Ankel-ru. Livejournal Странные фотографии




НазваниеAnkel-ru. Livejournal Странные фотографии
страница14/19
Дата публикации10.12.2013
Размер3.03 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Право > Документы
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

Юбилей
В то время, когда мать и Катя набивали вещами и продуктами рюкзак, Максим накрывал праздничный стол. Оказалось, три дня назад карманнику-виртуозу исполнилось семьдесят пять лет, но торжества по случаю юбилея из-за болезни Митрича решили отложить.

Сегодня утром хозяин приютившей Кривцова пещеры заявил, что чувствует себя «как половинка огурца» и сам предложил изнывающего от безделья гостя в качестве устроителя народного гулянья.

Вскоре после обеда Колян, как и обещал, принес всякой рыбы, начиная с малосоленой белуги и семги и заканчивая селедкой, и два пластиковых кювезика: побольше – с красной, поменьше – с черной икрой. Деликатесы из сумки доставал с прибаутками, рассказывал, как Сом поначалу хотел за харчи срубить по магазинной цене, а деньгами за разгрузку – «Я пять часов без продыху корячился!» – отдать, хрен с маслом, но Коляну удалось-таки разбудить в нем совесть. Как он это сделал, «маркитант» не уточнил.

Митрич кинул взгляд на замершего в напряжении Кривцова и сам задал вопрос, которым Макс не решался прервать веселый отчет Коляна о проделанной работе:

– А с лейтенантом-то встретился?

– Не-а, – помотал головой тот. – Нету его на месте. Щас пойду за остальным, на обратном пути заскочу – может, появился.

Выпив залпом кружку остывшего чая, Колян пообещал вернуться через час-полтора.

Пришел через три с лишним. Молча выложил на стол картошку, овощи, большой кусок ветчины, две палки колбасы, сыр, хлеб. Разительная перемена в настроении добытчика не укрылась ни от Макса, ни от Митрича.

– Колян, ты говорил с Милашкиным? Удалось тебе? – робко попытал Макс.

– Его опять не было, – даже не взглянув на Кривцова, буркнул «маркитант».

– А может… – начал Макс и замолчал.

Повисла пауза, во время которой хозяин кельи и Кривцов наблюдали за скупыми резкими движениями Коляна и его угрюмой физиономией. Наконец Митрич спросил:

– Чего такой смурной?

– Да так, ничего, – отмахнулся Колян.

– Говори! – приказал Митрич.

– Кардан деньги забрал. Сказал, чтоб завтра я еще три штуки притаранил. Хорошо, я жрачку успел купить.

– За меня, что ли? – Глаза Митрича холодно блеснули.

– Ну, – кивнул Колян. – За тебя и за Нерсессыча. Сказал, ему по хрену, кто у нас болеет, а у кого клиентов нет. Если живем общиной, значит, у нас коллективная ответственность.

– А то, что Адамыч ему валюту пачками носит, – это не в счет?

– Говорит, не в счет. Говорит, раз бизнес у Афганца криминальный, то и крыша, само собой, по другим расценкам. Врет, что почти всю «зелень», которую от Адамыча получает, ментам отдает, себе крохи оставляет.

– Вот паскуда! И Нерсессыч ему, выходит, должен! Сам старику уже два месяца ни одного клиента не подогнал и сам же неустойку выписал! Сколько он тогда с китайца, с которым Симонян три дня вожжался, взял? Штуку зеленых, не меньше. А Гранту сколько отстегнул? Полторы деревянных! А когда Нерсессыч этого режиссера – американца или англичанина – в старые выработки с высолами водил натуру для фильма ужасов выбирать! Киношник явно не поскупился, а Кардан только пятихатку кинул.

– А что там такого в этих пещерах жуткого? – некстати встрял Макс.

– Такую декорацию в павильоне не построишь, хоть миллионы долларов вбухай, – не повернув к нему головы, ответил Митрич.

– А что там? – не унимался Кривцов.

– Тьма кромешная, сырость, а с потолка вот такие, – Митрич растянул в сторону руки, – белые толстые червяки свисают. И при малейшем движении воздуха шевелиться начинают. Солевой выпот грунта называется… – Тут Митрич раздраженно мотнул головой: дескать, чего пристал? И продолжил прерванную Кривцовым тираду: – Да старик, если б за общим столом не харчевался, давно б копыта отбросил. Бизнесмен, твою мать! Будь у него хоть одна извилина в башке, он бы Нерсессыча берег как я не знаю что! Это ж курица, у которой все яйца золотые.

– Это про какие яйца тут речь?

В проеме двери, как в прошлый раз Колян, картинно скрестив ноги (левая на носочке впереди правой), стоял Грант Симонян собственной персоной. Одной рукой визитер придерживал занавес, другой держал за горлышки две бутылки армянского коньяка.

– Это мой подарок и мой взнос на праздничный стол.

Грант Нерсессович гордо прошествовал к столу и водрузил на него напиток богов. Ответа на свой вопрос дожидаться не стал, да и не собирался: разговор он, скорее всего, слышал, но решил, что подобные темы сейчас обсуждать совсем некстати. Не способствует это праздничной атмосфере.

– А где, собственно, сам именинник? – поинтересовался армянин, прожевав ловко извлеченный из-под ножа кусочек семги.

– Да должен уж быть, – внутренне согласившись с Нерсессычем, а потому ровным, спокойным тоном ответил Митрич.

Именинник появился, когда стол уже был накрыт, а картошка доваривалась, булькая в стоящей на плитке мятой и закопченной алюминиевой кастрюле. Он был одет в серый костюм-двойку и темно-синюю рубашку с отливающим серебром галстуком.

– А ты чего это в спецовке? – изобразил удивление Митрич. – Переодеться, что ли, не успел?

– Так я думал… день рождения все-таки, – смутился юбиляр и, кажется, готов был развернуться и пойти к себе, чтоб облачиться в «домашнее».

– Да шучу я, – рассмеялся Митрич. – Иди, посидишь с нами щеголем.

Через четверть часа за столом собрались все приглашенные. Последними пришли доселе незнакомые Максу парень лет двадцати пяти с жутким шрамом через все лицо и два мужичка лет пятидесяти, чем-то неуловимо похожие друг на друга. Кривцову всех троих представил Адамыч.

– Это Антон, – кивнул он в сторону парня со шрамом, а это – братья Стеценко – Борис (погоняла Шумахер), и Роман (погоняла Ростикс).

Макс по очереди пожал всем троим руки.

Первый тост – кто в кружках, кто в пластиковых и, судя по отпечатавшимся изнутри темным полосам, отнюдь не одноразовых стаканах – подняли за Адамыча. Пожелали ему, как водится, долгих лет, крепкого здоровья…

– …И чтоб, помирая, я видел вас, а не свиную рожу санитара, – закончил оду себе Адамыч.

– Это мы тебе обещаем, – серьезно изрек Колян.

Макс исподволь взглянул на проводника и главного «маркитанта». Выражение высокой торжественности делало его лицо глуповатым, тем не менее Макс ни на йоту не усомнился, что, случись милицейский налет, имеющий целью зачистку подземелья, Колян Адамыча вынесет через лабиринты на себе. А не сможет вынести – сам будет ранен или поймет, что поимка неминуема, – «вонзит кинжал недрогнувшей рукой».

Прежде чем употребить по второй, участники компании приступили к некоему странному ритуалу: водрузив на середину стола кусок фанеры, поставили на него несколько пластиковых стаканчиков (новых, из упаковки) и стали их наполнять: которые – водкой, которые – коньяком. Разливал Митрич. Когда пустой осталась одна посудина, он оглядел стол и строго спросил у Коляна:

– А где Надино вино?

Тот метнулся куда-то в угол пещеры и вернулся с бутылкой «Изабеллы» в руках. Незлобиво проворчал:

– Неужто б я забыл? Надя ж крепкого не пьет.

Откупорив бутылку и налив в стакан бордовую жидкость, Митрич закрыл его, как чайник крышкой, большой душистой грушей. На другие стаканы положили снедь посущественней: сыр с ломтиком лимона, намазанный маслом и икрой кусок батона, горбушку черного хлеба с толстым кругляшом колбасы.

– А Сергуня больше всего селедочку с зеленым лучком и укропчиком уважает, – со вздохом сказал Адамыч, водружая на стаканчик с водкой пирамидку из куска бородинского хлеба, скрученной спиралью половинки дальневосточной сельди и горки зелени.

Митрич критически оглядел импровизированный поднос, поправил подвявший листочек на груше и кивнул Коляну:

– Все. Неси.

Колян осторожно поднял фанеру и понес к выходу. Опередивший его Грант Нерсессович попридержал полог, а вернувшись, подпер голову рукой и тоже включился в царившее за столом молчание.

Макс несколько раз открывал рот, чтобы спросить, что это значит и кому предназначено угощение, но что-то подсказывало: его праздное любопытство будет сейчас не просто неуместно, а в какой-то мере даже оскорбительно для присутствующих.

Колян вернулся через четверть часа. Приблизившись к столу, поднял свой стакан. Все последовали его примеру. Выпили, не чокаясь и не произнеся ни слова. Кривцов отметил, что эту порцию спиртного все закусили черным хлебом без добавления изобиловавших на столе деликатесов. Дожевав корочку бородинского, Митрич удовлетворенно изрек:

– Приняли, значит. Ну и слава богу. Выходит, ничем мы их не обидели.

Максу от распиравшего его любопытства стало невмоготу:

– Соседи, что ли?

Митрич посмотрел на Кривцова долгим взглядом:

– Можно сказать, и так… Покойники это наши. Которые с нами тут жизнь подземную делили. Похоронены неподалеку. Если захочешь, Колян тебя туда потом проводит.

Макс поежился:

– Не по себе как-то. Кладбище, можно сказать, в соседней комнате.

– И что с того? – мягко улыбнулся Симонян. – Да вся Москва на кладбище стоит, а под центральной частью – вообще одни захоронения. Ты вот небось даже не знаешь, что в старые времена у каждой московской улицы был свой погост. А столица наша в древности Садовым кольцом только и ограничивалась. Это место Скородом называлось. Читал я где-то, что, когда вынимали грунт для станций, много сохранившихся останков нашли. Скелеты, черепа. И по ним определили, что предки москвичей, которые веке в тринадцатом жили, были с примесью негроидной крови. Это стало серьезным открытием, потому как до той поры считалось, что никого, кроме угрофинских племен, а потом поселившихся здесь вятичей, на московской земле не было.

– Угрофинны ведь язычниками были… – проявил осведомленность Кривцов.

– Да. Это ты к тому, что мы, может, под капищами находимся, где человеческие жертвы приносили? Вполне может быть. Метростроевцам, автодорожникам и сейчас древних покойников тревожить приходится. Уцелевшие до наших времен курганы вятичей по большей части на востоке и юге находятся: в Новогирееве, Косине – рядом с подмосковной резиденцией Лужкова, в Домодедове… А это уже современные районы с многотысячным населением, которым транспортные магистрали – и наземные, и подземные – нужны…

– Не зря в старину говорили: «Не тревожь прах предков: навлечешь беду», – подал голос один из братьев Стеценко. – А у нас сейчас что? Кладбище не кладбище, курган не курган, олигархи землю проплатили – и пошли экскаваторы чьи-то косточки в труху давить да с землей перемешивать. А потом еще удивляются: чего это в новых районах, на погостах построенных, обстановка такая неблагоприятная? Деревья не растут, новехонькие многоэтажки трещины по стенам пускают, люди болеют, особенно психически. А как тут не сдвинуться, если кругом души потревоженных покойников шастают?

– Слушай, Шумахер, глуши мотор! – грубо оборвал Колян вошедшего в раж Бориса. – Ты ж как заведешься – не остановишь!

– Дай сказать человеку, – вступился за Шумахера Грант Нерсессович. – Тем более он дело говорит. И без того по свету столько неприкаянных душ бродит, а тут еще и древних покойников стали тревожить. Скоро живым среди теней не протолкнуться будет.

Услышав про тени, Макс замер. Как будто находящееся внутри некое устройство сработало на кодовое слово. Он подался вперед, намереваясь что-то сказать, но его опередил Митрич.

– Ну, вы, мужики, совсем загрузили парня, – попенял он Симоняну и Борису. —

Максим же про наше кладбище спрашивал. Не боись: никаких мумий или обгрызенных крысами скелетов на нашем погосте нет.

У нас все по-христиански. Мы в стене ниши выкапываем и туда гроб деревянный с покойником вдвигаем. Конечно, по-православному положено опускать, но батюшка сказал: так тоже можно. Вон я когда во Флоренции в соборе Санта-Кроче был, где Россини, Галилей, Макиавелли похоронены, так они вообще не в земле, а в выставленных вдоль стен саркофагах лежат. И ничего. Католическая вера… она, конечно, от нашей отличается, но все равно ж братья во Христе. Наши покойники все в храме отпетые – правда, заочно, но такое дозволяется…

– Подождите, подождите, – ошалел Максим. – Вы в Италии бывали?

Растерянность на физиономии гостя развеселила Митрича до слез.

Отхохотавшись, он спросил:

– А ты думал, я тут родился и всю жизнь прожил? Я, мил человек, всю Европу объездил, несколько раз за океаном бывал, а также в Африке, Австралии… Короче, только в Антарктиде разве что мой голос не слышали, и то потому, что там уникальный тенор Константина Перова оценить некому. Константин Перов – это я, в прошлом звезда отечественной оперной сцены, – не без гордости представился Митрич и галантно тряхнул головой: – Слышал о таком?

Кривцов честно признался, что поклонником оперы никогда не был, но тут же добавил:

– Но фамилия мне знакома, наверняка я что-то про вас читал.

– Это уж точно, – горько усмехнулся Митрич. – Писали про меня много. Особенно про то, что я жену свою и сына убил. Топором…

Макс инстинктивно отшатнулся. Стул, на котором он сидел, наклонился, и Кривцов чуть не упал.

– Чего ты парня пугаешь? – урезонил Митрича Симонян. И, уже обращаясь к Максу: – Никого он не убивал. Но больше полугода в СИЗО за то, чего не делал, отсидел. Потом обвинение сняли, но сначала на всю страну обосрали.

Нелитературный глагол в претендующей на изысканность речи резанул ухо.

– Ну а как по-иному скажешь? – развел руками «профессор». – Митрич, можно, я юношу по части твоей биографии немного просвещу?

Перов, помедлив, махнул рукой: дескать, валяй, рассказывай, чего уж там.
^ Золотой тенор Союза
И Симонян с подробностями, отступлениями и собственными комментариями поведал историю некогда знаменитого оперного исполнителя Константина Дмитриевича Перова.

Карьера и сопутствовавшая ей слава золотого тенора Союза росли как на дрожжах. Зарубежные гастроли, участие в правительственных концертах, выступления на днях рождения и свадьбах самых богатых теневиков приносили и деньги, и награды, и новые выгодные знакомства. Чета Перовых обзавелась сначала четырехкомнатной кооперативной квартирой в тихом центре Москвы, потом дачей на экологически чистом северо-западе столицы, машиной «Волга». Этим комплект дозволенного советскому человеку благосостояния ограничивался (продолжать скупать недвижимость и транспортные средства было чревато), и супруга Константина, искусствовед по профессии, стала вкладывать деньги в картины, вознамерившись собрать коллекцию из произведений русских художников начала двадцатого века. Сам же Перов вкладывался в любовницу, юную балерину. Вчерашняя выпускница хореографического училища, зачисленная в штат ведущего теат ра благодаря наличию таланта и участию папаши, державшего несколько подпольных цехов по пошиву обуви то ли в Махачкале, то ли во Владикавказе, с первого дня стала бросать на Перова многозначительные взгляды. А через неделю они уже кувыркались в постели на снятой Костиком для любовных утех квартире. Еще через неделю волоокая и длинноногая красотка заявила: Перов должен добиться, чтобы ее включили в состав труппы, отъезжающей на гастроли в Японию. В Стране восходящего солнца балерина сумела так раскрутить возлюбленного, что он впервые вернулся домой без презентов жене и сыну. Дальше – больше. Девочка стала трещать на всех углах, что скоро Костик бросит свою «старуху» и женится на ней. Жаловалась на «грымзу»: «Представляете, какая стервоза! Под предлогом того, что Костик все время на гастролях и ему некогда заниматься хождением по всяким конторам, взяла оформление и дачи, и квартиры, и машины на себя. В общем, формально Костик ничего не имеет, а ведь это он все своим талантом заработал! Но у папы есть один адвокат, и он сказал, что все разрулит!»

На те злополучные выходные в начале июня Константин повез волоокую балерину к себе на дачу. Жене сказал, что едет в Новгород на двухдневные гастроли. Вернулся утром в понедельник. Он был доволен проведенным с красоткой уикэндом и самим собой (шесть секс-сеансов за одну ночь – не каждый может таким похвастать) и умирал от голода (юная служительница Терпсихоры два дня кормила его яйцами вкрутую и сосисками, приготовлением которых она владела в совершенстве). Дверь открылась после первого же поворота ключа. Сама. Видимо, ее распахнул сквозняк. Сердце Константина кольнула тревога. Жена никогда не ограничивалась тем, чтобы дверь просто захлопнуть, – всегда запирала на два замка и ключи поворачивала до упора. В прихожей Костя чуть не упал, запнувшись о сбитый в гармошку ковер. А в комнате увидел жену и сына. С размозженными головами. Растекшаяся под мертвыми телами кровь успела высохнуть и потрескаться и теперь напоминала землю в безводной пустыне.

Дальнейшее Перов помнил смутно. Приехали какие-то люди, тела Оли и Павлика унесли на носилках, а его посадили в машину и увезли. Через сутки ему предъявили обвинение в двойном убийстве. Основанием послужили показания многочисленных свидетелей, старательно и не без удовольствия пересказавших оперативникам и следователю трескотню юной дебютантки Яночки о их скорой с Перовым женитьбе, которая состоится сразу после того, как Константин решит проблему с женой и сыном. Обласканный славой и дирекцией театра, Перов у многих коллег вызывал зависть. Так почему им было не посодействовать следствию, а заодно и не поспособствовать самим себе – место-то в первом эшелоне гастролирующих артистов освобождалось. Яночка же заявила, что три дня назад серьезно поссорилась с Перовым и даже с ним порвала. А также выразила негодование по поводу утверждения подследственного о том, что выходные они провели вместе на его даче.

Следователь требовал, чтобы Перов сказал, куда спрятал вынесенные из дома картины и драгоценности. По его версии, глава семьи, убив жену и сына, нарочно имитировал ограбление. «Отпираться бессмысленно, – убеждал он обвиняемого. – Посторонние грабители не могли знать, какие именно полотна в коллекции являются самыми ценными, тем не менее исчезли именно эти пять картин. И побрякушки из шкатулки унесли не чохом: взяли только настоящий жемчуг и украшения с драгоценными камнями, а вот низкопробное золотишко и позолоченное серебро не тронули. Откуда человеку с улицы было знать, что сколько стоит?»

Отсутствие отпечатков на черенке топора доблестных представителей правоохранительных органов не смущало: поскольку убийство было не спонтанным, а заранее спланированным, Перов, прежде чем взять орудие преступления в руки, предусмотрительно надел перчатки. Отпечатки же его пальцев на шкатулке с драгоценностями, на рамах картин, ручках ящиков секретера и комода сочли дополнительным доказательством вины. И аргумент был железный: ну и что, что Перов в той квартире хозяин? Зачем мужику, если он только не собирается что-то спереть из дома, прикасаться к жениным цацкам и лазать в ящики, где лежит белье?

Перова продержали в СИЗО шесть с половиной месяцев. Следователь несколько раз пытался спихнуть дело в суд, но начальство заворачивало: найдя «мелкие несоответствия», требовало их устранения. Да еще и втыкало подчиненному по полной: дескать, ты что, не соображаешь, мы тут не дядю Федю из Бирюлева под статью подводим, а самого Константина Перова. Если в суде какая нестыковка всплывет, нам так надают – мало не покажется.

Во время очередного этапа «устранения мелких несоответствий» бойцами вневедомственной охраны прямо на месте преступления были задержаны двое грабителей, а при обыске в гараже одного из них нашли две картины из дома Перовых. Поначалу прокурорские и милицейские из кожи лезли, стараясь пристроить Константина к этим двоим ублюдкам в соучастники (или их к нему), но ничего не вышло. Пришлось Перова отпускать. Но идти из изолятора Константину оказалось некуда. За время следствия родственники Ольги стали полновластными хозяевами и квартиры, и дачи, и даже машины.

В театре Перова восстанавливать не собирались: директор, с которым Костя выпил не одну бутылку привезенного с гастролей дорогого коньяка, помявшись, сказал: «Ну, ты же понимаешь, старик, какое сейчас у нас положение: финансирование нулевое, мы и так ставки сократили до минимума… И потом: я-то знаю, что ты ни в чем не виноват, с самого начала был в этом уверен, но людей, общественность не переубедишь. У нас же как: побывал человек под следствием – и все, репутация, доброе имя псу под хвост. Так и будет теперь за тобой этот шлейф тянуться: то ли ты украл, то ли у тебя украли, то ли ты убил, то ли на тебя кто топором замахнулся. Пресса опять же. Нам, если тебя обратно возьмем, только и дела будет, что всем все объяснять да оправдываться…»

Многочисленные друзья и приятели, прежде почитавшие за счастье принимать звезду сцены Константина Перова у себя в доме, в ночлеге не отказывали, но и восторга по поводу его присутствия у своего очага не испытывали. Помыкавшись в Москве пару недель, Перов решил уехать в родной Нижний Новгород. У него там оставалась тетка с многочисленным семейством, проживавшим в небольшом доме на окраине. Перов с ходу заявил, что стеснять их не собирается, а как только устроится на работу – сразу съедет на съемную квартиру. В местный оперный театр Константина взяли почти без колебаний. Грядущие сборы от спектаклей, в которых столичная знаменитость будет принимать участие и на которые публика повалит валом, перевесили подмоченную репутацию. Более того, нашлись в дирекции провинциального театра люди, утверждавшие: даже те из земляков, кто не отличает оперу от балета, теперь будут ломиться в театр, чтобы посмотреть на артиста, который «только что из тюряги».

Администрация театра договорилась с ректоратом Института инженеров водного транспорта, и в расположенной неподалеку от храма искусства вузовской общаге «золотому тенору» выделили комнату. Днем Перов репетировал, вечером пел перед переполненным залом, а ночами пил. Сначала в обществе студентов – будущих механиков речных и морских судов, а потом и один. Через год из театра его поперли с формулировкой: «За систематическое нарушение дисциплины». Костя к тому времени пил беспробудно.

Из общаги его, естественно, тоже попросили, и он поселился в подвале одного из домов на Покровке – центральной улице родного города.

З а то время, что Перов блистал на подмостках Москвы и прочих столиц мира, Покровку сделали п ешеходной. По вечерам по ней прогуливались горожане и приезжие, тусила молодежь, зарабатывали на хлеб, рисуя портреты, художники. А Митрич (теперь, в бомжацком обществе, он проходил именно под этим именем) пел. Садился в самом начале улицы, метрах в трехстах от Кремля, и заводил то «Санта-Лючию», то «О соле мио», то арию Ленского. Народ щедро кидал ему в коробку не только мелочь, но и купюры разного достоинства. Особо щедрым подавальщикам Митрич предлагал сделат ь заказ, и едва ли не до середины Покровки вслед благодетелю несся сильный и красивый тенор Митрича: «О соле, о соле мио!»

Так продолжалось до зимы девяносто шестого, когда Митрич жестоко простудился и слег. Три дня валялся с высоченной температурой в сыром подвале, запретив братьям-бомжам вызывать «скорую», но, когда провалился в бред и стал дышать со свистом, те ослушались и, погрузив Митрича на четыре связанные вместе лыжины, отвезли его в приемный покой ближайшей больницы. Пациента – какая-никакая, а городская знаменитость – приняли. Правда, доктор, оформлявший Перова на социальную койку, сразу сказал «неродным, но близким», чтоб ни на что не надеялись: «Двусторонняя пневмония – раз, с почками что-то серьезное – два, да еще и подозрение на менингит. Короче: если не хотите, чтоб вашего друга в общей могиле зарыли, пойдите на кладбище, о месте договоритесь, ну и на гроб самый завалящий скиньтесь». Скаламбурил еще: «Ваш певец – не жилец». Бомжацкое братство тогда на него сильно обиделось: понятно, Митрич не профессор какой и не директор магазина «Сыры и колбасы», но все же человек – чего ж над его скорой смертью-то потешаться! Однако вскорости эскулапа пришлось простить, потому как, несмотря на свой профессиональный цинизм, лечил он Митрича не «как положено», а очень даже старательно. Вплоть до того, что дефицитные лекарства у завотделением клянчил и куриный бульон из дома в термосе носил. И выходил-таки! На прощание свой старый пуховик подарил, ботинки теплые лыжные и посоветовал беречь легкие, которые теперь, после перенесенной пневмонии, при первой простуде могут рецидив дать.

Митрич подарки принял, совет выслушал, но особой благодарности к доктору не испытывал, потому как считал, что самое лучшее для него было бы помереть. Болезнь лишила Перова единственного средства существования – голоса. Нет, говорить Митрич говорил. Правда, слова и фразы получались глухими, будто на вылете изо рта кто-то невидимый мазал по ним огромным ластиком. А любая попытка пропеть хотя бы один звук оборачивалась старческим перханьем.

Отоларинголог, которому сердобольный доктор-циник показал Митрича перед выпиской, сказал, что простой «ухо-горло-нос» в решении этой проблемы бессилен и что Митричу в состоянии помочь только хороший врач-фониатр, набивший руку на оперировании голосовых связок.

Перов, по прошлой своей жизни хорошо знавший, сколько стоит консультация у профессионала-фониатра, в ответ только ухмыльнулся.

Бомжацкое братство восприняло возвращение Митрича с радостью, выставило на служивший столом ящик не дешевый одеколон и не аптечные склянки со спиртовым настоем календулы, а водку. Однако виновник торжества к горячительному не притронулся. Сидел мрачный на своем матрасе и молчал. За три дня после выписки, которые он так и провел, не выходя из подвала, чудом выживший Перов произнес от силы два десятка слов. А на четвертый вдруг куда-то засобирался. Оказалось, в Москву. Братья-бомжи не слишком отговаривали, справедливо сочтя его – в нынешнем-то непьющем и безголосом состоянии – обузой для общества.

В Москве он первым делом отправился к дому, в котором когда-то жил. Но в квартиру подниматься не стал: кто его там ждал? Сел на лавочке и стал высматривать дворника Василия, с которым прежде всегда перебрасывался парой слов, угощал дорогими сигаретами. Василий его признал не сразу. Да и где было в обтянутом кожей скелете узнать розовощекого, пышущего здоровьем и довольством жизнью весельчака Костю Перова. Дворник привел его в крошечную однокомнатную квартирку на первом этаже, позволил помыться, накормил, дал бритвенный станок и денег на парикмахерскую. На дворе уже была весна, и ходить по улицам в старом пуховике доктора было жарко. Василий пошарил в ящике, куда стаскивал выброшенное в контейнер жильцами барахло, отыскал там почти целые джинсы (они были велики на два размера, но дворник в куче тряпья нашел еще и ремень), свитер со спущенными в нескольких местах петлями и штормовку. В таком виде Перов пошел к доктору-фониатру, у которого наблюдался и с которым даже дружил во время своей блистательной карьеры. У того уже была своя клиника.

Специалист по голосовым связкам при встрече попытался изобразить радость. Даже по плечу похлопал, но тут же засунул руку в карман, чтобы, не дай бог, не дотронуться оскверненной микробами ладонью до холеного лица или ухоженных, тщательно уложенных волос. На просьбу посмотреть горло ответил: «Конечно, конечно! Какой вопрос! Но, понимаешь, сейчас я очень занят, время на месяц, даже на полтора вперед расписано по минутам. Позвони мне в конце июня… нет, лучше в июле. Впрочем, в июле я буду в отпуске. Давай где-нибудь в августе, ближе к осени. Я постараюсь выкроить в расписании полчасика… А сейчас извини, меня ждут».

От фониатра Митрич вновь добрел до двора своего бывшего дома и, сидя прямо на земле за гаражами, дождался темноты. Поставил один на другой два ящика, вытащил из джинсов ремень, закрепил его на ветке старого, уже выпустившего клейкие листочки тополя, соорудил петлю, сунул в нее голову и, поджав одну ногу, другой с силой пнул ящик.

Очнулся от того, что кто-то лил ему на лицо воду. Приподнял веки и увидел перед собой три черных пятна круглой формы. Когда перед глазами перестали плыть сине-фиолетовые круги, смог разобрать, что пятна – это лица склонившихся над ним бомжей. Это они вытащили Митрича из петли.

– Так второй раз представители славного племени бомжей спасли нашему Митричу жизнь, – с театральным пафосом произнес Симонян. – Наш друг решил, что Господь противится тому, чтоб он совершил великий грех самоубийства. Стало быть, надо жить. Посему предлагаю следующий тост поднять за всех бомжей, невзирая на страну обитания, религиозную и национальную принадлежность. Мне кажется, они, то есть мы, как никто, можем ценить человеческую жизнь в ее, так сказать, чистом виде. Те, кто живет в богатых, ухоженных домах, ездит на дорогих машинах и трясется над своим благосостоянием, страшась однажды все потерять, нас не поймут. А нам не понять их. Мы живем, как дети природы, и ничего нам от нее, кроме куска хлеба да местечка, где можно укрыться от дождя и снега, не надобно. Не надобно для тела нашего, а уж душу свою мы найдем чем заполнить. Я вот книгу пишу, Колян шахматные фигуры на досуге вырезает, Митрич поет, Адамыч… – Симонян на мгновение замялся и тут же с вызовом тряхнул головой: – А что Адамыч? Он, между прочим, в своем деле не просто талант – гений! Спроси кого хочешь, хоть в криминальном мире, хоть в милицейском, таких специалистов, как Адамыч, на всей земле раз-два и обчелся. У всех налито? Ну, давайте!

Выпили все, но Макс заметил, что себе Митрич налил соку. Судя по тому, что литровая упаковка теперь опустела, он и прежние тосты поднимал не водкой и не коньяком.

Перехватив его взгляд, Перов едва заметно кивнул:

– Меня от спиртного мутит. Уж десять лет в рот не беру. С Нижнего Новгорода – ни капли. Думаю, это доктор надо мной какой-то эксперимент провел, таблетки специальные давал или микстуру.

– Грант Нерсессович сейчас сказал, что вы снова поете. Выходит, голос вернулся?

– Ну, не такой, как раньше, конечно, но когда в переходе метро запеваю, на обеих станциях слыхать.

– Что, фониатр все-таки помог? – с сомнением спросил Макс.

Митрич грустно покачал головой.

– Ага, счас! – зло оскалился чуждый всяких тонкостей Колян. – Разбежался! У Митрича после операции голос сам появился.

– Так операция все-таки была? – совсем запутался Кривцов.

– Понятное дело, – теперь уже без зла, разве что раздраженно ответил Колян. – Только не на горле, а на ногах. Когда ноги отрезали – голос и появился. Я Митричу все время говорю: «Ты у нас прям как Русалочка, только наоборот: она свой голос за ноги отдала, а ты ноги – за голос». – И хвастливо добавил: – Ему знаешь сколько подают? Ни одному инвалиду столько не заработать, и ни одному музыканту. Даже коллективу. Я у ребят из консерватории спрашивал, сколько они за вечер в метро зашибают. Крохи! А ведь на больших инструментах играют, даже виолончель притаскивают. Шесть человек. Митрич, как это называется, когда шесть?

– Секстет.

– Вот, секстетом лабают, а в футляре – вошь на аркане. Митрич один за полчаса столько, сколько они за целую вечернюю смену, собирает. Он как будто на двойной ставке: инвалид – раз, да еще и так замечательно поет – два. Два мужичка слепых, что в переходе на «Китай-городе» выступают, даже они к его показателям не приближаются, а все потому, что уровень не тот, от настоящего искусства далекий.

Макс повернулся к Митричу:

– А почему ноги пришлось ампутировать? Гангрена?

Константин смотрел исподлобья, жестко и, как показалось Кривцову, презрительно. Макс заерзал на стуле. В голове пронеслось: «Зачем спросил? Я ж все знаю. И Митрич о том догадывается. Сейчас скомандует Коляну и этим троим, чтобы выкинули меня отсюда к чертовой матери или того хуже…»

Макс натянул было на лицо виноватую улыбку, собираясь что-то сказать, но Митрич небрежно махнул рукой: дескать, ты уж лучше помолчи. А вслух предложил:

– А давайте-ка, други моя, споем. Вдруг у нашего земного гостя не будет больше такой возможности – послушать наш замечательный коллектив.

Макс вздрогнул и опасливо обвел глазами собравшихся.

– Испугался? – уловил хлынувшую от него волну страха Симонян. – Думаешь, выгоним тебя? Эх ты! – Грант Нерсессович укоризненно покачал головой. – Уж вроде должен был усвоить за то время, что с нами, что нелюдей тут нет. Митрич в другом смысле сказал. Ты скоро на волю выйдешь, и больше уж мы вот так никогда не соберемся. Митрич, давай для начала «Дывлюсь я на небо».

Украинскую песню про человека, который мечтает, став соколом, покинуть землю и взлететь на небо, подземный интернационал пел так проникновенно, что Макс заслушался. А потом вдруг явственно представил, что над ними сейчас многометровая толща земли, которая давит на потолок пещеры весом в миллионы тонн. Горло перехватил внезапный приступ паники: вдруг он тоже никогда не сможет подняться на поверхность? Хотя почему тоже? Они-то – Колян, Нерсессыч, Адамыч и даже Митрич – вполне могут позволить себе выбраться на улицу, заглянуть в магазин, даже в кино пойти. И милиционерам на них, гуляющих по Москве, наплевать – у нас сейчас за бродяжничество не ловят и не сажают. А его, Макса, схватят сразу, едва он попадется на глаза. Витек же сказал: фоторобот, ориентировка по всей стране…

– Э, парень, чего это с тобой?

Митрич первым заметил, что с Максом творится что-то неладное.

Кривцов хотел сказать: «Ничего», но побоялся разжать зубы, которые бы тут же начали выбивать дробь.

– Да тебя всего трясет. – Митрич обеспокоенно положил большую ладонь на лоб Кривцова и удивленно добавил: – Трясет, будто жар, а сам леденющий.

– Это у него клаустрофобия проклюнулась, – не переставая жевать огромный бутерброд, деловито поставил диагноз Колян. – У меня самого по первости такое было. Проснусь ночью и как представлю, что надо мной гигантская глыбища земли, все нутро будто этой самой землей по горло забивается. Орать хочется, грудь ногтями разорвать и бежать куда-нибудь, карабкаться, стену грызть, лишь бы наружу.

Повествование о клаустрофобии предназначалось исключительно для Максима – остальным оно было не в новость. Закончив перечисление симптомов, Колян и обратился только к Кривцову:

– Так ведь?

Тот кивнул.

– Ты перетерпи, не дай себя страху побороть, иначе всё, умом тронешься. Или погибнешь. А может, сначала одно, а потом уж другое. Как с нашей Надей было…

– Да ты чего несешь-то? – оборвал Коляна Митрич. – С Надей совсем не так было. Забыл, что Серега рассказывал? Она под землю уже не в себе попала. Даже имя свое все время путала: то, говорит, Надей зовут, то Катей. И про семью все никак определиться не могла: то скажет, что у нее муж и двое детей, мать старая, наверх начинает рваться, соберется уже, а потом вдруг вспомнит, что никого у нее нет, на всем свете одна-одинешенька.

– А Надя… и Сергей, который селедку любит… Ну, все, которые на кладбище… Как Колян понял, что они угощение приняли?

Колян пожал плечами:

– А чего понимать-то? Я ж не сразу ушел, постоял, как полагается, пару минут. Всех по именам назвал – и ни один стакан не опрокинулся, все как стояли – так и остались.

– И что это значит? – недоуменно взглянул на него Кривцов.

– Ну, то и значит: приняли.

– Ты чего, по-человечески объяснить не можешь? – осерчал Грант Нерсессович. – Он же про обыкновения наши ничего не знает. Понимаешь, – обратился старик уже к Максу, – души тех, кто смерть в подземелье нашел, здесь остаются. В преисподнюю их забирать не за что, потому как за большинством смертных грехов не числится, а на небеса, видать, не получается. То ли огромная толща земли пробиться мешает, то ли архангелы никак определиться не могут: давать им, многие годы в подземелье проведшим, пропуск в рай или нет? Я вот и с отцом Владимиром как-то на эту тему разговаривал. Так и так, мол, несправедливость, батюшка, получается: если монахов-схимников, которые в землянках живут и на свет Божий годами не выходят, после смерти рай открытыми воротами встречает, то почему наши маются? Он долго по этому поводу рассуждал: схимники, дескать, свет небес в душе каждую минуту хранили, потому их затворничество Богу и в радость, а ваши мраку отчаяния в свое сердце заползти позволили. Но все равно велел отпевать всех наших обязательно и постоянно за их упокой свечи в церквах ставить, службы заказывать. Напоминать там, в небесной канцелярии, о неупокоенных душах, чтоб в конце концов их, многострадальных, простили и приняли…

– Вот тут ты про Серегу спрашивал, – обращаясь к Максу, сказал Митрич. – Он, кстати, раньше всех нас под землю попал. Наверху, прямо скажем, не ангел был. И в рэкетирах служил, и в какой-то конторе, которая людей с квартирами кидала… Ну, и его самого сначала на счетчик поставили, а потом и вовсе приговорили. Спрятался под землей – да так и остался. Когда мы с ним встретились, он уже совсем другой человек был. По ночам все плакал, прощения у людей, которых сильно обидел, просил. Даже милиции сдаться собирался, да тюрьмы сильно боялся, никак туда не хотел. Ну, и за Надю себя ответственным считал. Это ж он ее нашел. Совсем не в себе женщина была. Брела по тоннелю ночью. Единственное, что помнила: весь день в метро ездила, по разным веткам, в разные концы, а как последняя электричка в путь отправилась – за ней следом пошла.

– А вы их, своих по-по-покойников, видите? – От напряжения и внутреннего озноба Кривцов даже начал заикаться.

– То, что они рядом, чувствуем постоянно, – спокойно и будто даже ласково ответил Грант Нерсессович. – Вот здесь, скажем, какой может быть ветер? А случается, сижу я над своими бумажками – и будто сквозняк откуда-то: листки зашелестели, со стола попадали. Это значит, кто-то из наших навестить пришел. Или вдруг земляникой запахнет. Это значит, Надя наведалась. Она всегда только земляничным мылом умывалась. Колян ей этот дефицит по всему городу искал. А видим мы их редко…

– Только когда они о чем-то предупредить хотят, – подхватил Митрич. – Или укорить. Серегу вон чуть ли не неделю отпеть не получалось. Схоронить схоронили, а в храм наведаться всем недосуг было. Он и начал куролесить: то посуду на пол со стола сметет, то у Нерсессыча все бумаги перепутает. А потом в одну ночь ко всем нам по очереди явился. Постоял у изножия постелей, посмотрел с укоризной, головой покачал. Сначала у меня побывал, потом у Нерсессыча, а уж под утро – к Коляну. Устыдил так, что Колян и отпевание заказал, и панихиду на девять и сорок дней. Ну и успокоился наш Сере…

Недоговорив, Митрич вдруг зашелся кашлем, таким, что, казалось, еще немного – и легкие по кусочку вылетать будут.

Макс метнулся к этажерке, на которой стояли лекарства, налил в ложку тягучую бурую жидкость. Колян протянул Митричу стаканчик с водой. Запив лечебный сироп водой и немного продышавшись, Митрич спокойно, без надрыва, рисовки и уж точно без желания вызвать сострадание заметил:

– У Сашка за два месяца до смерти так же было. Так же кашель бил, а сам он говорил, что после каждого приступа за грудиной как будто тысяча муравьев кусает. Так что, братцы, не обессудьте, скоро вам и для меня ямку копать придется. А пока такое время не настало, давайте-ка снова споем. Надину любимую, про Катюшу, – пусть ее душа порадуется.

Митрич затянул: «Расцветали яблони и груши…», а Колян, наклонившись к Максу, прошептал:

– Митрич сейчас в четверть силы поет. Тут в полный голос нельзя: порода может посыпаться. Он и на станциях во всю силу опасается. В центре же работает, а там станции старые, конструкции во многих местах проржавели, колонны в крепежах стоят. А у него голосище – хоть стадион в Лужниках без всякого микрофона пробьет, хоть аэродром в Тушине. Потому ему о технике безопасности думать приходится.

Дождавшись окончания песни, Макс вместе со стулом придвинулся к Митричу и тихо спросил:

– А Колян точно Витька искал?

Безногий изумленно воззрился на Кривцова:

– То есть как?

– Ну, может, забыл или не до того было… – промямлил Макс, уже поняв, что сморозил глупость.

– …А нам сказал, что не нашел, – продолжил за него Митрич. – Сам, что ли, часто так делаешь?

– Нет. Но разные же бывают обстоятельства. Его вон сегодня этот… как его… Кардан обчистил. Не до моих проблем было.

– Тут ты прав, – жестко посмотрел в глаза Кривцову Митрич. – Коляну на твои проблемы начхать и растереть. И он бы хрен стал ими заниматься, если бы я не попросил. Но врать он даже тебе бы не стал. Послал бы на три буквы – и все.

– Ну а Витек куда подевался? – жалобно спросил Макс. – Может, заболел?

– Может, и заболел. Человек все-таки, хоть и мент. А может, и это…

– Чего «это»? – не выдержал и секундной паузы Кривцов.

– Свои в оборот взяли. Думаешь, долго его знакомство с тобой от органов в тайне было? Небось колют сейчас Витька по полной на предмет твоего нахождения.

– Подождите, подождите… Этого не может быть! Показания Симоняна уже у них – у оперов, у следователя. Зачем им Витька-то колоть? Наоборот, может, они по приметам Нерсессыча уже настоящего убийцу ищут, а меня им просто как свидетеля допросить надо.

– Ну, это ты хватил… – задумчиво сказал Митрич. На Макса он, кажется, уже не сердился. – А тебе в твою умную голову не приходило, что опера могут засунуть эти показания под сукно или в урну кинуть и гнуть свою линию?

Слова Митрича вызвали у Макса приступ отчаяния: вдруг безногий прав? Ведь еще тогда, в первый вечер, он предупреждал, что свидетельства беспаспортного бомжа для ментов силы не имеют…

Страшная догадка пронзила мозг Макса: «А если Симонян вообще написал какую-нибудь галиматью? А если менты выехали на место и не обнаружили следов, которые могли бы подтвердить его слова? А если там и лаза никакого нет?»

– Идиот! – простонал Кривцов. – Я ведь даже не прочел, что он там накорябал…

– Ты мне? – повернулся к Максу Митрич.

– Нет, – помотал головой тот. – Я сам с собой.

– Это дело нужное. – Губы Митрича тронула ироническая улыбка. – Посоветоваться с умным человеком никогда не лишне.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

Похожие:

Ankel-ru. Livejournal Странные фотографии iconМатерия души
Получается плоский световой экран, на котором при определенных условиях вырисовываются странные фигуры. Например, рядом с ящиком...

Ankel-ru. Livejournal Странные фотографии iconСюзанн Зонтаг. О фотографии. //Мир фотографии. Составители: Валерий...
Сюзанн Зонтаг. О фотографии. //Мир фотографии. Составители: Валерий Стигнеев и Александр Липков. Москва, «Планета», 1998

Ankel-ru. Livejournal Странные фотографии iconАвторские права на фотографии
Статья 1259 Гражданского кодекса РФ относит к объектам авторских прав в том числе и фотографические произведения, а также произведения,...

Ankel-ru. Livejournal Странные фотографии iconЛили Сент-Кроу Странные ангелы Странные ангелы — 1
А слышать, видеть и чувствовать обитателей темного мира, о которых думают не иначе как о выдумке — это не странно?! А убить отца,...

Ankel-ru. Livejournal Странные фотографии iconО проведении открытого городского конкурса фотографии
Целью конкурса является актуализация познавательного интереса к профессиональному самоопределению через сохранение, приумножение...

Ankel-ru. Livejournal Странные фотографии iconХудожественная обработка цифрового фото
Растровые изображения. Цифровая фотография как разновидность растровых изображений: понятие растра, основы цифровой фотографии, выбор...

Ankel-ru. Livejournal Странные фотографии icon1. Архитектура полос и разворотов в связи с жанрами журналистики
Иллюстрацией (или изобразительным рядом) в фотожурналистике называется фотоизображение, т е снимок или несколько снимков, сопровождающих...

Ankel-ru. Livejournal Странные фотографии iconПрограмма на декабрь 2013 Ноябрь 2013 январь 2014 выставка «полярная ночь: сумеречные пейзажи»
Швеции, сша, Великобритании, Франции, Португалии, Индии, Новой Зеландии, ссср, Китае. Его фото- и видеоработы присутствуют в коллекции...

Ankel-ru. Livejournal Странные фотографии iconКакие суждения о картине, изображённой на фотографии, являются верными?
Какие суждения о картине, изображённой на фотографии, являются верными? Выберите два суждения из пяти предложенных. Запишите в таблицу...

Ankel-ru. Livejournal Странные фотографии iconI московский открытый фотоконкурс любительской фотографии «фото-авангард»
Московский открытый фотоконкурс любительской фотографии «фото-авангард», далее «Фотоконкурс», проводится Государственным бюджетным...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов