С. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни»




Скачать 136.56 Kb.
НазваниеС. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни»
Дата публикации28.06.2013
Размер136.56 Kb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Психология > Документы
С.Ю. Королева,

ПермГУ

Мифопоэтический подтекст и особенности психологизма

в повести В. Распутина «Живи и помни»

Опубликовано: Современная русская литература: проблемы изучения и преподавания: Сб. ст. по материалам Международной научно-практической конференции (28 февраля – 1 марта 2007 г.). – Ч. 1. – Пермь: Изд-во ПГПУ, 2007. – С. 210–218.
Повесть «Живи и помни» (1974) В. Распутина возникла на пересечении «деревенской» и «военной» прозы и поэтому закономерно воспринималась современниками в ряду произведений, по-новому осмыслявших тему Великой Отечественной войны («Пастушка и пастух» В. Астафьева, «Сотников» и «Обелиск» В. Быкова и др.). Возможно, именно поэтому внимание критиков и литературоведов не сразу привлек мифопоэтический подтекст повести. Конечно, в отличие от «Последнего срока», «Прощания с Матерой» или позднего рассказа «Изба», художественный мифологизм «Живи и помни» растворен в толще реалистических событий и почти не выходит на первый план. Мифопоэтические структуры, тесно связанные с образами двух главных героев, Андрея и Настены, не имеют в произведении самостоятельного значения. Однако они привносят дополнительные смыслы в нравственно-философскую и социальную проблематику, а также во многом определяют особенности художественного психологизма.

Как нам кажется, поэтика психологического анализа, представленная в «Живи и помни», существенно отличается от психологизма других распутинских произведений, как ранних, так и более поздних. Большинство исследователей, так или иначе затрагивающих этот аспект (Н. Котенко, В. Курбатов, Р.Д. Клюге, З. Ленц, С. Фрадкина и др.), отмечают, что здесь в изображении внутреннего мира главных героев актуализируется литературная традиция Ф. Достоевского. По мнению С.Я. Фрадкиной, с автором «Преступления и наказания» В. Распутина объединяет пристальный интерес к человеку, преступлением поставившему себя вне людей. Вслед за классиком советский прозаик показывает, что нарушение нравственного закона ведет к необратимым последствиям: оно «неизбежно порождает “цепную реакцию” преступлений перед людьми…, несет страдание самым преданным и близким» (9;73-74). Помимо идейной близости, исследователь выявляет и стилевую ориентацию на традицию Ф. Достоевского, которая проявляется в «смятенной, судорожно напряженной, часто лишенной внешней логики речи героев, …в изображении полной незапрограммированности, алогичности поведения Раскольникова и Гуськова, …жестокости к окружающим и издевательстве над собой, символических снах» (9;75). В этой же стилевой манере – почти не характерной для В. Распутина в других его произведениях, – изображается и Настена в тех ситуациях, когда она срывается на чуждое ее натуре «дисгармоничное, злое, вызывающе-дерзкое от отчаяния и безнадежности поведение».

Как указывает С.Я. Фрадкина, по отношению к Гуськову Настена выполняет ту же роль, что Соня по отношению к Раскольникову, однако в повести «Живи и помни» герой отказывается от возможности «воскресения». Тесную связь образа Гуськова с Раскольниковым и Настены с Сонечкой Мармеладовой обнаруживают и другие исследователи, в частности немецкий литературовед Р.Д. Клюге («Замечания о прозе В. Распутина» (1986)). Отметим, что сам В. Распутин в интервью не раз говорил о влиянии на его творчество русской классики, особенно выделяя при этом Ф. Достоевского, чей вклад в мировую словесность он оценивает очень высоко: «Не было, нет (и, наверно, не будет) явления в литературе более глубокого, более центрового, необходимого, более человеконаправленного и вечного…» (4;14).

Известно, что у Гуськова был реальный прототип: в соседней с Аталанкой деревне скрывался дезертир, про которого все знали, но арестовали лишь после окончания войны (4;57). Заостряя ситуацию, В. Распутин разворачивает сюжет «преступления и наказания» в новом направлении: как «повествование о человеке-оборотне, в глубинах которого растет анти‑я» (1;583). Некоторые литературоведы и критики уже констатировали, что с образом Андрея Гуськова связан мотив оборотничества; ракурс нашего исследования требует остановиться на нем подробнее.

Мифологический образ мужа-оборотня хорошо известен в русском фольклоре, в том числе и в восточносибирской традиции, исследованной в 1960–80‑х гг. советским фольклористом В.П. Зиновьевым («Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири» (1987)). Примечательно, что несколько быличек о приходе нечистого / черта под видом отсутствующего мужа были записаны собирателем в селе Аталанка (тексты № 174–176 в указанном сборнике). Сюда были переселены жители родной В. Распутину деревни (также называвшейся Аталанка); сюда в 1970‑х гг. он приезжал навестить родственников. Этот факт представляется важным, поскольку в «Живи и помни» писатель не раз опирается на воспоминания, связанные с Аталанкой: Н.С. Тендитник считает, что в повести под видом Атамановки В. Распутин изображает именно эту деревню, а дом Гуськовых «списан» с его родного дома (8;6). Мы не исключаем, что от местных жителей В. Распутин мог услышать и фольклорную историю о муже-оборотне, которую затем использовал в повести.

Традиционно с этим сюжетом связывается комплекс мотивов, включающих тоску жены по мужу, приход нечистого в дом после полуночи, «обманные» гостинцы, запрет рассказывать о его посещениях, узнавание подмены, безумие, а иногда и гибель жены. В текстах, записанных В.П. Зиновьевым в Аталанке, «нечистый» обычно появляется под видом солдата, вернувшегося с войны: «У одной женщины муж солдат был. Она все о нем думала. Ну вот. …Постелила она и думает: «Господи помилуй, хоть бы приехал». Слышит, муж говорит: «Я ведь приехал, я ведь не убитый». А она-то похоронку получила да не верила все» (5;117).

Уже в начале повести к комплексу мифологических мотивов, известных из фольклорной традиции, читателя направляет сам автор. Первая встреча героини и ее мужа-солдата, дезертировавшего с войны, происходит глубокой ночью: «Дверь вдруг открылась, и что-то, задевая ее, шебурша, полезло в баню. Настена вскочила. “Господи! Кто это, кто?” – крикнула она, обмирая от страха. Большая черная фигура на мгновение застыла у двери, потом кинулась к Настене: “Молчи, Настена. Это я. Молчи”» ((6;18-19); здесь и далее в цитатах курсив наш – С.К.). После ухода Андрея героиня «вдруг спохватилась: а муж ли? Не оборотень ли это с ней был? В темноте разве разберешь? …Не умея правильно класть крест, она как попало перекрестилась и зашептала …слова давно забытой молитвы. И замерла от предательской мысли: а разве не лучше, если бы и вправду это был только оборотень?» (6;28). В контексте фольклорного сюжета о мнимом муже актуализируется мифопоэтическая семантика некоторых художественных деталей, имеющих в повести реалистическую мотивацию и в обычном бытовом контексте оставшихся бы «нейтральными». Так, особое значение приобретает место первой встречи Настены и Андрея: баня в русской традиционной культуре маркирована как «нечистое» пространство, которое после полуночи не принадлежит миру людей. Не случайным оказывается и выбор времени: известие о пропаже Андрея пришло Гуськовым перед Рождеством, а его первое тайное посещение родной деревни произошло в крещенские морозы. Таким образом, судьбоносное для героев событие автор приурочивает к святкам – периоду, отмеченному особым разгулом нечистой силы.

В начале повествования суеверные опасения в большей степени характеризуют сознание Настены, выросшей в деревне и разделяющей верования ее жителей. Однако писатель возвращается к сюжету мужа-нечистого и в дальнейшем, причем мотив оборотничества постепенно становится важной составляющей образа героя. В первую встречу с Андреем за Ангарой, в лесной зимовейке, Настена говорит, что с отросшей бородой он выглядит непривычно: «Я в бане понять не могла, кто со мной – ты или леший. Думаю, своему мужику берегла, берегла, а тут с нечистой силой связалась». Однако Андрей, который все больше отстраняется от мира людей и от своего прошлого, решает оставить «эту лохматину», чтобы и впредь не походить на себя. В описании психологического состояния героя-дезертира мифопоэтический мотив оборотничества постепенно варьируется: «перевернутым» оказывается все его существование, похожее на прошлое, но «словно бы вывернутое своей обратной, изнаночной стороной». В случившемся Гуськов видит вмешательство судьбы, которая, «сделав отчаянный вывертыш, воротила его на старое место» (6;29). Одновременно появляются детали, свидетельствующие о внутреннем омертвении героя: у Гуськова возникает боязнь солнечного света и свежего воздуха; он подыскивает себе убежище в пещере – «как бы в середине, в сердцевине камня, откуда его ни с одной стороны не достать»; над его «земляным укрытием» также громоздятся камни, похожие на «огромный могильник». У Андрея все чаще появляется болезненное желание «досадить тем, кто живет открыто»: это позволяет почувствовать себя причастным к их судьбе и тем самым поддержать последнюю связь с миром людей, без которой он – «мертвец, тень, пустое место» (6;85-86).

Разрушительное начало, во власти которого помимо своей воли оказывается герой, проявляется через ряд психологических деталей, изображающих постепенное озверение человека. В первую же встречу Андрей сообщает Настене, что отправляется жить в лес за Анграру – «к родному брату, к серому волку» (6;27). Злая шутка героя сбывается дословно: вскоре волк становится его лесным соседом. Однажды герой передразнивает его вой и поражается – «так близко его голос сошелся с волчьим». Когда Андрей научился точно подражать звериному вою, волчьи повадки неожиданно появляются в его поведении: героя беспокоит яркий свет луны и тянут к себе «все укромные места»: норы, берлоги, овраги, глухой чащобник. Изменения происходят и с чувствами Гуськова: в нем «разогревается накопившаяся дурная кровь, взыгрывают неопределенные поперечные желания», он становится «все неспокойней и злей». Кульминацией «озверения» становится бессмысленно жестокое убийство теленка; в этой сцене автор акцентирует внимание на непреодолимой раздвоенности Гуськова, который не может объяснить собственный поступок – «только ли ради мяса порешил телка или в угоду чему-то еще, поселившемуся в нем с этих пор прочно и властно» (6;154‑155).

По мере того как нарастает отчуждение героя от самого себя и от людского сообщества, в повести актуализируется мифлогическая семантика реки. По справедливому замечанию В. Сурганова, Ангара «разделяет берег Смерти, где …прячется злополучный дезертир, от берега Жизни, на котором стоит его …родная деревня и откуда приплывает к нему Настена», – и тем самым выполняет функцию мифологической границы миров (7;563). В конце повествования река уводит из жизни жену Андрея и их неродившегося ребенка, открывая им путь в «инобытие». Как нам кажется, знание фольклорной традиции, в которой посещения мнимого мужа иногда заканчиваются гибелью жены, отчасти подготавливает читателя к трагической развязке нравственно-психологического конфликта, изображенного в повести.

Некоторое время спустя после выхода произведения в свет В. Распутин пересмотрел свой подход к изображению глубинных психологических процессов. В одном из выступлений в периодической печати он сказал, что теперь «едва ли стал бы писать …те картины «озверения» Гуськова, когда он воет волком или когда убивает теленка – слишком близко, на поверхности по отношению к дезертирству это лежит и опрощает, огрубляет характер» (3;16). Отметим, однако, что «озверение» человека, имеющее в повести нравственно-психологическую мотивацию, органично продолжает ряд специфических мотивов, связанных с оборотничеством. Нечистый, мертвец и зверь (а именно в таких ипостасях выступает герой в «мифопоэтическом измерении» текста) имеют общую семантику, поскольку все эти существа – не-люди. Так единое «смысловое ядро» фольклорно-мифологических мотивов, характеризующих образ Гуськова, оказывается соотнесенным с нравственно-философской проблематикой произведения в целом.

С образом Настены В. Распутин связывает другой комплекс мифопоэтических мотивов. Нам представляется важным свидетельство автора, согласно которому повесть «Живи и помни» была задумана прежде всего как книга о любви, «о женском в женщине» (8;59). Женское начало, его таинственные стороны и высокие проявления оказываются в центре внимания, когда писатель изображает судьбу героини. Мы полагаем, что использованные при этом мифологические структуры способствуют поэтизации ее образа; ведущая роль здесь принадлежит знамениям предчувствиям, вещим снам.

В изображении В. Распутина истинная женственность предполагает способность даже на расстоянии чувствовать связь с наиболее близкими людьми (детьми, мужем). Интуиция Настены необычайно сильна: героиня использует внутреннюю связь с Андреем, чтобы «узнавать» о его состоянии на войне. Чуткость Настены и силу ее любви В. Распутин изображает как ясновидение: «Я ни разу спать не ложилась, покуда с тобой не поговорю, и утром не вставала раньше, чем до тебя не дотянусь, не узнаю, что с тобой». Подчеркнем, что речь идет не о воображении и фантазиях, а о способности героини к «чутким и обморочным проникновениям» в неизвестное, которые происходят в определенной последовательности и имеют свои законы: «…Сначала нет никого, только шум, вроде как ветер свистит, потом все тише, тише – значит, до тебя уже недалеко, а потом вот он ты. …Я взгляну, что живой, и обратно: задерживаться или там разговаривать нельзя» (6;113). К этой же необычной способности Настена прибегает, чтобы окончательно убедиться в своей беременности, а затем наблюдает постепенное превращение плода в ребенка и даже определяет его пол. «Сверхъестественные» способности героини становится еще более очевидным, если учесть, что в подобных случаях русские крестьяне прибегали к специальным гаданиям. В. Распутин, детально изображающий в повести традиционный деревенский уклад, о таких гаданиях не упоминает: его Настена просто «видит», что носит сына.

Ясновидение героини не распространяется на ее собственную судьбу. После дезертирства мужа Настена несколько раз пытается «подглядеть себя далеко вперед нынешнего дня», однако у нее ничего не получается: «заглянуть в эту новую жизнь ей не удавалось, для нее она была так же темна, так же сокрыта, как замогильный покой» (6;167). Будущее приоткрывается ей не в видениях, а через особые знамения, которые, как нам кажется, свидетельствуют не столько о суеверности и впечатлительности героини, столько все о той же чуткости, перерастающей в способность предчувствовать. Основных знамений в повести два; их объединяет общая семантика, так что второй знак является усиленным повторением первого. Узнав о беременности, Настена рассматривает себя в зеркале и замечает на груди «похожую на большой мрачный крест тень от оконного переплета». Этот знак пугает героиню, поскольку традиционно символизирует либо неизбежные страдания (тяжкий крест), либо смерть (могильный крест). Значение зловещей тени несколько месяцев спустя проясняет второе знамение: река неожиданно выносит Настену на кладбище утопленников, она обнаруживает себя среди покосившихся крестов и падает в обвалившуюся могилу. А сутки спустя Настена принимает решение уйти из жизни.

Мифологическая фантастика наиболее явно использована В. Распутиным в сюжетной ситуации, связанной с «обоюдным» сном: Андрей и Настена видят его в одну и ту же ночь, но каждый – со своей стороны. Отметим, что в современных литературоведческих исследованиях утвердилась точка зрения, согласно которой любой литературный сон, как фантастический, так и нефантастический, является «своеобразным “рудиментом” мифологического сознания в художественном творчестве» (10;12). Мы полагаем, что при таком подходе существует опасность преувеличить связь сна с мифом в тех произведениях, где сон выступает как условность, «чистый» литературный прием, практически лишенный мифопоэтической семантики. Примером такого «немифологического» сновидения, как нам кажется, может служить сон Кузьмы в ранней повести В. Распутина «Деньги для Марии» (1967). Он представляет собой прозрачную, даже несколько прямолинейную аллегорию того социально-психологического феномена, которому посвящено произведение: постепенно нарастающей разобщенности «деревенского мира». Информация, которую содержит сон-аллегория, адресована прежде всего читателю, а не герою; традиционная мифологическая символика в сновидении отсутствует, как неощутим мифопоэтический пласт и в основной части повествования. В отличие от условного аллегорического сна в «Деньгах для Марии», сновидение героев в «Живи и помни» имеет выраженную мифопоэтическую семантику («вещий») и тесно связан с реалиями народной духовной культуры. Н. Котенко полагает, что этот «обоюдный» сон является реалистическим исследованием непроясненного психологического феномена и что В. Распутин проявляет известную смелость, когда, не пугаясь обвинений в мистицизме,  выходит на его описание (3;182). Мы согласны с тем, что «встречный» сон героев – это не только литературный прием, но и самостоятельный предмет художественного изображения.

Ситуация встречного сновидения в повести «Живи и помни» возникает на пересечении двух традиций: народнопоэтической и литературной. Так, на обоюдном сне героя и героини, который каждый из них видит со своей стороны, строится лирический сюжет стихотворения М.Ю. Лермонтова «Сон» («В полдневный жар в долине Дагестана…»). Что касается фольклорной традиции, то отношение к ней встречного сна более сложное. Репрезентациям визионерского опыта в народной культуре посвящено множество научных исследований (статьи Н.И. Толстого, С.М. Толстой, Б.А. Успенского, А.А. Панченко, М.М. Валенцовой, С.Е. Никитиной и др.), однако в известных нам работах упоминание об «обоюдных» снах отсутствует. В то же время сновидение, описанное В. Распутиным, сходно с другими традиционными формами «сновидческого» опыта. Известно, что в народной культуре повторяющимся снам придается особое значение: они рассматриваются как предсказание будущего. Повтор «сообщения» возникает, когда человек несколько раз видит один и тот же сон либо когда одинаковое сновидение бывает одновременно у нескольких людей. «Обоюдный» сон из повести «Живи и помни» типологически сходен с повторяющимися сновидениями. В произведении есть также ряд деталей (ранее не отмечавшихся исследователями), которые свидетельствуют, что В. Распутин описывает сон-гадание. Его целенаправленно вызывает героиня, желая узнать, родится ли у нее ребенок: «Меня бабка одна надоумила. Какая бабка – хоть убей, потеряла из памяти. Иди, говорит, к нему и скажи о ребятишках. Если признает, согласится – так тому и быть, откажется – останетесь при своих интересах» (6;97). Согласно народным представлениям, «вещий» статус таких снов-гаданий особенно высок. В повести эмоциональное напряжение, которое испытывают герои, усиливается еще и потому, что конец «встречного» сна им неизвестен. Функцию этого сновидения как литературного приема мы видим в углублении психологической обрисовки героев: в сюжетной ситуации сна проявляется душевная нечуткость Андрея, его упрямство, излишняя привязанность к «правде факта».

Драму Настены, которую преступление мужа лишает надежды на счастье, усиливает ее собственное чувство вины за случившееся. Многие исследователи (А. Бочаров, В. Курбатов и др.) сходятся во мнении, что это чувство обусловлено национальным характером русской женщины, склонной из сострадания брать на себя чужие грехи. Однако, как справедливо отмечает Л. Колобаева, в «мифопоэтическом измерении» повести вина героини имеет совсем иное обоснование, напрямую связанное с «магией любви» (2;175). После дезертирства мужа Настена догадывается, что по неведению использовала свои необыкновенные способности «во зло»: «Я, может, даже чересчур тебя ждала, свободы там тебе не давала, мешала воевать. Откуда я знала, что можно, что нельзя – делала, как могла, да и все, никто не научил, не подсказал» (6;113). Мысль о том, что ее ожидание постепенно превысило меру и «потянуло» героя домой, становится лейтмотивом размышлений Настены. И здесь линия героини вновь пересекается с мифологическим сюжетом о муже-оборотне: согласно фольклорной традиции, главной причиной его прихода является слишком сильная, сверх положенного, тоска жены по отсутствующему супругу. Подчеркнем, однако, что фабула былички использована в повести лишь в качестве своеобразного повествовательного пунктира; изображенный В. Распутиным нравственно-психологический конфликт и его развязка определяются не фольклорной схемой, а более сложной художественной логикой автора.

Трагический финал произведения получил множество литературно-критических интерпретаций. Ряд современных исследователей считает, что гибель Настены предопределена «строем народного сознания», в котором подотчетность миру стоит выше, чем индивидуальная свобода (1;583). Но на наш взгляд, развязка «Живи и помни» во многом обусловлена литературной традицией Ф. Достоевского и прежде всего художественной логикой, заданной в «Преступлении и наказании». Гуськов отказывается от раскаяния, и хотя его физическая смерть отсрочена, нравственная гибель героя уже состоялась. Настена чувствует, что без покаяния и возвращения к людям невозможно обретение душевной цельности, но ее останавливает данное мужу обещание. Таким образом, самоубийство героини оказывается последним способом разрешить безвыходную ситуацию и преодолеть внутренний «раскол».
Использованная литература:

1. Большакова А. Распутин Валентин // Русские писатели ХХ века: Биографический словарь / Под ред. П.А. Николаева. – М., 2000. – С.582‑584.

2. Колобаева Л.А. Художественный мир В. Распутина // Очерки истории русской литературы ХХ века. Вып. 1. – М., 1995. – С.165‑183.

3. Котенко Н.Н. Валентин Распутин: Очерк творчества. – М., 1988.

4. Курбатов В. Валентин Распутин. Личность и творчество. – М., 1992.

5. Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири / Сост. В.П. Зиновьев. – Новосибирск, 1987.

6. Распутин В. Уроки французского: Повести и рассказы. – М., 1987.

7. Сурганов В. Человек на земле. Тема деревни в русской советской прозе 1950–70‑х годов. – М., 1981.

8. Тендитник Н.С. Ответственность таланта. О творчестве В. Распутина. – Иркутск, 1978.

9. Фрадкина С.Я. Традиции классики и их роль в развитии советской литературы 1940–80‑х годов. – Пермь, 1984.

10. Чернышева Е.Г. Мифопоэтические мотивы в русской фантастической прозе 20­–40‑х годов XIX века: Автореф. дис. доктора филол. наук. – М., 2001.





Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

С. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни» iconРаспутин Валентин Живи и помни
Прокалившись за неделю, отстал с деревьев куржак, и лес совсем помертвел, снег по земле заскрип и покрошился, в жестком и ломком...

С. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни» iconДрунвало Мельхиседек Живи в сердце удк 141. 33 Ббк 86. 391 Д76
Друнвало Мельхиседек Живи в сердце Перев с англ, под ред. И. Старых. — К.: «София», 2004. — 176 с

С. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни» iconУсловия проведения акции «Живи без ошибок»
...

С. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни» iconФилиппа Грегори Белая королева Серия: Война кузенов 1 «Филиппа Грегори / Белая королева»
Алой и Белой розы, когда шла кровавая борьба за трон. У нее было много детей, и с двумя ее сыновьями связана величайшая загадка английской...

С. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни» iconФилиппа Грегори Белая королева Серия: Война кузенов 1 «Филиппа Грегори / Белая королева»
Алой и Белой розы, когда шла кровавая борьба за трон. У нее было много детей, и с двумя ее сыновьями связана величайшая загадка английской...

С. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни» iconОлега Титяева Дизайн обложки Юлии Межовой
Королева, М. Легкий путь к стройности Похудеть навсегда! / Маргарита Королева.— М.: Аст; спб.: Астрель-спб, 2009.— 190, [1] с: 8...

С. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни» iconСамарского государственного аэрокосмического университета им. Академика...
Самарский государственный аэрокосмический университет имени академика С. П. Королева

С. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни» iconВсероссийская акция “Живи, лес!” Лесу нужна помощь каждого!
Всероссийская акция “Живи лес!” это осенняя акция по посадке леса, которая пройдет 5 октября по всей стране по инициативе Рослесхоза...

С. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни» iconКоролева Марго «Королева Марго»
Александра Дюма, давно уже ставших классикой историко-приключенческой литературы. Франция, шестнадцатый век, эпоха жестокой борьбы...

С. Ю. Королева, Пермгу мифопоэтический подтекст и особенности психологизма в повести В. Распутина «Живи и помни» iconMichael Seregin «Избранное. Повести и рассказы»
«Избранное. Повести и рассказы»: «Планета детства», «Издательство Астрель», «аст»; Москва; 2000

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов