Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза




НазваниеИрина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза
страница6/19
Дата публикации01.09.2013
Размер4.19 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Музыка > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

^ Петь или строить?
Несмотря на успехи в занятиях пением, в концертах нашего вокального кружка и на то, что сам Иван Владиславович Жолтовский «присвоил» мне титул институтской «примадонны», я вовсе не думала о карьере певицы, а очень серьезно готовилась к работе архитектора. В напряженной учебе, в материнских заботах (в 1947 году у меня родился сын Андрей) подошло время окончания института. Я стала работать над своим дипломным проектом.

Всем выпускникам обычно назывались темы для проектирования архитектурных сооружений в различных городах страны. Надо сказать, что студенты‑дипломники нередко предлагали в своих проектах очень оригинальные, заслуживавшие интереса идеи, но тогда по разным причинам до их осуществления на практике дело не доходило. Зато потом в той или иной форме они вдруг возникали в других архитектурных проектах, подготовленных в специализированных проектных бюро и уже другими людьми – опытными архитекторами‑профессионалами. Но про автора первоначальной идеи, какого‑то там безвестного студента‑дипломника, никто при этом не вспоминал.

Для своего диплома я выбрала не совсем обычную тему – проектирование памятника‑музея в честь павших в Великой Отечественной войне в городе Ставрополе. Необычность была не в теме – прошло только три года после окончания войны и память о павших была очень свежа, а сооружение памятников в их честь было более чем актуально. Необычным было предложенное мною решение – возвести на возвышенном месте в парке, в самом центре города Ставрополя монумент в виде своеобразного пантеона. По тем временам это было ново: сразу после войны памятников‑пантеонов еще никто не строил. Это потом они стали появляться в различных местах нашей страны – достаточно назвать знаменитый ансамбль на Мамаевом кургане в Волгограде или открытый совсем недавно мемориальный комплекс на Поклонной горе в Москве.

В самом городе Ставрополе я не была, но мне, как и другим дипломникам, предоставили все необходимые материалы – фотографии, планы, литературу, – поэтому я хорошо представляла то место, где предлагала установить памятник. По моему проекту он должен был стоять на Комсомольской горке – это самое возвышенное место в парке, которое я хотела увенчать какой‑то вертикалью. И этой зрительной доминантой должен был стать памятник‑музей, возведенный в виде ротонды с колоннами (тогда в нашей архитектуре было сильным влияние стиля классицизма). Внутри ротонды я наметила разместить музей Славы со скульптурными изображениями героев, с выбитыми на стенах фамилиями павших. К этой ротонде должны были сходиться аллеи парка, детальную планировку которого (и прилегающей к нему местности) я тоже сделала.

На возвышенном месте в парке в центре Ставрополя когда‑то очень давно установили крест (по‑гречески – ставро), видимый со всех точек города. Впоследствии на месте креста была построена церковь. К моменту начала моей работы над проектом она стояла разрушенной. Получалось так, что своим мемориалом я как бы продолжала традиционную для Руси практику возведения на возвышенных местах памятников в честь павших: в старину там возводили храмы, я предлагала пантеон.

Защита дипломного проекта прошла успешно, старшие коллеги, руководившие моей работой – профессор М. О. Барщ, преподаватели Г. Д. Константиновский, Н. П. Сукоянц, архитектор Л. C. Залесская, – были довольны. Наш известный архитектор В. Г. Гельфрейх (один из авторов комплекса зданий Библиотеки им. Ленина, высотного здания МИД на Смоленской площади, других монументальных сооружений), который был председателем государственной экзаменационной комиссии, высоко оценил мой дипломный проект и сказал очень лестные слова: «Это редчайший проект. Это и умение, и талант, и патриотизм». Надо ли говорить, как эта поддержка большого мастера была нужна начинающему архитектору.

Сейчас, по прошествии многих лет, я понимаю, что тогда, совсем еще молодой архитектор, я интуитивно ощутила и попыталась в меру своих сил выразить то, что впоследствии стало характерным для нашей монументальной архитектуры.

До недавнего времени я была уверена, что мой дипломный проект – и его планировочная часть, и объемный проект пантеона – исчез где‑нибудь в архивах Архитектурного института или вовсе пропали (ведь прошло почти полвека!). Но некоторое время назад мне позвонили и сообщили, что в институте организовали выставку работ архитекторов, которым привелось жить, учиться и работать в эпоху тоталитаризма – с 1938 по 1953 год – и что на выставке экспонируется и мой дипломный проект (я защищалась в 1948 году).

Конечно же, мне захотелось встретиться со своей молодостью, и я пошла на выставку. Должна признаться, что, несмотря на прошедшие годы, мне понравилось то, что я сделала почти пятьдесят лет назад. Обычно я себя очень критикую, бываю часто недовольна, поэтому почти не сохранила своих ранних живописных работ, а тут мне было приятно увидеть, что даже слова В. Г. Гельфрейха, написанные им на моем проекте, были представлены в витрине.

Позднее на одном из моих вечеров в зале Дома архитектора, которые я организую регулярно, выступил ректор Архитектурного института и сообщил, что побывавшие на выставке немецкие и японские зодчие заинтересовались некоторыми проектами для планируемых ими выставок в своих странах. Среди отобранных оказался и мой проект…

После окончания института меня направили работать в архитектурно‑проектную мастерскую Министерства обороны. Просто так, «с улицы», туда людей не брали, поэтому для меня это было неожиданно. Может быть, здесь сыграл свою роль мой дипломный проект – его тематика, приближенная к военной. После окончания института я, таким образом, была оставлена в Москве. Возможно, при моем распределении определенную роль сыграло и то обстоятельство, что у меня был маленький ребенок, а муж еще был студентом (Е. Архипов поступил в институт несколько позже меня – после окончания военной службы).

Мое первое место работы – мастерская «Военпроект» – размещалась на Красной площади, рядом с ГУМом, напротив храма Василия Блаженного. Это было очень удобно, поскольку мне надо было тратить на дорогу всего 20–25 минут: я шла от улицы Грановского вниз к Александровскому саду, пересекала Красную площадь и не спеша подходила к комплексу зданий, принадлежавших МО. Среди находившихся там военных учреждений наша проектная организация была укомплектована в основном гражданскими лицами – их называли вольнонаемными.

Мы разрабатывали для армии гражданско‑бытовые проекты – жилые дома, санатории, дачи для генералитета… Иногда нам передавали заказы со стороны – от мастерских, заваленных работой. Так мне «по разнарядке» досталось проектирование некоторых зданий хозяйственного назначения строившегося тогда на Ленинских (теперь снова Воробьевых) горах комплекса Московского университета.

Строительством высотного здания университета занималась проектная мастерская бывшего Дворца Советов, куда в свое время были собраны лучшие по тем (довоенным) временам архитектурные силы. Когда строительство Дворца было приостановлено, этой мастерской поручили проектирование высотного здания МГУ и всех необходимых университету сооружений. Работы было очень много, и потому разработку проектов менее престижных зданий передали в другие, не столь знаменитые архитектурно‑проектные организации.

Мне, совсем еще молодому архитектору, поручили проектировать лабораторию, типографию и гараж. Работать было интересно, и я постаралась даже такие служебные постройки сделать привлекательными. Руководителем группы, которой передали разработку зданий для хозяйственных нужд университета, был у нас архитектор Фомин. На просмотры эскизов проектного задания он приглашал Льва Владимировича Руднева, выдающегося зодчего, автора проекта высотного здания МГУ.

При первом просмотре моих эскизов Л. В. Руднев сказал: «Просто замечательный проект», и это проектное задание было передано на детальную разработку другим архитекторам. В результате их «усилий» получилось совсем не то, что я предлагала первоначально, – они очень существенно отошли от моих проектов. Когда Лев Владимирович увидел плоды их «труда», то устроил им форменный разнос. Мне потом рассказывали, как он возмущался: «Это что же вы сделали? Она все поставила «на пьедестал», а вы все «опустили на землю!» – И для большей убедительности своих слов он взобрался на какой‑то стул, долженствующий изображать «пьедестал», ту высоту, на которой я выполнила своей проект, а потом спрыгнул на пол.

В следующий раз к нам обратились с предложением спроектировать здание для Московского финансового института на проспекте Мира. Хотя я числилась соавтором проекта, но по сути была автором. Консультантом в этой работе мне назначили архитектора Левитана – это было необходимо, так как я была еще молодым специалистом и не была застрахована от ошибок. Я все делала сама, а мой старший коллега ни во что не вмешивался – он всячески поддерживал мою самостоятельность, иногда что‑то подсказывал, иногда оппонировал.

Несколько лет назад ко мне обратился ректор Московского финансового института (теперь это академия) с просьбой выступить у них на вечере перед преподавателями и студентами. Оказалось, что когда готовились делать капитальный ремонт здания, то, как и положено в таких случаях, подняли все чертежи, техническую документацию и увидели, что автором проекта является архитектор И. К. Архипова. Сначала они решили, что это совпадение, но потом узнали, что их здание проектировала та самая певица Архипова из Большого театра.

Должна сказать, что в Москве есть и другие здания, в проектировании которых я принимала участие – самостоятельно или в группе с другими архитекторами. Я совсем не случайно так подробно рассказываю о своей работе архитектора – это в какой‑то степени может объяснить, как трудно далось мне решение прервать успешно начатую карьеру в одной области и начать ее в другой, где у меня не было ни завоеванных позиций, ни прочной репутации, ни ясных перспектив. Решиться на такое в совсем не юном возрасте мне было, конечно же, непросто.

Работая в «Военпроекте», я продолжала занятия с Надеждой Матвеевной, которая к тому времени уже перешла вести вокальный кружок в «Моспроекте», где тогда работало большинство ее учеников, начинавших занятия с ней еще в Архитектурном институте. Музыка и пение оставались моим увлечением, и я начала участвовать в самодеятельных концертах, которые мы устраивали у себя в проектной мастерской. Как‑то для выступления на одном из таких вечеров я подготовила с Надеждой Матвеевной популярную тогда песню Кирилла Молчанова «Вот солдаты идут». Мы сделали ее не просто песней, а образной песней‑картиной: нам хотелось, чтобы слушатели во время исполнения увидели, как мимо них, удаляясь в бескрайнюю степь, проходит солдатская колонна. И пульс песни, ее метр‑ритм – строевой шаг, и грусть расставания, и какое‑то предчувствие, что многих из уходивших вдаль солдат, может быть, никогда больше не доведется увидеть их родным, – все создавало особое настроение, которое почувствовали сидевшие в зале. Мое выступление очень понравилось, все меня хвалили. Одна из моих сослуживиц, Марина Михайловна Ткачева, услышав еще на репетиции, как я пою, с убежденностью предрекла мне: «Петь тебе в Большом театре». А одна из первых красавиц нашей проектной мастерской (тоже выпускница Архитектурного института), хорошенькая блондинка с карими глазами Майя Каганович (дочь Л. М. Кагановича) попросила: «Покажите мне эту Архипову! Все о ней только и говорят!» И, оглядев меня, с шутливой ревностью сказала: «А я думала, что я самая красивая женщина в мастерской». Надо сказать, что она вела себя очень достойно, несмотря на столь высокое положение ее отца.

Кто‑то из моих подруг сказал мне, что в консерватории на вокальном факультете открывается вечернее отделение. Это было впервые – до этого в Московской консерватории подобного отделения у вокалистов не было. Я решила попробовать свои силы и поступить туда учиться. На прослушивание мы пошли вместе с Кисой Лебедевой – она тоже хотела попытать счастья.

Первый тур был своего рода прослушиванием‑консультацией. Принимала нас Елена Климентьевна Катульская, известная певица, много лет выступавшая на сцене Большого театра. Когда при исполнении арии Любавы2 я хотела петь по нотам (поскольку не пробовала до этого петь наизусть), Елена Климентьевна строго заметила: «Вы поступаете в Московскую консерваторию! Как же можно приходить на прослушивание с неподготовленным репертуаром?» – «Хорошо, я буду петь наизусть». Помню, как меня поразило серьезное отношение Катульской к тому, что я для себя считала тогда неглавным: я не придавала еще своему шагу серьезного значения – пришла прослушаться ради интереса. Я спела. «Ну вот, вы же знаете». И она попросила спеть еще что‑нибудь. У меня к тому времени в репертуаре было немало произведений, подготовленных вместе с Надеждой Матвеевной. Я предложила спеть два романса Балакирева. Елена Климентьевна одобрительно отнеслась к моему выбору – особенно после того, как я объяснила, почему мне нравятся именно эти романсы с их серьезным, почти философским содержанием. Меня пропустили на второй тур.

Через некоторое время было третье прослушивание. Но на нем я спела не совсем удачно – в тот день была нездорова. Поскольку я не предупредила об этом преподавателей, то те из них, кто не слышал меня на предыдущих двух турах, решили: «Плохо поет». Те же профессора, кто помнил меня, поняли, что я не в форме, что со мной что‑то не так.

Начался спор – принимать или не принимать? И тут за меня заступился Леонид Филиппович Савранский. Он слышал меня на первом туре, и ему понравилось мое пение. Тогда преподаватели сказали ему: «Она вам нравится – вот вы и берите ее в свой класс!» – «И возьму!» Так я стала ученицей Л. Ф. Савранского, в свое время замечательного баритона Большого театра и очень хорошего человека: он был сердечный, добрый и умный преподаватель.

Пока я ходила на прослушивания в консерваторию (это было в течение октября – декабря), то никому не говорила об этом дома – зачем раньше времени волновать близких? Когда же после третьего тура стало ясно, что меня приняли, то я не знала, как сказать родителям и мужу, что буду теперь учиться в консерватории. Поймут ли они меня? Одобрят ли мой шаг? Ведь у меня уже была хорошая профессия, хорошая работа, где у меня все ладилось. Кроме того, у меня была уже семья, маленький ребенок – все это требовало внимания.

Как бы то ни было, я начала, учиться в консерватории. Пришлось рассчитывать время буквально по минутам. Мне удавалось использовать его максимально рационально, тем более что и консерватория, и место моей работы находились близко от нашего дома. День у меня начинался очень рано. В половине восьмого утра я уже была в классе Леонида Филипповича, и мы занимались с ним до начала моего рабочего дня. Л. Ф. Савранский был «утренней птахой» и приходил в консерваторию очень рано, поэтому он и предложил заниматься со мной утром. Удивительно, но в такую рань мой голос звучал, что немало поражало Леонида Филипповича: «У кого бы в это время суток в Большом театре звучал голос?» Действительно, в театре и к началу репетиций в 11 часов голоса певцов не всегда звучат. Наверное, мне помогало тогда желание учиться, интерес ко всему новому и, конечно же, молодость.

В половине девятого я буквально вылетала из консерватории и за полчаса успевала добежать до работы. Вечером я снова торопилась в консерваторию – заниматься музыкально‑теоретическими дисциплинами, историей музыки, специальными предметами.

Так и шла моя учеба на протяжении нескольких лет. Было трудно, но интересно. Конечно, такая нагрузка рано или поздно должна была дать о себе знать – у меня стали болеть руки: на работе я целый день чертила, рисовала эскизы, мышцы рук при этом были напряжены, а вечером я опять давала им работу, занимаясь на рояле. Но именно трудности тогдашних лет научили меня правильно рассчитывать время, использовать его так, чтобы успевать сделать многое, научили меня сочетать несколько видов деятельности. В конечном счете – научили меня выносливости, что потом помогало мне в моей певческой работе.

Занимаясь в консерватории, я тем не менее не переставала советоваться с Надеждой Матвеевной. Поначалу, когда я поступила учиться, она была как бы обижена – вероятно, тут проявилась своего рода педагогическая ревность. Понять это можно – ведь я была ее «вокальное» дитя, причем удачное. Но Надежда Матвеевна была умным человеком: она понимала, что мне хочется получить настоящее музыкальное образование, а не ограничиваться только отдельными уроками.

Когда теперь, по прошествии стольких лет, я задаю себе вопрос, могла ли бы я стать певицей, занимаясь только у нее, то с полной уверенностью отвечаю: нет. У своего консерваторского педагога Л. Ф. Савранского я получила то, что Надежда Матвеевна, при всем ее желании, не могла мне дать. Леонид Филиппович обладал большим опытом выступлений на оперной сцене, чувствовал ее масштаб, знал ее требования, и эти его знания, а также желание, чтобы и другие увидели во мне то, что видел он, оперный певец и артист, сделали свое дело – я стала оперной певицей, солисткой Большого театра.

На наших с ним занятиях он не стремился менять мою вокальную технику, с которой я пришла в консерваторию. Более того, когда у меня что‑то не ладилось, он говорил: «У вас очень хорошо все получается с вашей Надеждой Матвеевной. Пойдите к ней и покажитесь». И я шла к ней. Такая постановка дела ее подкупала – тем самым признавались ее заслуги как педагога. Надежда Матвеевна там исправляла «зажим» в голосе, здесь не так звучавшую ноту – и все становилось на свои места. Я приходила к Леониду Филипповичу, и мы продолжали работать над очередным произведением. Вот такие это были люди! Никаких педагогических амбиций! Им была важна судьба ученицы, ее интересы, ее будущность! И я по сей день благодарна им за это.

Несмотря на двойную нагрузку – работа и учеба – мои вокальные успехи становились все более очевидными. Я начала участвовать в спектаклях Оперной студии при консерватории, где мы вполне профессионально готовили оперные партии. Моей первой работой была Ларина из «Евгения Онегина» Чайковского, затем я спела Весну и Леля в «Снегурочке» Римского‑Корсакова, а в его «Царской невесте» последовательно подготовила партии Дуняши, Петровны и наконец стала готовить для диплома роль Любаши.

Готовила я и произведения камерного репертуара, начала участвовать в концертах. А в марте 1951 года состоялось мое первое выступление на радио. Подробности того, как работники радио «вышли» на меня, мне неизвестны. Возможно, кто‑то из них услышал о том, что на вечернем отделение есть такая студентка, которая уже имеет одно высшее образование, работает архитектором, то есть ситуация не совсем обычная. А для журналистов всегда важно найти какой‑нибудь интересный факт, какую‑нибудь интересную судьбу. Хотя я вовсе не считаю свою тогдашнюю жизнь какой‑то особенной – она была вполне обычной: работа, учеба…

Возможно, что журналисты обратились в деканат и там им посоветовали пригласить меня. Хотя, честно признаться, я не считала себя ах какой певицей – были студенты с голосами лучше моего. У нас в консерватории на виду были студенты – сталинские стипендиаты (получавшие повышенную стипендию имени Сталина). Тогда была такая форма поддержки способных студентов, успевавших по всем дисциплинам. Я же училась на вечернем отделении, стипендии там не получала и, таким образом, ничем не отличалась от других.

Тем не менее я согласилась выступить по радио, тем более что к нему у меня было очень хорошее отношение. Надо сказать, что в те годы, когда телевидение только‑только пробовало свои силы, радио в нашей жизни играло большую роль. Тогда там работали по‑настоящему высококультурные люди: мы постоянно слушали лучшие спектакли, по радио шли трансляции опер из Большого театра, лучших концертов из самых знаменитых залов, читали отрывки из классических произведений… А какие были детские передачи, особенно музыкальные! Многие свои музыкальные впечатления и познания я получила, слушая именно радио…

В том своем выступлении, которое транслировалось на Италию, я рассказывала о своей семье, о своей работе архитектора, об учебе в консерватории. И, конечно, пела – «Пимпинеллу» Чайковского, русскую народную песню «Ох, долга ты, ночь»…

Все чаще я стала задумываться над своим будущим – что выбрать? Даже учась в консерватории, Я еще не придавала значения самому этому факту, поскольку не собиралась быть певицей. Я просто получала удовольствие от пения, от того, что узнавала на занятиях, ходила на лекции по истории музыки, как в театр. И не было у меня в этом смысле никаких конкретных и далеко идущих планов.

Архитектура по‑прежнему мне нравилась, но, все больше общаясь с людьми искусства, я уже начинала чувствовать, что в работе архитектора в то время было много такого, что далеко от настоящего творчества, – типовые проекты, типовые детали, даже мышление становилось типовым. Кроме того, в эмоциональном отношении я как бы раздваивалась: на службе был принят официальный стиль отношений, а приходя в консерваторию, я попадала совсем в другую атмосферу.

В то время, из‑за недостатка жизненного и сценического опыта, я не могла видеть себя со стороны, не могла оценивать себя в певческом смысле, поэтому не могла судить, какая я. А к необходимости принимать решение меня подталкивали мои педагоги: выбор надо делать еще до окончания консерватории.

Однажды ко мне подошел заведующий кафедрой нашего факультета Николай Николаевич Озеров (отец известного спортивного комментатора, тоже Николая Николаевича), в прошлом замечательный тенор Большого театра. Мы с группой студентов стояли тогда около класса № 39 (оперного) и ждали объявления результатов экзамена. Н. Н. Озеров обратился ко мне: «Ну что, будем строить или петь?» И потом добавил: «Если бы не было таланта, тогда и говорить было бы не о чем. Большому кораблю – большое плавание. Такая жертва непростительна». По этому его отзыву обо мне я могла определить, чем я владею. И на всю жизнь запомнила слова Николая Николаевича.

Его вопрос‑требование был тем более значим, что Николай Николаевич при моем поступлении в консерваторию оказался среди тех педагогов, которые слышали меня только на третьем туре, и возражал против моего зачисления. Через год Н. Н. Озеров, прослушав меня на экзамене за первый курс, сказал, что признателен педагогу, который настоял на том, чтобы принять эту певицу в консерваторию, добавив при этом: «Эта девушка с будущим».

Я и сама, закончив четвертый курс, все чаще задавала себе вопрос: менять или нет профессию? И все откладывала и откладывала принятие решения. Но сомневаться до бесконечности было нельзя, совмещать службу и консерваторию – тоже. И я решила, что пока возьму на работе отпуск за свой счет на год, чтобы полностью посвятить его учебе, перейдя на дневное отделение. При этом мне приходилось думать и о материальной стороне: у меня была семья (правда, в ней уже что‑то не ладилось), ребенок, я не хотела свои финансовые затруднения перекладывать на плечи родителей. На дневном отделении я могла рассчитывать на стипендию, которая в какой‑то степени соответствовала тому, что я зарабатывала в проектной мастерской в годы учебы в консерватории.

Дело в том, что по закону студентам‑вечерникам разрешалось сокращать рабочий день и отпускать их на учебу – сначала на час раньше, потом, на старших курсах, на два часа и т. д. На четвертом курсе я так сократила свой рабочий день, что моя зарплата становилась почти равной студенческой стипендии.

В своем заявлении об отпуске я объяснила, что затратила уже много сил и времени на учебу в консерватории, что хочу получить серьезное музыкальное образование, а осуществить это можно, только полностью посвятив себя учебе. Я просила предоставить мне годовой отпуск, с тем чтобы потом вернуться. Но вышло так, что я больше не вернулась в архитектуру.

Чтобы перейти на дневное отделение вокального факультета Московской консерватории, я сдала все экзамены, которые требовались по программе этого отделения и которых не было в программе вечерников. Устранив эту разницу, я с полным правом перешла на пятый курс. Теперь я могла заниматься только учебой и наконец‑то… отоспаться: работая и одновременно учась, я в течение нескольких лет постоянно недосыпала. Поистине, только в молодости можно выдержать такое напряжение.

Перейдя на дневное отделение, я, что называется, «рванула» вперед по всем дисциплинам и особенно по вокалу. Я самозабвенно пела в спектаклях Оперной студии, в любых ролях, которые мне давали. Одновременно начала работать над дипломной программой.

Концертную программу выпускного экзамена мы пели в Малом зале консерватории. Я пела девять вещей – целое отделение: арию альта из мессы Баха (под орган), арию Эболи из «Дона Карлоса» Верди (тогда ее никто не пел, да и опера не шла в Москве), песню Шуберта «Ты мой покой», каватину царицы Тамары из оперы «Сказание о Шота Руставели» грузинского композитора Аракишвили, арию Иоанны из «Орлеанской девы» Чайковского и его же серенаду «О, дитя», затем в программе был «Пастушок» Шапорина и две народные песни – русская «Ох, долга ты, ночь» и чешская «В долине одна». Такое разнообразие музыкальных жанров должно было показать профессиональные возможности выпускницы консерватории.

Партию фортепиано исполняла Нина Семашко (Афанасьева). Ее пригласил в свой класс в качестве концертмейстера Л. Ф. Савранский. До этого моим концертмейстером была Екатерина Николаевна Терновец. Она была очень опытным педагогом, прекрасно знала вокальный репертуар – ходячая энциклопедия да и только. Но всегда опаздывала на занятия и иногда приходила за пять минут до того срока, когда мне надо было идти на урок к профессору. Я не могла по‑настоящему подготовиться, успевала только спеть несколько упражнений. Леонид Филиппович терпел, терпел это, потом пригласил другого концертмейстера Нину Семашко и не ошибся: Нина была прекрасной пианисткой, умной, серьезной.

Вечер моего дипломного концерта выдался душный, хотя над Москвой и прогремела гроза, прошел ливень. Воздух был влажный. Тем не менее зал был переполнен, пришло много моих друзей‑архитекторов. Конечно же, я волновалась. Но все прошло хорошо. Впервые я имела успех! И столько цветов…

А потом пришлось стоять за сценой на лестнице и ждать объявления результатов экзамена. Там ко мне подошла Р. И. Жив (Михайлова) и сказала очень добрые слова: «Вы меня просто поразили. Я такого диплома никогда не слышала. У вас большое будущее!» Хотя в последний год учебы в консерватории мне не раз приходилось слышать в свой адрес похвалы, мнение Ревекки Исааковны было важно для меня: она была очень опытным концертмейстером, училась у Гнесиных, работала ассистентом нашего замечательного пианиста А. Б. Гольденвейзера.

Но вот объявили результаты – мой дипломный концерт получил высший балл! Теперь надо было готовиться к выпускному спектаклю в Оперной студии. Там я спела партию Любаши в «Царской невесте» Римского‑Корсакова. В экзаменационной комиссии сидели очень большие мастера. После спектакля мой замечательный педагог Леонид Филиппович и принимавшая меня когда‑то Елена Климентьевна похвалили нашу работу. Помню, как Е. К. Катульская сказала: «Вот и проявился наш талант». Конечно, в моем успешном выступлении в партии Любаши сказалась и работа режиссера, и усилия педагога, подготовившего со мной эту роль, и, думается, моя профессия архитектора – умение «выстраивать» партию…

В Московской консерватории издавна существует традиция – выпускники дают концерты в честь окончания альма матер. Я тоже участвовала в концертах, посвященных 85‑му торжественному акту выпуска, – пела Весну из пролога «Снегурочки» Римского‑Корсакова и каватину царицы Тамары из оперы Аракишвили. В тот год со мной оканчивали консерваторию многие молодые музыканты, ставшие впоследствии очень известными: дирижер Геннадий Рождественский, скрипачи Маринэ Яшвили и Эдуард Грач, композитор Александра Пахмутова, пианисты Александр Бахчиев и Лазарь Берман…

Итак, диплом Московской консерватории я получила. Строить планы на будущее не пришлось: меня вызвал к себе проректор Г. А. Орвид (одно время он был директором Большого театра) и сказал: «Мы следили за вашим развитием и рекомендуем вас в аспирантуру». Когда я рассказала об этом предложении дома, родители были очень довольны – они считали, что быть аспирантом это хорошо, это серьезно. Им казалось, что все складывается удачно для меня и для них – нам не надо расставаться, мне не придется ездить с концертами на гастроли и надолго покидать дом.

Я смотрела на ближайшую перспективу не столь радужно. В моих планах не было намерений готовить себя к преподавательской деятельности. Дело в том, что в отличие от других аспирантур консерватории, аспирантура на вокальном факультете – это явный крен в сторону педагогики. Все это было бы хорошо, если бы я уже не думала об исполнительской деятельности.

Тем не менее я решила сдавать экзамены для поступления в аспирантуру – мне казалось, что за два года учебы в ней я смогу сделать многое, компенсировать то, что мне не удалось узнать, занимаясь на вечернем отделении. Но учеба в аспирантуре вскоре перестала меня удовлетворять. Я хотела петь, но в Оперной студии для меня не было работы: там уже во всю занимались выпускники следующего года. Им надо было готовить свои дипломные спектакли, и я оказалась там как бы лишней. Но все‑таки мне удалось подготовить партию Леля в «Снегурочке» Римского‑Корсакова.

Не заладилось у меня и в вокальном классе. Моему педагогу Л. Ф. Савранскому по статусу было не положено вести аспирантов, и я попала в класс Ф. С. Петровой. После нескольких занятий с новым педагогом и по незнакомой мне методике я стала чувствовать, что с моим голосом происходит что‑то неладное. И хотя она говорила: «У вас голос – алмаз, который надо отшлифовать», я так запуталась в ее школе, что ничего не могла воспринимать – методика была отлична от той, к которой я привыкла в классе Л. Ф. Савранского. Ходить на занятия вокалом стало для меня мучением: я не могла и не хотела переучиваться, да и новая система была мне не по душе.

Промучавшись таким образом некоторое время, я пришла к Ф. С. Петровой и откровенно сказала: «Фаина Сергеевна! Не обижайтесь на меня, но я училась у педагога с другой школой. Переучиваться я не могу, да и нужно ли?..» Она меня сразу поняла и не стала возражать.

По камерному пению я перешла в класс профессора А. В. Доливо (там я готовилась к урокам с концертмейстером Р. И. Жив, которая сказала мне во время дипломного концерта такие хорошие слова). И хотя А. В. Доливо был замечательный знаток камерного репертуара, с ним у нас тоже не заладилось. Его замечания не совпадали с моими представлениями и с тем, как меня учила анализировать музыкально‑поэтический текст Надежда Матвеевна.

В это время меня стали готовить к конкурсу имени Шумана, который тогда проводился в Берлине (позднее он проходил в Цвиккау – родном городе Шумана). После очередного отборочного прослушивания в консерватории ко мне подошли Нина Львовна Дорлиак и Святослав Теофилович Рихтер и с тревогой спросили: «Что с вами случилось?» Прежде они меня всегда хвалили, и вдруг такой вопрос. Мне стало ясно, что я окончательно могу потерять то, что приобрела когда‑то…

Я пошла к своему дорогому Леониду Филипповичу за советом. Оказывается, он все знал о моих трудностях, переживал за меня из‑за того, что я мало пою. Он с большим участием сказал: «Идите к своему прежнему педагогу». И я снова стала заниматься у Н. М. Малышевой.

В первый год учебы в аспирантуре я не раз слышала, как многие говорили о том, что я не на месте, что аспирантура мне ничего не дает. Говорили и хорошо знавшие меня, и совсем посторонние люди, говорили и в лицо, и за спиной. Мне передавали, как Леонид Филиппович Савранский, может быть, больше других тревожившийся за свою ученицу, в сердцах даже выпалил: «Скажите этой дуре, что ей нужно петь в оперном театре!» А однажды, когда я участвовала в концерте в Большом зале консерватории, где пела в сопровождении оркестра арию Иоанны из «Орлеанской девы» Чайковского, ведущий концерта спросил за кулисами одного из выступавших в тот вечер, покрутив при этом пальцем у виска (не очень вежливо, зато выразительно!): «Она что – того? Что ей делать в аспирантуре? Она же готовая певица!»

И хотя в тот год я постоянно участвовала в разных, в том числе и, как теперь говорят, «престижных» концертах, где выступали знаменитые артисты, большие мастера, например, И. С. Козловский, Л. A. Русланова и другие, я постоянно чувствовала какое‑то неудовлетворение. Зато получила истинное удовольствие от участия в спектаклях знаменитого парижского театра «Комеди Франсез», который в 1954 году гастролировал в Москве.

Гости играли на сценах Малого театра и театра им. Вахтангова. Для спектакля «Мещанин во дворянстве» Мольера, поставленного как комедия‑балет с пением на музыку Ж. Люлли, требовались певицы. Но когда приглашенная поначалу актриса не справилась, то обратились ко мне. Пришлось срочно, буквально за два дня, выучить на французском языке несколько ансамблей. Потом я пела все спектакли «Мещанина во дворянстве» – и в Москве, и в Ленинграде, где «Комеди Франсез» продолжил гастроли. Дирижер написал мне на фотографии: «Мадемуазель Архиповой, обладательнице прекрасного голоса, с наилучшими пожеланиями».

Тем не менее с оперным театром у меня дело обстояло сложно. Дважды я прослушивалась в Большой театр, но каждый раз по какой‑нибудь причине – безрезультатно.

Первый раз на прослушивание в стажерскую группу Большого театра я пошла по рекомендации членов совета Неждановского кабинета. Сначала – об этом совете. По завещанию нашей выдающейся певицы Антонины Васильевны Неждановой ее квартира в большом доме в Брюсовом переулке (с 1962 года и до недавнего времени этот переулок носил имя Неждановой и считался улицей) должна была превратиться в место, куда могла приходить музыкальная молодежь, чтобы встречаться с мастерами вокала, получать советы у своих старших коллег. После смерти А. В. Неждановой здесь был создан музей‑квартира, а в совет музея вошли многие тогдашние ведущие певцы Большого театра. Некоторые из них жили в этом же доме (известном всей Москве как дом Большого театра, о чем свидетельствуют многочисленные памятные доски на его фасаде с фамилиями выдающихся деятелей музыкального искусства, работавших на его сцене).

На одно из заседаний совета Неждановского кабинета по оказанию помощи молодым певцам меня привел мой педагог Л. Ф. Савранский. Так, еще студенткой, я попала в дом, в котором через много лет мне привелось жить, и в квартиру, где много раз потом приходилось встречаться с молодыми певцами, давать им советы, поддерживать, выступать вместе с ними в камерных концертах, которые организует маленький коллектив Музея‑квартиры А. В. Неждановой во главе с настоящим подвижником Мариной Ивановной Голгофской.

А тогда, в начале 50‑х, я еще несмело вошла в квартиру, где прожила последние годы замечательная русская певица, увидела перед собой Марию Петровну Максакову, Александра Степановича Пирогова, других известных артистов Большого театра, некоторых из которых я знала только по фамилиям и голосам, но пока не знала в лицо. Среди присутствовавших был и муж Антонины Васильевны – выдающийся дирижер Николай Семенович Голованов.

Члены совета приняли нас, нескольких молодых певцов, тепло и доброжелательно. Хотя от волнения и страха я была скована, но спела все хорошо и получила одобрение выдающихся мастеров. Они‑то и посоветовали мне пойти на ближайшее, весеннее прослушивание в стажерскую группу Большого театра. После этого заседание совета продолжилось, а мы остались в квартире и слушали, что обсуждалось на нем. Помню, как много полезного, нового и интересного узнала я для себя, присутствуя при разговоре замечательных певцов.

Прослушивание в Большом театре проходило в Бетховенском зале, куда пришло много артистов театра: и певцов‑солистов, и артистов хора – всем хочется в таких случаях послушать молодых вокалистов, среди которых, возможно, есть и их будущий коллега. По просьбе жюри, сидевшего в середине зала, я спела сначала романс Полины из «Пиковой дамы», а потом меня попросили исполнить арию Любаши из «Царской невесты». Хотя я была очень «зажата» от волнения, держалась не очень смело, все‑таки у меня хватило духу задать жюри прямой вопрос: «Арию или ариозо?» Дело в том, что в этой опере у Любаши есть и ариозо (в первом акте), и ария (во втором). Ария, как это ни покажется странным, для пения легче, а ариозо труднее и более подходит для демонстрации вокальных способностей певца.

Очевидно, в составе жюри не было никого, кто бы знал до тонкостей меццо‑сопрановый репертуар, и мне подтвердили просьбу исполнить именно арию. Среди прослушивавшихся в тот раз была еще одна певица, тоже меццо‑сопрано, которая держалась более уверенно, раскованно и по своим внешним данным очень напоминала Веру Александровну Давыдову, которая тогда еще выступала на сцене Большого театра. Конечно, из нас двоих, пришедших тогда на прослушивание, взяли стажером не меня, сказав при этом, что я держалась слишком несмело. О голосе не было сказано ничего…

Второй раз я ходила прослушиваться в Большой театр через некоторое время, уже будучи аспиранткой консерватории. Отбор проходил в здании филиала Большого театра, на этот раз летом, когда сезон уже закончился и большинство певцов разъехалось из Москвы – на отдых или на гастроли. Это обстоятельство отразилось на составе комиссии: в ней не было никого из крупных мастеров, чтобы судить вполне профессионально о тех молодых певцах, которые пришли на прослушивание. Кто‑то из сидевших в комиссии театральных чинов после моего выступления вполне равнодушно, явно для отговорки, сказал мне какую‑то дежурную и при этом выдававшую его непрофессионализм фразу, которая мне все объяснила: он не может судить с определенностью о прослушанном. Тогда я решила для себя: и зачем мне нужен этот Большой театр? У меня уже сложилось к нему определенное отношение. Какое? Думаю, объяснять не надо… После двух неудачных проб у меня не было никакого желания предлагать свои услуги еще раз. Понадоблюсь – сами позовут. Так и вышло…

Но вот однажды Леонид Филиппович Савранский, которому надоело уже терпеть, что голос его ученицы все еще остается невостребованным (он возмущался: «Не могу видеть, что вы не поете! Куда это годится?»), повел меня к Г. М. Комиссаржевскому, старому театральному деятелю, известному еще до революции импрессарио. Я спела ему несколько вещей. Он тут же при нас по телефону продиктовал телеграмму в Свердловск, директору оперного театра М. Е. Ганелину: «Высокая, стройная, интересная, музыкальная, с полным диапазоном, столько‑то лет…» То есть полная характеристика.

Вскоре пришел ответ: Ганелин предлагал мне приехать в Свердловск для прослушивания. Я не поехала – решила продолжать учебу, хотя не все складывалось благоприятно. Через два‑три месяца в Москве появилась режиссер Свердловского театра Наталья Брянцева. Она меня послушала и тоже спросила: «Приедете или будете преподавать?» – «Еще не знаю».

В конце театрального сезона в Москву приехал сам М. Е. Ганелин. Прослушал меня и сказал: «Даю вам дебют!» Без всяких проб… Вернувшись в Свердловск, он тут же выслал мне деньги, «подъемные», чтобы я могла выехать. Он был очень хороший директор и решительный человек. Рассчитал все правильно: получив деньги, я уже не смогу отказаться – все‑таки у меня перед ним появились обязательства. И я приняла окончательное решение – еду в Свердловск! Тем более что театр там всегда славился хорошим профессиональным уровнем, в то время там пел знаменитый бас Борис Штоколов. Это что‑нибудь да значило.

Дома мое решение уехать в Свердловск вызвало настоящую бурю! Родители были категорически против! Папа, хоть и был большим любителем музыки, считал, что работать на подмостках – дело не только не серьезное, но и предосудительное. Театр! Свободные нравы! В этом он напоминал мне мою строгую бабушку Альбину, которая однажды сказала: «Пускай поют другие, а она слушает».

Я старалась переубедить его, приводя в пример его собственную судьбу. Ведь прежде чем стать преподавателем в вузе, он объездил множество строек, получил огромный практический опыт. Каким же я могу стать преподавателем (а именно это представлялось папе солидным занятием – в отличие от сомнительного положения актрисы), если сама не буду знать того, чему надо будет учить других? Он начал сдаваться. В спорах с ним мне помогала моя дорогая Киса Лебедева, которая всегда старалась «устроить» мою певческую судьбу: она долго ходила с ним по улице и убеждала, что петь в оперном театре – это замечательно. Папа успокоился.

Сложнее было с мамой – она не слушала никаких доводов! Мысль о том, что я должна ехать в чужой город, где у нас не было ни родных, ни знакомых, заниматься там легкомысленным делом, просто пугала ее. Она вела себя так, словно я уезжала в ссылку – кричала, что ляжет на рельсы под мой поезд, не пустит, даже попыталась… оттаскать меня за волосы. У меня уже не было сил выносить все это. В то же время понять ее было можно: ей, матери, было спокойней, когда все ее дети были рядом, под крылышком. Мы ведь так привыкли жить вместе, большой семьей.

Я уезжала в Свердловск, оставляя сына Андрюшу у родителей (к тому времени я разошлась с мужем). Потом, когда папу пригласили на работу в Шанхай (советником в одном из институтов), мама вместе с моим младшим братом и с Андрюшей поехали за ним в Китай.

Мне оставалось завершить в Москве несколько неотложных дел и среди них надо было оформить перевод в заочную аспирантуру. Потом я пошла попрощаться перед отъездом с Г. М. Комиссаржевским – моим оперным «сватом». Когда я пришла к нему домой, то на лестницу выскочила его маленькая собачка и укусила меня. Это было не только больно, но и грозило неприятностями: пришлось делать болезненные, но необходимые в таких случаях уколы в живот. Но этот инцидент почему‑то казался мне добрым предзнаменованием, знаком того, что у меня впереди все будет складываться счастливо – словно заканчивался период неопределенности и неблагоприятных обстоятельств и начинался период удачной работы, светлых перспектив.

Переполненная сверх меры разного рода эмоциональными впечатлениями, имея в запасе два диплома, я села в поезд, увозивший меня в Свердловск, в неизвестность. Почему‑то припомнилась фраза, сказанная мне Т. Шухминой: «Вам нужно уехать из Москвы. Через два‑три года вы будете петь в Большом театре». Был конец октября 1954 года…
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Похожие:

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconСписок музыкальных жанров, направлений и стилей
Арабская народная музыка (Египетская народная музыка, Алжирская народная музыка, Ливийская народная музыка)

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconОсобенности развития детей с церебральным параличом в первые два года жизни
Архипова Е. Ф. Коррекционная работа с детьми с церебральным параличом (доречевой период). М., 1989

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconЧто такое классическая музыка?
Когда спрашивают, что такое классическая музыка, люди обычно отвечают, подумав: ну, это такая музыка, которая не похожа ни на джаз,...

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconПоп-музыка
Верой аутичного котенка. Я не хотел плевать в колодец его души и в пух и прах разносить инфантильные поползновения мысли, но крепко...

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconБилет 14. Музыка как вид искусства. Древнерусская иконопись. 1 Музыка как вид искусства
Основные элементы и выразительные средства музыки лад, ритм, метр, темп, громкостная динамика, тембр, мелодия, гармония, полифония,...

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconДэвид Карной Музыка ножей Scan: utc; ocr&ReadCheck: golma1 «Музыка ножей»
Спустя полгода ее уже никто не мог спасти – Кристен покончила с собой. Или кто-то помог ей уйти из жизни? У полиции немало вопросов...

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconМузыка аниме (познавательная информация)
И с этим сложно поспорить, ведь, говоря уже избитыми фразами, музыка есть всё, что нас окружает

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconА «Август, сентябрь» (музыка Максима Дунаевского, слова Ильи Резника). «Акулы»
«Аллилуйя любви!» (музыка Алексея Рыбникова, слова Андрея Вознесенского), рок-опера «Юнона и Авось»

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconИндивидуальный предприниматель Бороздина Ирина Олеговна
Индивидуальный предприниматель Бороздина Ирина Олеговна, действующий на основании Свидетельства о государственной регистрации серия...

Ирина Константиновна Архипова Музыка жизни Ирина Архипова музыка жизни святослав Бэлза iconЗаседание ведет А. Н. Донин Павел Алексеевич Алешин ( Московский...
Ирина Владимировна Миронова (Нижегородский государственный художественный музей)

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов