Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза




НазваниеИрина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза
страница2/19
Дата публикации01.09.2013
Размер4.19 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Музыка > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Всему начало – отчий дом
Пора рассказать о моих родителях, о наших семейных корнях.

Мои папа и мама встретились в Москве, куда совсем молодыми приехали в начале 20‑х годов учиться. Отец, Константин Иванович Ветошкин, приехал из Белоруссии, где жили его родители. Мой дед Иван Ветошкин происходил из семьи потомственных железнодорожников и в молодости работал на линии, ведущей в Варшаву. Очевидно, он был настолько привлекательным мужчиной, что в него влюбилась, да так, что решилась на небывалый тогда поступок, красавица полька Альбина, – она сбежала за ним из дому. Вместе с ней сбежала и ее сестра Стася. Дед познакомился с этими девушками во время одной из своих поездок в Польшу. Молодой железнодорожник Иван и красавица Альбина поженились в Минске, там же родился и их первенец – мой будущий отец. А бабушкина сестра Станислава так всю жизнь и прожила рядом с их семьей.

Стремление к знаниям привело отца в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта. Этим выбором профессии он как бы продолжал традиции своей семьи. Он стал первым из своих братьев, получившим диплом о высшем образовании.

Моя мама, Евдокия Ефимовна Галда, родилась и выросла в той части Южной России, которая в XVII–XVIII веках называлась Слободской Украиной. Население здесь было смешанное: были русские села, где жили «москали», как их здесь называли, были украинские села «хохлов», которых во времена Екатерины II переселили на эти земли, были села староверов… И говорили здесь на своеобразной смеси русского и украинского языков. Село, где родилась мама, было украинское. Называлось оно Николаевка и находилось в 50 километрах от станции Валуйки (сейчас это Белгородская область).

Семья мамы была очень певучей. Мой дед Ефим Иванович (односельчане звали его по‑украински Юхимом), хоть всю жизнь и трудился на земле, имел несомненный дар Божий – он славился на всю округу своим сильным, красивым басом‑баритоном благородного тембра и был прирожденным артистом. У деда была природная постановка голоса, и он пел, как пелось: на веселых праздниках, на свадьбах, куда его приглашали не только односельчане, но и из соседних деревень. Одно время он руководил хором в сельском клубе. В округе неспроста говорили: «Когда поет дед Галда, так и телята плясать пойдут».

Пел дед Ефим и для себя – когда душа просила. С раннего детства, когда мы приезжали в гости к дедушке и бабушке, я запомнила ту особую задушевность, с какой в их семье пели народные песни.

Запомнилось мне и другое. В последний год войны, когда наша территория уже была освобождена от фашистов, мама попросила меня (мы тогда уже вернулись из эвакуации в Москву) съездить к старикам. Долгое время, пока шла война и южные области были оккупированы, нам ничего не было известно о родных: живы ли они? в чем нуждаются? Душа у всех нас была неспокойна.

Я в то время была уже студенткой Архитектурного института, и мама решила, что мне по силам отвезти в Николаевку небольшой мешок с мукой в надежде, что от станции Валуйки меня кто‑нибудь «подбросит» по пути. Меня действительно довезли на какой‑то подводе, но только до поселка Вейделевка – это на полпути к Николаевке. Оставшиеся 25 километров мне пришлось идти пешком с тяжелым мешком за плечами.

Я шла целый день одна, и впечатление от увиденного было ужасным: все было разорено, разрушено, вдоль дороги во рвах еще лежали неубранные танки. В этих местах летом 1943 года шли ожесточенные бои – здесь находился один из участков грандиозной битвы на Курской дуге.

Когда я под конец дня добралась до Николаевки, то бабушка не просто была поражена – она чуть не упала в обморок, увидев меня одну. Только потом я поняла, в чем дело. Война еще не кончилась, и по окрестным лесам и рощам бродили люди, с которыми было лучше не встречаться: то ли это были бандиты, то ли скрывавшиеся дезертиры, то ли еще кто‑то, кого следовало остерегаться. Я же прошла 25 километров в полном одиночестве, ничего этого не зная. И это было чудо, что никого из этих людей я не встретила. Была еще одна опасность. В то время по лесам и полям развелось неимоверное количество степных волков, или шакалов, как их здесь называли. Объяснение этому было в том, что после сражений повсюду лежало множество неубранных трупов, которые невозможно было сразу захоронить, так как не хватало людей, чтобы помогать погребать погибших: население или было уничтожено фашистами, или бежало от страха в другие районы. В своих домах оставались лишь немногие. Мне запомнились страшные рассказы о бесчинствах стоявших в этих местах финских и итальянских фашистских солдат.

После всего услышанного я благодарила Бога, что мои дедушка и бабушка остались живы. Постепенно жизнь начала возвращаться в их село. В тот свой приезд я имела возможность слышать деда Ефима в местной церкви, где он пел сам и руководил хором, чтобы хоть как‑то прокормиться. А было ему тогда уже за семьдесят. В хоре были одни старушки, и на фоне их слабеньких, писклявых голосов дед Ефим просто завораживал своим глубоким звуком. Без сомнения, пение было его призванием. Надо было видеть, с каким удовольствием он шел в церковь – задолго до начала службы, как приглашал прийти и послушать его во время другой службы: «Ну что эта… Вот вы бы пришли и послушали другую…» Мне теперь понятно это своеобразное кокетство. У нас, профессиональных певцов, тоже есть эта черта – когда нас хвалят после какого‑либо удачного спектакля, мы порой говорим: «Ну что этот… Вы бы послушали нас в другом…»

Я уверена, что дед Ефим понимал свое истинное призвание, и подтверждением этого может служить такой факт. Когда после смерти бабушки дед по приглашению своих дочерей стал ездить к ним в гости, приехал он и к нам. Мама повела его в Большой театр на «Руслана и Людмилу». Потом она рассказывала, что сидевшие с ними в ложе явные знатоки оперы поразились тому, что негородского вида старик, очень скромно одетый, внимательно слушает музыку и правильно судит о ней. Когда мама оговорилась и назвала Людмилу Гориславой, дедушка ее поправил: «Да шо ты, Дуня! Це ж другий голос». После окончания спектакля дед, грустно показав на сцену, сказал маме: «О це, Дуня, мое мисце…»

У мамы тоже был красивый голос, он‑то и привел ее в Москву. Еще когда мама была совсем маленькой, ее крестная мать (из среды сельской интеллигенции) и священник сказали дедушке с бабушкой: «Учите девочку». Они почувствовали в ней ум, способности, которые надо было развивать. Кроме того, мама уже в детстве обещала быть красавицей и заслуживала того, чтобы получить образование и соответствующее воспитание. Ее отдали в школу, и она была в то время единственной из всех дочерей дедушки, которая училась. Когда она бежала в школу со своими книжками, сельские мальчишки кричали ей вслед и дразнили: «Учителка!» Такой это было редкостью в селе – крестьянская девочка учится в школе.

Потом мама продолжила учебу в небольшом городке Валуйки, где получила в училище первоначальное педагогическое образование. (Несколько лет назад бывшие выпускники этого училища написали мне о том, что разыскали в старых списках учащихся фамилию моей мамы.) Именно там кто‑то услышал ее красивый голос и посоветовал продолжить образование в музыкальном училище в Воронеже. Мама поехала в Воронеж, но вскоре ее преподавательница уехала в Москву, и мама поехала за ней, чтобы продолжить занятия.

В Москве в те годы было трудно, голодно. Маме удалось устроиться на работу, кажется, в детский дом, ей дали место в общежитии – оно размещалось в большом доме на Кудринской площади. Услышав от кого‑то, что в Большом театре объявлен набор в хор, мама пошла на прослушивание и была принята. Она уже в течение месяца ходила на спевки, на репетиции, но выйти на сцену не успела – тут в ее жизни появился мой папа. Он не разрешил ей работать «на подмостках», «актеркой», очевидно, считая, что такое занятие не пристало его будущей жене.

А встретились мои папа и мама под колоннами Большого театра (что там ни говори, но в этом тоже какой‑то знак судьбы). Мама со своей подругой Таней в тот вечер, чтобы попасть на спектакль, искали «лишний билетик». Но поскольку денег у них было мало, им пришлось выбирать тех, кто продавал билеты подешевле. Задача, видимо, была не из простых, потому что им никак не удавалось купить то, что хотелось. А в это время два студента МИИТа, наверное, так и не дождавшись своих девушек, решили продать остававшиеся у них два билета и предложили их купить маме и ее подруге. Те отказались, так как у них не хватало денег, чтобы расплатиться. Ребята по‑рыцарски сказали: «Берите так!» – «Нет, мы не можем! Дайте свой адрес – мы привезем деньги, когда они у нас будут». На том и разошлись.

Через какое‑то время, кажется через месяц, Таня отправила маму с деньгами по записанному адресу. Это было далеко – в Марьиной роще, там располагалось общежитие МИИТа. Маме помогли разыскать нужного ей студента Костю Ветошкина, который и думать забыл о том, что было месяц назад около Большого театра. Но девушка ему сразу понравилась (не устаю повторять, что мама была красивой), и он пригласил ее войти. Как потом она вспоминала, симпатичный студент хотел тоже понравиться, стал играть для нее на рояле. (Очевидно, в общежитии тогда был рояль.) Возможно, он играл ей и «Полонез» Огинского (недаром папа наполовину поляк). Прием для покорения сердца девушки был беспроигрышным – и музыка красивая, и исполнение хорошее: папа играл «Полонез» замечательно, это я помню с детства.

Потом студент пошел провожать свою гостью через всю Москву – на Кудринскую площадь, в ее общежитие. По воспоминаниям мамы, в тот вечер падал снег и Москва была очень красивой. А разве могло быть иначе? Влюбленным весь мир кажется прекрасным…

Когда они поженились, папа повез показать молодую жену своим родителям в Гомель. Бабушка Альбина, женщина строгая, серьезная, взглянув на невестку, сказала папе: «Боже! Где ты ее нашел? Она же похожа на тебя!» Действительно, мои родители были удивительно похожи друг на друга – типом красоты. Так бабушка Альбина одобрила выбор старшего сына.

После окончания института папа получил диплом инженера‑строителя и стал часто уезжать из Москвы на различные стройки. Это были годы первых пятилеток, когда в стране строилось много промышленных предприятий, дорог, мостов, в возведении которых принимал участие и папа. Пока дети были маленькими, наша семья ездила на стройки за ним. В этих поездках для нас была и романтика путешествий, и возможность увидеть большой мир. Наше познание жизни шло гораздо быстрее, чем у детей, «сидящих» на одном месте. В моей детской памяти запечатлелось многое из увиденного тогда.

Когда папу направили строить элеваторы в Средней Азии, нам приходилось жить там и в аулах, и в городе Кокчетаве. Там же, в Средней Азии, в Семипалатинске, родился мой первый брат Владимир. Потом папу перевели на строительство элеватора в Новороссийске. С этим городом связан очень смешной эпизод. Нам надо было срочно уезжать (почему срочно – не помню) из города. Времени на сборы не было – пароход не будет ждать. И началась суматоха поспешных сборов, в которой маме помогали папины друзья по институту (надо сказать, что папа и его сокурсники долгие годы сохраняли свое студенческое братство). Потом, когда мы приехали на новое место, мама начала распаковывать вещи. Развязывая какой‑то узел, она ахнула. Начался гомерический хохот. Оказалось, что кто‑то из помогавших нам в сборах схватил прямо с плиты сковородку с находившейся там жареной картошкой да так и засунул ее в тюк. Это было так по‑студенчески непосредственно – чего там разбираться! Времени нет!

Помню поездку на строительство электростанции в Днепродзержинске, где мы жили в поселке инженерно‑технических работников (ИТР) в каком‑то маленьком домике. Правда, тогда город назывался по‑старому – Каменское. Таким я его и запомнила. Участвовал папа и в строительстве Днепрогэса. Конечно, в моей памяти запечатлелись не эти сооружения, а то, что меня окружало непосредственно, – люди, звуки, природа. Мне особенно нравилось, как по вечерам пели украинские народные песни. И природа вокруг была удивительной. Тогда без боязни можно было пить воду из Сожа или Днепра – такой она была чистой. После весенних разливов в прибрежных лугах и низинах оставались маленькие озерца. Для нас, детей, они были словно большие аквариумы: смотришь в них, а они настолько прозрачные, что видно все, что там происходит. Мы подолгу могли наблюдать, как там плавает рыба – серебристая, с красными перышками‑плавниками.

Папа был человеком энергичным, подвижным, и однажды мы совершили с ним настоящее путешествие. Помню, как сначала мы плыли по реке Сож на небольшом пароходике, на Днепре пересели на пароход побольше и спустились на нем вниз, до устья. Из города Николаева уже на настоящем морском судне добрались до Батуми, а оттуда вернулись по железной дороге в Москву. Нетрудно себе представить, сколько впечатлений мы получили, сколько нового и необычного для себя увидели.

Когда мы с братом стали подрастать и пошли в школу, мама уже не могла сопровождать папу в его странствиях по стройкам. А потом в этом отпала необходимость: папа стал принимать участие в московских стройках. Он работал на строительстве комплекса зданий Библиотеки им. Ленина, начинал возводить Дворец Советов, который должен был подняться на месте снесенного в декабре 1931 года Храма Христа Спасителя. (Кстати, я помню, правда, не очень отчетливо – из‑за малого возраста – тот, еше не разрушенный храм.) С годами папа стал крупным специалистом в области строительства, с огромным практическим опытом, его пригласили на преподавательскую работу в московский вуз, впоследствии он стал профессором.

Но наши путешествия не прекращались, правда, теперь они были уже не столь далекими. Мы стали много ездить по Подмосковью, куда нас вывозили на лето из пыльного и шумного города. Родители снимали дачи то в очень красивых местах к северу от Москвы, в районе Яхромы, то в Манихино по Ржевскому направлению. Особенно мне запомнилась поездка в Тверскую область. Нас везли куда‑то на телеге, а вокруг дороги стоял густой лес, который казался нам загадочным. Помню, что мы жили в каком‑то огромном помещении, что‑то вроде сарая, где стояли большие не то столы, не то помосты, а по стенам висели сбруя, хомуты… Настоящий деревенский колорит.

Меня особенно интересовали бившие из‑под земли родники, которых в тех местах было почему‑то много. Я воображала себе, как там, глубоко под землей, они уходят куда‑то далеко‑далеко, в какой‑то таинственный подземный мир. Как было не работать детской фантазии, когда вокруг было столько интригующего, столько загадочного – стоят высоченные деревья‑великаны, и вдруг из‑под самых их корней бьют родники с чистейшей и вкуснейшей водой. Откуда они появлялись на поверхности? Теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, что это было счастье – тот мир нормального детства, который нам дарили родители.

Мы очень любили поездки к бабушкам. Когда мы ездили в гости в Николаевку, то дед Ефим сам встречал нас на станции Валуйки. Дальше наш путь продолжался на лошадях. Нас, детей, усаживали на телегу, которая была завалена душистым свежим сеном, которое дедушка специально косил и сушил к нашему приезду. Одно время дед Ефим работал колхозным пасечником и знал в округе все лучшие места, где росло много медоносов – трав и полевых цветов, – чтобы вывозить туда на лето ульи с пчелами. Знал он и то, что особенно душистым бывает сено, если косить траву на опушках небольших перелесков, которых в том лесостепном краю было немало. Именно на этих опушках и прогреваемых солнцем полянках росло много земляники, которую дедушка скашивал вместе с травой. Помню, как мы с братом с удовольствием зарывались в сено, выискивая среди травинок засохшие кустики с сохранившимися на них ягодками. Надо сказать, что дед Ефим был одарен от природы не только голосом, но и талантом художника – он остро чувствовал красоту окружающего его мира, любил цветы, природу. Этот его врожденный дар передался по наследству маме. Хотя в детстве ее никто не учил рисовать, но у нее была необыкновенная чуткость ко всему прекрасному: она умела из обычных цветов составлять удивительные по красоте, по сочетаемости букеты и целые композиции. В детстве меня это восхищало и поражало. Это теперь я понимаю, что и дед и мама обладали врожденными художественными способностями, которые в других, более благоприятных условиях могли бы сделать из них художников‑профессионалов. Но вышло так, что их дар передался и реализовался у меня – и способности к рисованию, к архитектуре, и голос, родина которого – южнорусское село Николаевка…

Итак, мы не спеша, за двое суток, добирались до Николаевки, до которой было 50 километров. Дедушка и мама обычно шли пешком рядом с телегой и говорили между собой по‑украински, а мы с интересом прислушивались к непохожему на московский говор мягкому южному выговору. В селе нас встречали многочисленные родственники: бабушка, тети, дядя, двоюродные братья, сестры… Это был мир добрых крестьянских семей, трудолюбивых, честных людей. Рядом с ними нельзя было стать другими. Такая возможность – с младенчества общаться со старшим поколением, чувствовать их любовь и доброту, впитывать в себя их мудрость, знание жизни – формирует душу ребенка, дает ему правильные жизненные ориентиры.

Формировала наши души и воспитывала чувство красоты и прекрасная южнорусская природа – степи с небольшими рощами, живописные балки. А еще небо – бескрайнее, высокое. Среди такой красоты невольно хочется петь. Что ж удивляться, что в тех краях люди такие певучие. Не была исключением и дедушкина семья, в которой пели все. Так с самого детства пение было для меня самым обычным и очень приятным занятием.

Возили нас и к другой бабушке – в Белоруссию, в Гомель. У деда Ивана тоже была большая семья, но, в отличие от мамы, у папы были только братья. Бабушку Альбину все очень почитали – она была натурой сильной, человеком основательным и с ох! каким характером. (Мои родители говорили, что в чем‑то я похожа на бабушку‑польку. Может быть, по характеру? Или еще в чем‑то? Вот только говорить по‑польски не умею, хотя и понимаю многое, – бабушка Альбина разговаривала с нами по‑русски.) Но больше всего из поездки в Белоруссию мне запомнился яблоневый сад и дом бабушкиной сестры Станиславы, бабушки Стаей. Мое воображение поразило обилие у нее цветов. Завалинка вокруг дома была вся заставлена ящиками с настурцией, цветы самых разных оттенков свисали на длинных плетях сплошным ковром. Красота была невероятная! Именно с тех детских лет я и люблю цветы и развожу их у себя на даче. Вот снова подтверждение того, что многое в человеке закладывается в детстве. Хорошо, если закладывается доброе.

У папы было немало увлечений, в том числе и рыбная ловля. Помню, как все шкафы в большом коридоре нашей огромной коммунальной квартиры были буквально забиты различными рыбацкими приспособлениями: удочками, лесками, какими‑то баночками. Но была у папы особая страсть – благородная страсть к учению. Он всю жизнь преклонялся перед знаниями, стремился узнать что‑то новое. Я уже говорила, что благодаря своему упорству он первым из братьев получил высшее образование. Потом он стал помогать им учиться и получать профессию.

Помогал он не только родным, но и совершенно посторонним людям. У нас в семье часто жили девушки‑домработницы, которых приглашали в помощь маме. Обычно они приезжали в Москву из деревень на заработки. И папа всех их заставлял учиться, отводил в школы, на курсы. Получив настоящую специальность, они устраивались на квалифицированную работу и уходили от нас. Появлялась новая домработница – и история повторялась. Уже учась в школе, я встретила там девушку‑пионервожатую, которая когда‑то жила в нашей семье в качестве няни.

Однажды, возвращаясь с работы, папа обратил внимание, как у ограды Московского университета (тогда он целиком размещался в зданиях на Моховой улице) стоит и плачет девушка. Подойдя к ней, он спросил, что же ее так огорчило. Оказалось, девушку не приняли в университет. Ее положение усугублялось тем, что она не могла вернуться домой: девушка была из татарской семьи, отрицательно относившейся к тому, чтобы она училась, да еще не где‑нибудь, а в Москве, далеко от родного дома. Успокоив незнакомку, папа привел ее к нам, а сам пошел в ректорат узнать о причинах отказа в приеме. Он все‑таки добился, чтобы экзаменационные работы девушки были просмотрены еще раз и оценены более объективно. Девушку приняли в университет – сначала условно, а потом и по всей форме. Отрадно, что папины усилия не пропали даром, – сейчас та плакавшая когда‑то у ограды университета девушка уже доктор наук, профессор и преподает в МГУ.

Конечно, родители старались делать все, чтобы и их дети получили разностороннее образование. Нас водили в театры, поощряли наши художественные склонности. Папа сам хорошо рисовал и относился благожелательно к моим первым опытам в этом направлении. В доме у нас часто звучала музыка и не только, когда приходили гости. Нередко мы с мамой напевали что‑нибудь вдвоем. Особенно нам нравилось петь дуэт Лизы и Полины из «Пиковой дамы» Чайковского – конечно, по слуху, не по нотам.

Сам человек очень музыкальный, папа, очевидно, почувствовал во мне что‑то такое, что решил отвести меня на прослушивание в музыкальную школу при консерватории, благо это было совсем недалеко от нашего дома. Сейчас это знаменитая Центральная музыкальная школа, но и тогда поступить туда было непросто. Но папа очень хотел, чтобы я занималась по классу рояля, и настоял, чтобы меня прослушали.

Мне до сих пор вспоминается какая‑то особая атмосфера, царившая в консерватории, даже люди, встретившиеся нам, были какие‑то значительные, красивые. Нас принимала благородного вида дама с роскошной (как мне тогда представлялось) прической. На прослушивании, как и положено, меня попросили что‑нибудь спеть, чтобы проверить мой музыкальный слух. Что я могла тогда спеть, я – дитя своего времени индустриализации и коллективизации? Я сказала, что буду петь «Песню о тракторах»! Потом меня попросили спеть что‑нибудь другое, например знакомый отрывок из оперы. Я могла это сделать, поскольку знала некоторые из них: мама часто напевала популярные оперные арии или отрывки, которые передавали по радио. И я предложила: «Буду петь хор «Девицы‑красавицы, душеньки‑подруженьки» из “Евгения Онегина”». Это мое предложение было встречено более благожелательно, чем «Песня о тракторах». Затем у меня проверяли чувство ритма, музыкальную память. Отвечала я и на другие вопросы.

Когда прослушивание закончилось, мы остались ждать результатов испытания. К нам вышла та красивая женщина‑педагог, которая поразила меня своей пышной прической, и сказала папе, что я принята в школу. Потом она призналась папе, что когда он говорил о музыкальных способностях своей дочери, настаивая на прослушивании, то она приняла это за обычное родительское преувеличение и рада, что ошиблась, а папа оказался прав.

Мне сразу купили рояль «Шредер», о котором я уже упоминала. Но учиться в музыкальной школе при консерватории мне не пришлось. В тот день, на который был назначен мой первый урок с педагогом, я тяжело заболела – лежала с высокой температурой, простудившись (вместе с мамой и братом) в очереди в Колонный зал во время прощания с С. М. Кировым. И началось – больница, осложнения после скарлатины… О занятиях музыкой не могло быть и речи: после долгой болезни у меня едва хватило сил, чтобы наверстать пропущенное в обычной школе.

Но папа не оставлял своей мечты дать мне первоначальное музыкальное образование, и вопрос о занятиях музыкой возник снова. Поскольку по возрасту мне было поздно начинать занятия по фортепиано в музыкальной школе (туда принимали в возрасте шести‑семи лет), папе посоветовали пригласить частного педагога, который бы «догнал» со мной школьную программу и подготовил меня к поступлению. Моим первым педагогом по фортепиано была Ольга Александровна Голубева, с которой я прозанималась более года. В то время вместе со мной у нее училась Рита Троицкая – будущая мама известной теперь певицы Натальи Троицкой. Впоследствии Рита стала профессиональной пианисткой.

Ольга Александровна посоветовала папе отвести меня не в консерваторскую школу, а к Гнесиным, где у меня было больше шансов быть принятой. Мы пошли с ним на Собачью площадку, где тогда размещались школа и училище Гнесиных.

Грустно вспоминать, поскольку теперь в Москве больше нет этого удивительного уголка – Собачью площадку уничтожили в начале 1960‑х годов, когда через кружево очаровательных арбатских переулков прокладывали по распоряжению свыше Новый Арбат. При этом сносили не просто дома, скверы – сносили историю. Этот уютный московский район, где все дышало памятью о русской культуре и истории, резали, что называется, «по‑живому».

Собачьей площадкой называлась маленькая треугольная площадь, в центре которой стояло что‑то вроде памятника‑фонтана с изображениями собачьих мордочек. Вокруг него был разбит крошечный скверик. Уже во времена моего детства фонтанчик не действовал, но особое очарование этого места, этого кусочка старой, уходящей в прошлое Москвы сохранялось. Вокруг площадки стояли старинные особнячки, помнившие немало знаменитых людей. Достаточно сказать, что на Собачьей площадке после возвращения из ссылки некоторое время жил у своего друга С. А. Соболевского великий Пушкин.

В одном из таких типично московских особнячков, построенном в распространенном в начале XIX века стиле «ампир» – с высоким полуподвалом, с первым, парадным этажом, над которым возвышался второй, в виде мезонина с пятью окнами, – и размещалась музыкальная школа, которую еще в 1895 году организовали сестры‑консерваторки Гнесины, чтобы дети из неимущих семей могли получать музыкальное образование.

У этого особняка была интересная история. В середине XIX века его хозяином был поэт А. С. Хомяков. Хорошо знавший А. С. Пушкина, он был среди тех, кого пригласили на первое чтение самим поэтом его трагедии «Борис Годунов» в 1826 году. В особняке у Хомякова в середине века собирался весь цвет тогдашней литературной Москвы. Это его внучка в 1910 году выделила средства на сооружение фонтанчика и сквера вокруг него, придавшим Собачьей площадке неповторимую прелесть.

Под музыкальную школу и училище особняк передали в 1930‑е годы, здесь они и размещались до 50‑х годов, когда для училища и института им. Гнесиных было построено огромное здание на улице Воровского (теперь она снова называется Поварской, а институт теперь называется Академией музыки).

И еще немного истории. К школьному особняку (и соответственно на Собачью площадку) выходил Дурновский переулок. На другой его стороне стоял небольшой дом, о котором я не могу не упомянуть. В нем до своего ареста жил великий ученый Николай Иванович Вавилов. Уже в послевоенные годы на первом этаже дома поселился еще один замечательный ученый – филолог, академик В. В. Виноградов, с которым меня свела судьба через моего педагога по вокалу Н. М. Малышеву (я расскажу об этих удивительных людях чуть позже). А на втором этаже дома была квартира сына Н. И. Вавилова.

Но пора вернуться к тому дню, когда папа привел меня в особняк на Собачьей площадке, чтобы я попытала счастье стать ученицей у знаменитых педагогов‑музыкантов Гнесиных. Помню, как меня поразил своей красотой просторный зал на первом этаже. В зале стояли два рояля и было очень много зелени – в больших кадках росли невиданные мною прежде пальмы и еще какие‑то огромные комнатные цветы. Было так красиво, что тогдашнее свое впечатление я помню до сих пор. (Потом мне всегда хотелось иметь у себя дома столько же зелени. К сожалению, мне до сих пор не удается исполнить эту свою детскую мечту, хотя на даче я и развожу много цветов.)

Прослушивала меня сама Елена Фабиановна Гнесина. Экзамен я выдержала и понравилась ей. Она сказала, что в школу меня могут принять, но поскольку для того, чтобы начинать заниматься на рояле, я опоздала по возрасту, предложила зачислить меня в класс виолончели – у меня были длинные и крепкие пальцы для этого инструмента. Но мне хотелось играть именно на рояле, да и папа был против виолончели: он не собирался делать из меня музыканта‑профессионала, а просто хотел обучить свою дочь музыке для общего развития. (Вот ведь как в жизни получается – не собиралась посвящать себя музыке, а стала певицей.)

Так как я отстала по музыкальной подготовке от тех, кто начал заниматься в школе вовремя, в раннем возрасте, то Елена Фабиановна направила меня к своей сестре Ольге Фабиановне, чтобы за короткий срок я могла догнать своих сверстников и сравняться с ними по программе. Ольга Фабиановна была очень строгим педагогом. Помню, как она шлепала меня по рукам (и очень чувствительно), когда я ленилась, была невнимательна или когда пальцы попадали не на те клавиши. Мама, которая поначалу водила меня на эти уроки, потом перестала ходить со мной – она не могла спокойно видеть эти «экзекуции». Но я была уже большая и могла ходить на занятия самостоятельно, тем более что школа была недалеко от нашего дома.

Наверное, такая строгость была необходима – в ней было организующее начало для ленившейся ученицы. Зато результаты были впечатляющими: Ольга Фабиановна так «натаскала» меня, что я сразу же была зачислена в четвертый класс. Там моим педагогом стала Софья Давыдовна Коган. Я ходила на уроки к ней домой (она жила на Рождественке, в переулке, который выходил к зданию Архитектурного института, в котором мне потом довелось учиться).

У С. Д. Коган была своя система «принудительных мер» – она запирала меня в своей комнате на ключ, уходила куда‑нибудь, говоря при этом: «Пока не выучишь эту сонату, никуда не уйдешь». Я сидела и «долбила» ненавистную мне сонату или сонатину, хотя мне вовсе не хотелось сидеть за инструментом, а хотелось пойти погулять. Но результат (и хороший) был и на этот раз. Как‑то во время урока (уже в здании школы) Елена Фабиановна, проходя мимо класса, услышала мою игру и быстро вошла к нам. «Это кто же так играет?» – спросила она. «Это Ирочка Ветошкина», – ответила Софья Давыдовна. Как сейчас помню – я играла тогда сонатину Клементи.

Занятия продолжались серьезные, пришло время экзаменов. Выступали ученики в большом школьном зале. Я тогда очень стеснялась играть на людях, меня охватывал при этом какой‑то страх, поэтому я шла на экзамен, как на казнь. Помню, иду по Арбату и жалею себя: «Зачем мне эта музыка? Какая я несчастная!» Но все мои «несчастья» окончились благополучно, если не считать небольшой неприятности. Когда дошла очередь до меня, я вышла и сыграла очень уверенно, а потом стала ждать объявления результатов. Я так боялась, что от страха даже забилась в угол, за какой‑то шкаф. Стали объявлять оценки, полученные учениками, а меня не могут отыскать. Наконец «вытащили» меня из моего убежища, и что же я слышу? «Ира Ветошкина – «четыре», но с одновременным переводом в шестой класс». Вот так скачок! Я наверстала упущенное из‑за возраста время и догнала своих сверстников, начавших заниматься в школе на несколько лет раньше меня. Вышло так, как и хотели мои строгие педагоги. Все стали поздравлять меня, а я была вынуждена пойти в туалетную комнату, так как от всех переживаний у меня началась тошнота и мне стало плохо. Сказалось эмоциональное перенапряжение последних дней.

Кроме занятий по специальности мы в школе изучали и другие предметы. Помню, с каким удовольствием я пела в хоре. Кстати, в одно время со мной в нашей музыкальной школе учился красивый мальчик Андрюша. Теперь это известный композитор Андрей Эшпай.

Впервые оценку своему голосу я узнала на уроке сольфеджио от педагога П. Г. Козлова. Мы пели задание, но кто‑то из нашей группы при этом фальшивил. Чтобы проверить, кто же это делает, Павел Геннадьевич попросил каждого ученика спеть отдельно. Дошла очередь и до меня. От смущения и страха, что надо петь одной, я буквально съежилась. Хотя я спела интонационно чисто, но так волновалась, что голос звучал не по‑детски, а почти по‑взрослому. Педагог стал внимательно и заинтересованно прислушиваться. Мальчишки, тоже услышавшие в моем голосе что‑то необычное, засмеялись: «Наконец‑то нашли фальшивившего». Но Павел Геннадьевич резко прервал их веселье: «Напрасно смеетесь! Ведь у нее голос! Может быть, она будет знаменитой певицей».

В школе силами учеников устраивались музыкальные спектакли. Участвовала в них и я. Однажды решили поставить детскую оперу «Гуси‑лебеди» и стали уговаривать меня спеть партию главной героини Маши. Но я очень стеснялась и боялась солировать. Зато с удовольствием пела в группе с другими ученицами: мы изображали Речку, Печку, Яблоньку…

Учиться в двух школах – общеобразовательной и музыкальной – было, конечно же, нелегко. Но папа очень гордился моими успехами. Довольны были и мои педагоги по музыке. После того экзамена, на котором я узнала, что переведена сразу в шестой класс, мы стали намечать программу моих будущих занятий, отбирали даже музыкальные произведения, которые будем учить на следующий учебный год. Но увы! Исполнить намеченное нам было не суждено – 22 июня 1941 года началась война…

Прежде чем перейти к рассказу о дальнейших событиях своей жизни, я просто обязана несколько строк посвятить той средней школе, в которой училась, тем более что история у нее очень интересная, а последние страницы ее удивительным образом связаны с тем, о чем рассказано выше.

Моя школа № 64 существует и до сих пор. Точнее сказать, здание школы до сих пор стоит на углу улицы Знаменки и Крестовоздвиженского переулка. Его трудно не заметить – такое оно импозантное, с восьмиколонным портиком, и вместе с тем простое и гармоничное по форме. Это бывший барский жилой дом очень почтенного возраста – его возвели в 1760‑х годах, еще при Екатерине II. Во время катастрофического пожара 1812 года, когда в Москве бесчинствовали солдаты армии Наполеона, вся улица Знаменка выгорела, а стены этого особняка чудом сохранились. Свой теперешний классически строгий вид здание получило в 1816–1825 годах, когда Москва заново отстраивалась после вражеского нашествия, когда на месте прежних пепелищ появлялись ампирные, с хорошим вкусом построенные особняки и особнячки, ставшие своеобразным символом «послепожарной» Москвы и ее украшением. Поистине прав был А. С. Грибоедов, вложивший в уста одного из персонажей своего знаменитого «Горя от ума» парадоксальную на первый взгляд фразу: «Пожар способствовал ей много к украшенью».

Меня особенно занимает история здания, в котором мне посчастливилось учиться, еще и потому, что в 1776 году здесь, в пристройке к дому, в так называемом «Знаменском оперном доме», впервые стали выступать актеры оперной труппы князя Урусова. Именно эта крепостная труппа положила начало теперешнему Большому театру. Дело в том, что вскоре деревянная пристройка сгорела и артистов перевели в другое помещение, туда, где теперь возвышается великолепное здание главного театра России.

Говорят, что именно этот барский особняк на Знаменке имел в виду Лев Толстой, когда описывал в «Войне и мире» дом старого князя Безухова, отца Пьера. Но и на этом история не заканчивается. В XIX веке огромный особняк (двадцать три окна по фасаду) был продан, и в нем последовательно размещались гимназии, потом (уже после революции 1917 года) трудовая школа, которая потом стала средней общеобразовательной школой № 64. В ней‑то я и училась до самого начала войны. Сейчас в этом здании с утра до вечера звучит музыка – теперь здесь располагается детская музыкальная школа, точнее, музыкальный лицей имени Гнесиных. Это та самая школа, в которой я когда‑то училась по классу рояля и которая переехала сюда из маленького особнячка на Собачьей площадке… Вот и не верь после этого в закольцованность судьбы…
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Похожие:

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconСписок музыкальных жанров, направлений и стилей
Арабская народная музыка (Египетская народная музыка, Алжирская народная музыка, Ливийская народная музыка)

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconОсобенности развития детей с церебральным параличом в первые два года жизни
Архипова Е. Ф. Коррекционная работа с детьми с церебральным параличом (доречевой период). М., 1989

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconЧто такое классическая музыка?
Когда спрашивают, что такое классическая музыка, люди обычно отвечают, подумав: ну, это такая музыка, которая не похожа ни на джаз,...

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconПоп-музыка
Верой аутичного котенка. Я не хотел плевать в колодец его души и в пух и прах разносить инфантильные поползновения мысли, но крепко...

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconБилет 14. Музыка как вид искусства. Древнерусская иконопись. 1 Музыка как вид искусства
Основные элементы и выразительные средства музыки лад, ритм, метр, темп, громкостная динамика, тембр, мелодия, гармония, полифония,...

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconДэвид Карной Музыка ножей Scan: utc; ocr&ReadCheck: golma1 «Музыка ножей»
Спустя полгода ее уже никто не мог спасти – Кристен покончила с собой. Или кто-то помог ей уйти из жизни? У полиции немало вопросов...

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconМузыка аниме (познавательная информация)
И с этим сложно поспорить, ведь, говоря уже избитыми фразами, музыка есть всё, что нас окружает

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconА «Август, сентябрь» (музыка Максима Дунаевского, слова Ильи Резника). «Акулы»
«Аллилуйя любви!» (музыка Алексея Рыбникова, слова Андрея Вознесенского), рок-опера «Юнона и Авось»

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconИндивидуальный предприниматель Бороздина Ирина Олеговна
Индивидуальный предприниматель Бороздина Ирина Олеговна, действующий на основании Свидетельства о государственной регистрации серия...

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconЗаседание ведет А. Н. Донин Павел Алексеевич Алешин ( Московский...
Ирина Владимировна Миронова (Нижегородский государственный художественный музей)

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов