабоалкогольный контент бутылок с этикеткой «Жигулевское». Это было весьма кстати, потому что билетов до Астрахани в кассах не оказалось. Мы загорали на городском пляже и пытались разрубить гордиев узел обстоятельств. Единственное, что приползло на ум, – сесть в электричку, которая следует примерно в нужном направлении, и доехать докуда-нибудь. Всяко это будет ближе к конечному пункту. А там посмотрим. Русский авось съел нас с потрохами.

Я не помню названия городишки, где мы вышли на перрон, после того как машинист проскрипел в вагонных динамиках свой прощальный привет. Типичное южное захолустье. Дебаркадер, построенный еще большевиками. Дома, сдавленные тутовыми деревьями. Посинелая штукатурка на стенах, гофрированная трещинами. Собаки, утыканные слепнями.

Серегин язык пошевелил в нужную сторону, выдав несколько точных фраз, и мы зацепились за старичка, который выказал чудеса гостеприимства. Это был одинокий пенсионер, у которого, видать, и родственников-то не наблюдалось. Он привел нас к себе домой, где мы смогли съесть нехитрый холостяцкий обед, помыться и трезво взглянуть в глаза действительности. Глаза действительности моргали и щурились.

Я предлагал построить плот. Или скоммуниздить лодку и добраться до Астрахани по Волге. Тем более что жить мы должны были не в городе, а на туристической базе, ниже по течению. Идея сплава реке целиком и полностью завладела моим воображением. Дело дошло до того, что я поверил в реальность подобной затеи. Ночевки на берегу, ловля рыбы, уха. И течение реки совпадает с направлением нашего пути.

Старичок, узнав о моих гекльберрифиновских планах, снял со шкафа коробку и начал выкладывать на стол всевозможные рыболовные принадлежности, попутно объясняя, какая из них для каких целей предназначена. Более того, по завершении своего рыболовного семинара он отложил в пакет те крючки и снасти, которые, по его мнению, нам сгодились бы. Я честно пообещал отдать их на обратном пути. Не отдал. Снасти не понадобились, а старичок этот, чье одиночество было нарушено двумя перекати-поле, до сих пор у меня из башки не выходит.

Он дал нам дельный совет. Ночью поезд, идущий в Астрахань, делал в городишке минутную остановку. Можно было забраться в вагон и смешаться с пассажирами, если найдется пустое место, потому что проводники к этому времени поголовно пьяны. Ночью мы подкараулили нужный состав, залезли в вагон со спящими хьюманами и улеглись на верхних полках. Рука проводника потеребила мою пятку, но дальше этого процесс выяснения наших личностей не пошел. Утром мы были в Астрахани.

Одним из самых больших удивлений для меня в южных городах являются незагорелые люди. Мне, с моей северной ментальностью, кажется, что все здесь должны ходить коричневые, как спелые желуди. Сложно поверить в то, что южане, как и жители северных болот, могут просиживать все дни в душных конторах, а на пляж выбираться два раза в месяц. Также для меня было откровением, что и здесь арбузы могут продаваться. То есть я думал, что стоит выехать за пределы города – и вот они, бахчи. Набивай багажник и сваливай.

В городе протусовались недолго, хлебнули пива, съели по вяленой рыбе и отправились на пристань, где погрузились в теплоход. Серегин безымянный палец опоясывало кольцо со здоровенной железной блямбой в виде крылатого черепа. Попутчики интересовались:

– А вы металлисты?

Этот вопрос мне показался трогательным в свете представлений местного населения об облике металлиста. Во время недолгих остановок я нырял с крыши речного судна в теплую волжскую жидкость. Потом сплюснутый теплоход лениво отчаливал, и за кормой возникала кильватерная струя, при виде которой на тебя накатывает блаженство круизера. Серега бренчал на гитаре, оказавшейся у кого-то из пассажиров, рассказывая окружавшим его любопытным ушным раковинам о городе Питере. О городе Москве он благоразумно помалкивал, потому что москвичей в России не любят, тогда как к питерцам проявляют пиетет.

Через полтора часа качания на волнах теплоход откинул на пристани челюсть узкого трапа. Берег должен был стать для нас родным на ближайшие две недели. Здесь располагалась типичная туристическая база в виде домиков, отстоящих друг от друга метров на тридцать. В каждом домике было две по кровати. У крыльца располагалась печка, на которой можно было готовить пищу. При условии, что ты имеешь желание разводить костер в ее железном брюхе.

Мы сняли одну из хижин. Нужные кусты располагались на другом берегу, где росли совхозные яблони, охраняемые сторожами от посягательств шантрапы. Поскольку весь каботаж разобрали до нас предусмотрительные соседи-туристы, пришлось переплывать великую российскую реку на гибриде корыта и ванны. Весел также было не достать, поэтому гребли двумя обрубками, вследствие чего наши водные прогулки напоминали плавание коренных жителей Америки. Мы выкуривали дежурный косяк, утрамбовывались в корытообразную пирогу и приступали к нелегкому делу по преодолению водного пространства, шириной не меньше километра.

Лодка (сколько лести сквозит в этом слове по отношению к нашему плавающему тазу, все равно что «запорожец» «лексусом» назвать) изначально ставилась под углом, дабы течение не снесло нас к бабушке черта или к его маме. Двигать руками и тазобедренными суставами приходилось активно, модулируя в спортивном темпе, еле-еле достигая пяти кабельтовых в час. Корабли имели привычку проплывать туда-сюда, а наша маневренность оставляла желать лучшего. Все равно как скорлупа грецкого ореха в ручье доживает свой последний надводный миг. Серега, как правило, садился вперед, я назад. Не хватало только несущейся следом «Из-за острова на стрежень».

Достигнув заветного берега, каждый из нас брал здоровый бумажный мешок из-под сахара, и мы, крадучись как два капера, отправлялись на сбор гербария. Для этого нужно было миновать заросли камышей, перелезть через забор и найти нужные растения, которые порой были выше нас ростом. Мандраж присутствовал, хоть мы и понимали, что находимся в астраханской жопе, где ментов не должно наблюдаться. Периодически издалека доносились выстрелы, что только добавляло нервозности.

С полными пакетами мы возвращались к лодке, поклажу размещали таким образом, чтобы, не дай бог, на нее не попала вода, и начинали обратный отсчет водного пути. Дома раскладывали листья под кроватью на газеты. Сушить на улице не решались, к тому же я был уверен, что марихуана сохраняет все свои волшебные качества, если доводить ее до кондиции в тени, а не на солнце.

Вечером я садился на крыльцо и вперивал взгляд в небо, которое потоптал звездный мальчик, оставив в нем вмятины. Каждая вмятина наполнилась со временем фосфорной слезой Луны и стала светиться, раздражая пытливые мозги астрономов. Я думал о Маше, ежился от сомнений, и пытался представить, чем она сейчас занимается. Волга чмокала берег губами волн, Серега разводил костер и запекал в золе яблоки и картошку. Я потягивал косяк и травил душу воспоминаниями.

Иногда мы выбирались в город. Садились на теплоход и плыли, рассматривая через иллюминаторы иной мир южного края. В Астрахани устраивались на скамейке у пивного ларька, поблизости от воды, покупали вяленую рыбу, вкуснейшее пиво и застывали в позе созерцателей прекрасного. Время перетекало из пустого в порожнее. Трава сохла под нашими кроватями медленно. Это был пока что единственный повод для беспокойства. О том, как мы будем ее вывозить, я старался не думать. Была идея отправиться в Москву по воде. Получалось дороже, но безопаснее, потому что теплоходы менты не шмонали.

Плавание с берега на берег стало привычным занятием. Сбор листьев, редкие выстрелы, попытки быть спокойным. Однажды нас застукал местный сторож. Он выскочил откуда-то сбоку с ружьем, которое наставил мне прямо в лоб. Немая сцена. Я уже представил себе, что придется говорить представителям правоохранительных органов. Все застыли, как в игре «Море волнуется раз». Сторож произнес в стиле армейского прапорщика:

– А-а, вы это…

Опустил ружье и с вкрадчивостью иезуита спросил:

– Не видели, кто яблоки ворует?

– Мы не видели. Честное пионерское.

Окончательно успокоившись, он отправился восвояси. По полям прокатился наш облегченный вздох, опережая жгучий зюйд-ост. Пленка испарины на теле становилась все тоньше по мере удаления человека с ружьем. Сторож перестал быть опасностью.

Оскар Уайльд говорил, что скука – это постаревшая серьезность. Наша серьезность готовилась отдать концы на старости лет, поэтому от скуки мы решили сварить молока. Способ его приготовления примитивен, как рецепт яичницы. Берется молоко, в него кидаются листья конопли и варятся несколько минут. Затем молоко сливается, а оставшееся травяное месиво собирается в марлю и выжимается в стакан. Все, что удалось сцедить, подлежит употреблению. Молоко Серега выпросил у хозяйки турбазы, под предлогом, что его приятель, то бишь я, простудился. Для чего мне для виду пришлось пару дней походить с перевязанным горлом и лицедействуя напропалую, изображая жуткий кашель.

Нужный продукт был приготовлен в тот же вечер. Несколько столовых ложек мне, полстакана для Сереги. На вкус мерзость. Но и водка на вкус тоже не сахар. Спустя несколько часов меня посетила измена, первая в жизни. Казалось, что в горло вставлена стеклянная трубка. И стоит только сглотнуть, как трубка треснет и стеклянные осколки посыплются в желудок. Натуральный кошмар, ощущения реальные на сто процентов. Избавиться от них не было никакой возможности. Если ты пьян, ты можешь принять холодный душ, проблеваться, лечь спать и забыться на несколько часов. Но здесь ничто не спасало.

Я выскочил на берег и понесся вдоль воды. Паучьи лапы пальцев корчились по периметру ладоней. Треск в голове нарастал, я боялся разбить стеклянную колбу, потому что живо представил, как куски стекла впиваются в мои внутренние органы, и я кончаюсь прямо здесь, пуская кровь ртом. Поролоновый песок проминался под ступнями, в лицо дышала астраханская ночь, сплевывая в глаза сгустки темени. Никаких ориентиров, дисбаланс мыслей, верчение веток вокруг стволов деревьев.

В какой-то момент я остановился, огляделся, понял, что зашел слишком далеко и побрел обратно. Купаться боязно, потому что вода – жидкое стекло. Войдешь в нее, она застынет, и ты, как корабль, скованный льдами, заночуешь там до наступления смерти.

Рыбы смотрели на меня с удивлением, растопырив плавники, как зэки пальцы. Их чешуя поблескивала в лунном свете, в ней отражались мои скученные зрачки. Я стал подпрыгивать на одной ноге, боясь, что сейчас из-под коряги выползет гадюка и меня настигнет участь вещего Олега. Астраханские змеи ждали мою голень за каждым кустом, нагло демонстрируя язык, похожий на шнурок. Колба внутри подрагивала в такт страху, расплясавшемуся по коже мурашками.

То ли черепашки, то ли крабы, будто нюхнув спидов, скакали вдоль берега, издавая одну протяжную ноту. Я чувствовал с ними связь, они пытались сказать что-то важное, что могло бы повлиять на ход событий в будущем. Истина где-то рядом, вот здесь, в песке, надо ее только раскопать и опознать.

Нырнув в лачугу, я бросился на кровать и простонал:

– Серега, у меня измена.

– У меня тоже, – донеслось откуда-то из темноты.

Еще два часа кувырканий на кровати – и сон, сжалившись, оглушил меня своей кувалдой так, что я впал в беспамятство.

На следующий день отправились в Астрахань. Меня отпустило, а Серегу продолжало колбасить. Полегчало только после пива. У пристани встретился штрих, который занял месяц назад у Сереги денег, еще в Питере. Ошалело на нас уставился.

– Земной шарик круглый, – произнес Серега и прошел мимо.

В другой раз, курнув как следует, мы сидели на крыльце и рассматривали огни на той стороне реки. Волга постанывала, как тракторист с похмелья. Апулея я на ночь не читал, но увидел осла. Натурального, на четырех ногах, с болтающимися ушами. Он мирно проплелся мимо, даже не повернув голову в нашу сторону. За ним проследовал еще один. Я поморгал, поерзал, довел до сведения Сереги, что у меня животноводческие глюки. Ослы мерещатся. Серега ответил, что у него такая же беда.

Весь вечер в четыре глаза мы наблюдали шествие ослов, удивляясь одинаковости нашего восприятия ирреальной действительности. Средства передвижения Ходжи Насреддина не проявляли признаков агрессии, топали, уставившись в землю, будто в большой экран, где показывают кино. Наутро выяснилось, что это пастух перегонял свое стадо. Стадо ослов. Естественно, он не знал, что на берегу сидят два неадекватных миру существа, которые восприняли шествие его подопечных как привет от белой горячки.

^ Отрезок двенадцатый
Время проходило, трава сушилась медленно. Один из соседей зашел к нам в гости и посоветовал прекратить конспирацию, поскольку уже все вокруг знали, чем мы занимаемся, и кинуть коноплю на крышу. За один день она превратилась бы в нужное для нас сено. Но решиться на такой откровенный шаг было непросто.

Сосед рассказал, как местные жители курили марихуану раньше. Ее собирали в определенном месте в определенное время. Когда она доходила до кондиции, резали и жарили молодую собаку (обязательно кобеля-девственника). Коноплю курили через кальян, таким образом проходила ее первичная дистилляция. После чего съедали по кусочку пса, выходили на крыльцо и сплевывали на землю черные слюни. Легкие очищались от той гадости, которую не смог отфильтровать кальян, в организме оставался дурман в чистом виде, без примесей. Мясо кобеля, кстати, помогает при туберкулезе, по той же самой причине. Собачек жалко, но в жизни и не такое бывает.

План действий был прост, как наша пирога. Сушеный продукт народного потребления упаковывается в рюкзак и доставляется на поезде в Москву. Там делается привал, после чего мы отправляемся в Питер, где разворачиваем активную деятельность по сбыту собранного ударными темпами урожая. Я прокручивал в голове разные ситуации, мысленно разрезал вагон вдоль и поперек, пытаясь найти в нем доступные пассажиру полости, где мы могли бы поместить небезопасный груз. Мне казалось возможным пихнуть рюкзак в другое купе к чужим шмоткам. Тогда в случае его обнаружения мы были бы ни при чем. Задача сложная, но ведь нет на свете невыполнимых задач. Как, например, протащить траву в вагон мимо ментовских взглядов, задрапировавшись толпой.

В Астрахани выяснилось, что до Москвы билетов нет. Есть только до Волгограда. Купили до Волгограда. Просочились в вагон, никто на нас даже внимания не обратил, ни одного стража порядка на перроне не наблюдалось. Труп конопляного кайфа начал разлагаться – трава запахла, и отнюдь не сандалом. Рюкзак был убран под сидение. Полпути я провел в тамбуре, наблюдая проносящиеся мимо степи, которые весной красивы, но не про мою честь, потому что мне не представилось возможности наблюдать их в этот период года и любоваться морем цветом, источающих убийственный аромат.

У Сереги закончился «Беломор», он вытряс из кармана остатки табака и стал делать самокрутку.

– Что, травка? – поинтересовалась стоящая рядом бабка.

– Да нет, табак, – ответил Серега.

Я нервно передернул плечами.

– Эх, ща бы планца дунуть, – сказала бабка, томно закатив глаза.

Павлик сполз по стене. Люди юга. Какой там Амстердам!

В Волгограде происходил апокалипсис. Мы попали в его эпицентр, располагавшийся на вокзале. Количество двуногих на один квадратный метр превышало все допустимые санитарией нормы. Гул стоял невозможный, к кассам было страшно подступиться, потому что там шла битва за билеты, которых, как тут же выяснилось, все равно нет, даже у спекулянтов. Поэтому было непонятно, за что же сражались люди, размахивая руками, как базарные торговцы (не исключено, что ими они и являлись). Раскрасневшиеся тетки с кулаками размером с недозрелую тыкву. Ощетинившиеся (в прямом и переносном смысле) мужики, щеки которых заросли черным мхом, вследствие чего они стали похожи на моджахедов. Бабки с детьми на руках, орущими так, будто они только что покинули утробу матери.

Серега порадовал меня новостью, которую приберег на десерт, – он потерял остатки денег. Возникшая мысль о теплоходе, который бы доставил нас в столицу, растаяла так же, как купленное мороженое. Я сел на скамейку, опустил голову на грудь и решил было заплакать. Потом передумал и просто уперся взглядом в пол, размышляя о бренности бытия и отдав Сереге все свои банкноты.

Он вернулся через пятнадцать минут, загадочно улыбаясь. Я встрепенулся. В руках у него было два билета. ДВА БИЛЕТА ДО МОСКВЫ. Правда, в общем вагоне. Но я готов был ехать хоть на крыше.

– Как? – недоуменно спрашивал я. – Где ты их достал?

– В кассе, – ответил Серега, который был для меня в тот момент Воландом, как минимум.

Он просто подошел к толпе, как-то протиснулся к кассе и спокойно попросил у девушки, сидящей по ту сторону баррикады, два билета до Москвы. И она ему их дала. Может, сработала реакция на неожиданность. Посреди гвалта и грохота, упреков, истерик, угроз, рассказов об умирающих дедушках и болеющих внуках, которых нужно срочно навестить, а иначе кирдык, в окошке возник спокойный молодой человек и спокойно заявил о своем праве покинуть этот бедлам за определенную сумму денег. А может, Серега действительно обладал экстрасенсорными способностями, которые активизировались в зависимости от ситуации. И тогда он мог убедить собеседника в чем угодно. Даже на концерты он проходил бесплатно таким образом.

Денег оставалось в обрез, хватило только на камеру хранения для заветного рюкзака (шляться с ним по городу не было никакого желания), на два литра пива и несколько рыбин, что составило наш завтрак-обед-ужин. Серега говорил, что несколько дней может прожить только на пиве, потому что в нем есть килокалории. Мне, к сожалению, все-таки требовалось запихивать в рот что-то твердое, хотя бы хлеб.

Разморившись на солнышке, прикорнули прямо на пляже. Проснулись через пару часов, искупались, съели печенье, оставленное компанией тинейджеров (детки порезвились и ушли, забыв на мое счастье прибрать за собой). Отправились на вокзал.

Общий вагон – это плацкартный вагон, где на каждой лавке сидит по три человека. Мы ехали в мегаобщем вагоне по жаре в тридцать градусов. Он был переполнен в три раза против нормы, люди сидели по очереди и по очереди стояли в тамбуре, где можно было словить ветер и остудиться. Даже на третьих полках, на которых и чемоданам-то порой не уместиться, лежали тела, источающие аромат свежевыделенного пота. Наш рюкзак вонял, как скунс, но его перебивали запахи плавящихся пассажиров.

На остановках все вываливались на улицу, глотая воздух большими порциями.

– Какая музыка живет дольше всего и нравится всем и всегда? – спросил меня мужик, чей блестящий лоб демонстрировал человеческую способность расставаться с выпитой влагой через поры кожи. И сам ответил: – А такая, чей ритм совпадает с ритмом сердца.

В подтверждение своей гипотезы он запел битловскую песню, сопровождая каждый притоп и прихлоп междометиями: «Оп, хэй оп. Оп, хэй оп».

– Вообще-то, сердца у всех бьются с разной скоростью, – возразил я. – Исходя из вашего утверждения, можно заключить, что маленьким детям и людям с повышенным давлением нравится трэш-метал, а покойникам тишина.

– На счет покойников – это ты верно заметил.

В проходе копошились дети, визжали, как поросята. Туалет представлял за собой кучу дерьма. Под ней угадывались очертания унитаза. Пассажиры мужского пола ссали прямо из поезда, распахнув дверь в тамбуре. Их мочу тут же сносило в сторону следующих за нами вагонов, на лица тех, кто решил насладиться потоком ветра и высунуться из окна.

– Да пребудет с нами облегчение! – орал седовласый дед, потрясая перед проносящимися мимо нас домами своим двадцать первым пальцем, с которого слетали последние капли. – И Божья сила!!!

Пол ходил ходуном, небо как чистый ватман – ни одного облачка. Дед напился самогона и разревелся, причитая:

– Я войну прошел! Я в Берлине портянки сушил. А эти бляди мне билет в общий вагон.

Меня подкармливали в разных отсеках психдома на колесах. Народ сплотился и старался как можно меньше нервировать друг друга. Серега резался в карты на спички. Одна женщина слезла со второй полки и чуть ли не силой затолкала меня на свое место, обосновав эти действия тем, что она выспалась, а вот на меня смотреть страшно. Долго уговаривать меня не пришлось, я распластался на куске дерева, затянутого кожзаменителем (даже грязных матрасов нам не полагалось), и вырубился. Пока спал, Москва приближалась.

^ Отрезок тринадцатый
Никаких угрызений совести по поводу предстоящего драгдилерства я не испытывал. Марихуана – не наркотик. Железный отмаз. Когда в Древнем Риме сын спросил у отца-скупердяя о плате за нужники, тот ответил, что деньги не пахнут. Императорская прихоть пережила тысячелетия, и платные сортиры нас не удивляют, а деньги перестали пахнуть сразу же после их появления.

В Москве выгрузились без проблем. Проникнуть в подземную дорогу пришлось зайцем. Я зажал створки выскакивающих костылей руками, как делал это в Питере. Серега просто прошел мимо вахтерши. Он всегда проходил в метро таким образом, и вахтерши никогда ни о чем у него не спрашивали. Сложнее было в наземном транспорте. У него была договоренность с бригадой контролеров, работавших на линии Серегин дом – метро Каширское шоссе. Он платил каждый четвертый раз, как они его ловили.

Пластмассовые кругляшки московского метрополитена казались мне пародией на питерские жетоны – монетами, взятыми из детской игры «Менеджер». На эскалаторе я вздохнул с облегчением, потому что начал верить в успех затеянного предприятия.

Дома у Сереги отмылись, отъелись, отоспались. Задерживаться в столице не было желания ни у него, ни у меня, поэтому на следующий же день выехали по направлению революционной (три раза) колыбели. Московское бутылочное пиво после астраханского разливного казалось водой.

Северная Пальмира усыхала под присмотром палящего солнца. Родители были все еще в деревне. У меня в квартире мы расстелили газеты, вывалили на них почти уже засохшую коноплю. Комнаты наполнились характерным резким запахом. Я долго ходил вокруг телефона, потом, набравшись смелости, позвонил Маше.

Август кончался. Август – пик горы под названием лето. Забираешься на нее дольше, чем скатываешься. Хочется сомкнуть створки глаз и остаться в вечности зеленого леса, ягодно-грибного сезона, продлить экстаз северного человека, которого обняла заботливыми руками теплая погода.

Встретились в Трубе. Маша была растеряна, поехали куда-то на Гражданку забирать ее вещи. Из конторы. Что за контора, я понял потом. Догадка возникла с неожиданностью утреннего прыща, вскочившего посреди лба. Предъявлять претензии было бесполезно. Претензии не башмаки – за порог не выставишь. Астраханский август перетек в август питерский, трансформировав кончики ожиданий, которые топорщились из меня, как антенны космического спутника.

- Ты же обещала.

Маша приехала на очередную встречу, одетая в старый мамин пиджак, сапоги и длинную юбку. Стала хватать меня за руки, тужиться при произнесении фраз, выдавливая их из себя, как последний мазок зубной пасты из тощего тюбика. Тряслась и ознобилась. Мы взошли на движущуюся ступенчатую дорожку эскалатора, она прижалась ко мне и еле-еле прошептала:

– Я тебя люблю.

Такое впечатление, что она не ела полторы недели, а эти слова были хлебными корками, попавшими ей в рот. Наверное, я ослышался.

– Я тебя люблю.

Не ослышался.

В кармане мелькнула бумажная пачка, явно приобретенная в аптеке. Я не обратил внимания. Потому что все внимание было поглощено ее губами. Сзади ехал барабанщик, который подыгрывал нам с Мишей во время концертов в Трубе, наркоман и каратист. Он жил с ней на одной улице. На время я забыл о его существовании.

Всю дорогу Маша сбивчиво пыталась объяснить мне, что у нас с ней ничего не получится. Уже в электричке меня заинтересовала бумага, нагло торчащая в прорези ее пиджака. Я потянул за краешек и вытащил пустую упаковку из-под феназепама.

– Это что?

– Таблетки.

– Ты их ела?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы покончить с собой.

Сначала она стояла у обочины и выбирала транспортное средство, под которым ей удалось бы осуществить заветное желание Шопенгауэра – сдохнуть сразу после рождения. Только у Маши период между «рождением» и «сдохнуть» затянулся, и она решила покончить с этим. По простой причине – невозможно трахаться за деньги, имея в душе брешь, из которой сочится ненужное в данный момент жизни чувство. Вполне логичный вывод для шестнадцатилетней особи женского пола с таким багажом впечатлений за плечами. Некоторые в ее годы боятся произносить слово «мастурбация», а что такое изнасилование – знают только по фильмам, где зачастую happy end выравнивает баланс зрительских эмоций. Решив, что, бросившись под машину, она подставит водителя, Маша наглоталась таблов.

Мы не доехали до Лигово. На первой же остановке я вытащил ее из вагона, барабанщик Серый вытащился следом. Машу затрясло, как во время приступа эпилепсии. Серый побежал искать таксофон, я попробовал выпытать у нее информацию о количестве съеденных пилюль. Она купила девять упаковок феназепама, по десять таблеток каждая. Итого девяносто точечных ударов по здоровью, которое от такой атаки легко могло бы заключить паритетный договор со смертью.

Сейчас эти подростковые нюни кажутся вполне обыденными. Не исключено, что у любого случайно выловленного из общества индивидуума сразу после полового созревания наблюдались суицидальные наклонности. Я стоял на питерской окраине и прижимал к себе любимого человека, вибрирующего, как мобильный телефон. Мир рухнул так же, как рухнули спустя несколько лет два нью-йоркских дома, устремленных в небо вдогонку за наглостью архитекторской мысли. В течение часа ощущения пробежали длинную дистанцию от точки «счастье» до точки «отчаяние». И финиш был уже близко.

Прибежал Серый и сообщил, что «скорая» вызвана. Она не заставила себя ждать и приехала буквально минут через десять. Машу погрузили, выяснили причину обморока. Когда я назвал количество съеденного феназепама, эскулап в голубом халате отвернулся и залез в машину. Я уговаривал его взять меня с собой, но уговоры так уговорами и остались. Ответа на вопрос: «Какие шансы?» – не последовало. Последовал адрес больницы, куда можно было обратиться за справкой.

Наутро я был на Будапештской улице, в больничном комплексе, где располагалась реанимация. Встретил там Машину маму. К Маше меня не пустили, но она была жива. Деньги. Срочно нужны были деньги.

Привезенный нами товар оказался беспонтовым. Выяснили мы это слишком поздно. Еще я стал замечать, что горло мое ведет себя не так, как обычно. Мне было больно петь. Глотать. Первого сентября я явился в училище, обвязав шею черной банданой, считая, что таким образом огражу от посягательств простуды иммунную систему. Но это была не простуда. Стало понятно, что пора завязывать с курением. Слишком часто и слишком много я потреблял дыма, жгучего, как кипяток. Он скатывался в легкие по желобу гортани, оставляя каждый раз на ее стенках еле заметные зазубрины.

Родители, вернувшись из деревни, обнаружили под письменным столом рюкзак. Его содержимое заставило их попросить меня «спустить гадость в унитаз». Гадость перекочевала к Сереге, хотя хранить ее у меня было надежнее.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18

Похожие:

Павел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению iconКнига полна нежности и воздуха. Это книга-анамнез: Света буквально...
Зое Михайловне Сургановой, моей бабушке, и Лие Давыдовне Сургановой, моей маме, — за то, что я — Светлана Сурганова

Павел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению iconЭтот многолетний и выстраданный труд посвящается мною всем людям бесплатно
Первая часть – это лечебное водное голодание, которая сейчас и предлагается вашему вниманию; и вторая часть будет излагать вопросы...

Павел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению icon1. Геологическая деятельность рек
Реки формируют ландшафт. Они смывают почву, разбивают камни и переносят песок, гальку и булыжники вниз по течению. Реки могут даже...

Павел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению iconП. Рикер Герменевтика и метод социальных наук
Таким образом, первая часть моей лекции будет посвящена герменевтике текста, а вторая — тому, что я назвал бы, в целях исследования,...

Павел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению iconЭмилио Сальгари На Дальнем Западе часть первая
Я был там совсем недавно, в моей памяти еще не изгладились характерные сцены повседневной жизни, и я хорошо помню лица встреченных...

Павел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению iconЛолита Исповедь Светлокожего Вдовца Посвящается моей жене Предисловие
Любопытствующие могут найти сведения об убийстве, совершённом «Г. Г.», в газетах за сентябрь—октябрь 1952 г.; его причины и цель...

Павел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению iconДжоан Роулинг Случайная вакансия Посвящается Нилу Часть первая 11
Барри Фейрбразер не хотел ехать в ресторан. С вечера пятницы его мучила головная боль; он даже не был уверен, что сумеет в срок завершить...

Павел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению iconГенрик Сенкевич Огнем и мечом. Часть первая часть первая примечания:...
Год 1647 был год особенный, ибо многоразличные знамения в небесах и на земле грозили неведомыми напастями и небывалыми событиями

Павел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению iconДжейми Макгвайр Провидение Легенда об ангеле 1 Джейми Макгвайр провидение
Посвящается Бэт, наделившей этот роман крыльями, и маме, подарившей ему ветер, чтобы воспарить

Павел Перец От косяка до штанги Моей терпеливой маме посвящается Часть первая. Вниз по течению icon160 150 «Акварель» (белокочанная капуста, морковь, перец болгарский,...
«Греческий» (лист салата, огурец свежий, перец болгарский, помидор свежий, маслины, сыр “Фета”, масло оливковое)

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов