«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию




Название«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию
страница8/19
Дата публикации19.02.2014
Размер2.86 Mb.
ТипУчебное пособие
zadocs.ru > Психология > Учебное пособие
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   19

2.3. Когнитивная антропология: исследование символических систем и когнитивных процессов
Когнитивная антропология возникла в середине 50-х годов ХХ века. Как полагает историк когнитивной антропологии Р. Кессон, «когнитивная антропология появилась внезапно и развилась полностью на антропологической арене в 1957 г.»[399, с.61-62]. Однако это утверждение представляется спорным по нескольким причинам. Во-первых, на протяжении всей истории психологической антропологии появлялись суждения и идеи, которые вели к формированию когнитивного подхода (например, исследование «картины мира»). Во-вторых, когнитивная антропология возникла как одно из направлений, связанных с бурным развитием информационных технологий, разработкой идей искусственного интеллекта и т.д. (недаром параллельно с когнитивной антропологией возникла и когнитивная психология)1.

Когнитивная антропология возникла как результат изменения определения культуры. В то время, как раньше на культуру смотрели как на механизм включения поведения и событий в психический мир, то теперь она стала определяться более узко, как система знаний, существующая либо как внутренняя концептуальная схема, либо как публичная система значений. В 1957 г. Уард Гудинаф опубликовал статью, в которой писал: «Культура общества состоит из всего того, что должно знать и во что должно верить для того, чтобы поступать приемлемым для ее членов образом» [400, с.9]. Согласно выдвинутым там положениям, познание состоит из правил, посредством которых каждый решает, где жить, как классифицировать своих родственников, какие различия стоит выражать и т.п. Таким образом, как компьютер оперирует значениями программы, состоящей из системы правил, которые предписывают, какие действия при каких обстоятельствах должны совершаться, так и индивидов можно рассматривать как действующих посредством культурных программ. Хотя сам У. Гудинаф не использовал информационно-процессуальную терминологию, она получила широкое распространение. Позже появилась и идея, что сложность и гетерогенность наблюдаемого поведения может быть объяснена малым числом правил, ведущих к развитию формальных и квазиформальных моделей принятия решения, способных к генерации сложной продукции из взаимодействия малого числа внешних источников энергии и внутренних правил.

Поскольку познание мира зависит от сигналов, поступающих из окружающего мира, они остаются для воспринимающего субъекта незначимыми до тех пор, пока не подвергнутся в его мозгу процессу когнитивной переработки. Суть этого процесса состоит в группировке воспринимаемых разнородных сигналов в классы (когнитивные категории) на основе культурно обусловленных признаков-сигнификаторов. Отсюда культура может пониматься как депозиторий человеческих когнитивных категорий, через которые реализуется процесс познания, состоящий в осмыслении и ментальной организации реальности. Конкретные когнитивные категории не являются имманентно присущими человеческому мышлению, они воспринимаются человеком в процессе инкультурации, т.е. усвоения культуры,, особенно языка. По мнению многих сторонников когнитивной антропологии, именно в языке заключены все когнитивные категории, лежащие в основе человеческого мышления и составляющие суть культуры. А вот взгляды на сущность самой познаваемой реальности расходятся среди последователей когнитивной антропологии. Согласно одной из точек зрения, говорить о реальности можно только как о социокультурной категории, возникающей в данной культуре в результате когницитивной обработки (за этими пределами реальность непознаваема). Другая точка зрения признает существование объективной реальности вне человеческого восприятия, но полагает, что в познании отражен только ее прагматический для данного общества аспект, который опять-таки воспринимается человеком только в результате и посредством когнитивной обработки. Из этих общих теоретических положений вытекает и понимание целей и объекта исследования когнитивной антропологии. Основная цель заключается в изучении и сравнении когнитивных категорий в культурном и этническом аспектах. Язык изучаемой группы или индивидуума рассматривается не только как средство, но и как объект анализа, однако из него извлекается не чисто лингвистическая, а культурологическая, этнологическая и поведенческая информация (пример, связанный с анализом языка произведений А. Милна о Винни-Пухе и «всех-всех-всех» см. [49]). Но основным объектом исследования является даже не язык как таковой, а «тексты» в широком понимании этого термина, т.е. любые информационные цепочки, как вербальные, так и невербальные, порожденные в процессе деятельности или речи. Особое внимание когнитивная антропология уделяет различным классификационным и таксономическим системам, функционирующим в той или иной культуре (системы родства, цветовые таксономии, классификации животных, растений, продуктов питания, болезней и т. п.). Специфична и методика полевых исследований - источником познания культуры в поле служат высказывания носителей о своей культуре, полученные обычно как ответы на стандартизованные тесты.

Антропологи, которые начали разрабатывать когнитивное направление, в большинстве своем противостояли рассмотренному нами подходу лингвистического конфигуроционизма Э. Сапира и Б. Уорфа. Ранние работы в когнитивной антропологии утверждали представление о культурном знании как парадигматически и таксономически организованно. Параллельно с изменением представлением о категоризации в когнитивной психологии, культурное знание стали понимать как структурированное в терминах схематических и прототипических модусов организации. Культурная информация может быть также оценена как предполагающая особые модели или теории мира и как включающая в себя скорее аффективные и социальные значения, чем включающая только в себя содержание.

Центральным понятием ранней когнитивной антропологии стало понятие концептуальной категории. Так, во всех обществах объекты, действия, события, которые в действительности различны, группируются вместе в категории и рассматриваются как эквивалентные. Например, каждое дерево является в каком-то отношении уникальным, однако эти различия выносятся за скобки и деревья разбиваются в определенные концептуальные категории (дуб, клен, тополь и т.п.). Культурные системы включают в себя огромное число таких концептуальных категорий. Некоторые из них являются специфическими категориями, имеющими несколько членов, в то время как другие есть общие категории, включающие множество членов.

Системы классифицируются с помощью когнитивных моделей, которые структурированы иерархическим образом. Возможно, что самая общая и несомненно самая изучаемая классификация систем — это таксономия. Термин «таксономия» имеет два значения: в общем смысле он относится к любому типу классификации систем, а в специфическом смысле он относится к тому типу систем, который основан на “типе” отношения. Структура таксономии (и всех других классификаций систем) определяется особым типом семантического противопоставления – инклюзией (включением). Две категории противопоставляются, когда они имеют различный состав членов. Они могут контрастировать целиком, в некоторых или многих отношениях или только в одном отношении

Категории, которые противопоставляются по одному или многим, но не по всем, аспектам (и поэтому являются семантически различными), могут включать друг друга или находиться во взаимоотношениях «некоторого типа»: например, категория X целиком включает категорию Y, которая рассматривается как тип категории X. Лексические единицы (слова) связаны с концептуальными категориями, но семантические контрасты определяются на языке концептуальных категорий, а не слов. Взаимосвязь семантических категорий и их лексических соответствий могут быть определены эмпирически, потому что значение и форма не всегда однозначно связаны. Одна концепция может быть связана с более чем одной лексической единицей - синонимия, и более чем одна концепция может быть связана с единственной лексической единицей - полисемия. Полисемия определяется как противоположность омонимии — отношению между двумя или более лексическими единицами, которые имеют одинаковую форму, но совершенно различные значения.

Хотя семантические категории не являются изоморфными с их лексическими ярлыками, и структура классификации систем определяется посредством контрастов между категориями, а не лексическими ярлыками, форма лексических единиц релевантна пониманию классификации систем. В своих исследованиях классификаций когнитивные антропологи используют концепцию лексемы - слова или комбинация слов, которые семантически непрозрачны или экзоцентричны (ориентированы внешним образом) и значение которых не зависит от их составных частей [401].

Несколько теоретических различий являются основными для изучения когнитивных универсалий. Первое - различие между формальными и самостоятельные универсалиями. Формальные универсалии — универсалии формы. Например, все языки имеют грамматические категории: существительное, глагол, прилагательное. Самостоятельные универсалии - универсалии содержания. Все языки имеют существительные, которые относятся к родственным связям, и прилагательные, относящиеся к цвету. Второе различие – различие между абсолютными и обусловленными универсалиями. Абсолютные универсалии — это характеристики, которые имеют место во всех языках. Например, все языки имеют слова для выражения понятий «мать» и «отец». Обусловленные универсалии – характеристики, которые имеют место при определенных условиях. Например, если язык имеет слово для выражения “красного” цвета, то он всегда имеет термины для “черного” и “белого”. Наличие термина для выражения красноты универсально означает наличие терминов для черноты и белизны (наличие терминов для черного и белого, напротив, не означает наличие термина для красного). Исследование в когнитивной антропологии более имеет дело с обусловлеными универсалиями, чем с абсолютными.

Культура существует в умах индивидов, но их культурные модели не идентичны. В когнитивном антропологическом исследовании оценки аспектов культуры и языка являются идеализированными композитами или общими моделями, построенными из различных когнитивных моделей индивидов. Эти модели пытаются ухватить совершенное знание идеального индивида в культурно-гомогенной общности. Для этого составные модели культуры собираются от множества информантов. Осведомленный информант знает очень много об отдельной культурной области знания, но он не знает о ней всего. Второй информант не знает всего того, что сообщил первый информант, но он знает другие вещи, которые не упомянул первый. Третий информант, который не владеет всем культурным знанием, доставленным первым и вторым информантами, может иметь специализированную информацию, которую ни один из первых двух не может дать. Антропологическое описание, скомбинированное из этих отдельных вкладов, и есть сложная модель культурной сферы. Оно представляет собой идеальное знание информанта в предположительно гомогенной общности, который в совершенстве знает все аспекты культурной сферы. Общие модели культуры знаменуют вторую стадию в изучении проблемы изменчивости в культурном знании. В то время как сложные модели конструируются из различного знания индивидуальных информантов, общие модели состоят только из культурных элементов, известных всем информантам. Из знания, доставленного тремя информантами, послужившего для построения сложной модели, только информация, предложенная всеми тремя, может быть включена в общую модель. Общая модель указывает только на предмет культурного знания, который является общим достоянием членов общности. Большинство когнитивных антропологических исследований концептуальных систем являются сложными или общими моделями культурного знания. Оба типа когнитивных моделей не берут в расчет индивидуальную изменчивость (разнообразие) и анализируют культурное знание, как если бы оно было гомогенно в общности. Принятие этого эвристического допущения способствовало значительному прогрессу в исследовании и заметно продвинуло понимание лингвистических и культурных феноменов. Но наблюдая с позиции отдельного общества членов, сложные модели превосходят, а общие модели не достигают объема культурного знания, которым обладает какой-либо отдельный член общества. Ни один член не знает всех культурных элементов, представленных в сложной модели, но все члены знают больше культурных элементов, чем их представлено в общей модели. Это не значит, что какая-нибудь модель является неверной или неподходящей. Обе привносят существенный вклад в понимание когнитивных структур и процессов. Данные об индивидуальном разнообразии, игнорируемые в сложной и общей моделях, имеют решающее значение для понимания одновременно того, как разные когнитивные модели индивидов организованы в обществе, и того, как эта индивидуальная изменчивость служит основанием для лингвистических и культурных изменений.

Параллельно проблемы классификации исследовались с точки зрения этнографии. Так, С. Тайлер [402] выделял три аспекта этнографического изучения классификации. Первый – «контролируемое извлечение» - извлечение информации о типе классификации (например, ситуация, в которой чужестранец пытается понять, как в английском языке классифицируются животные). Второй - нелингвистический подход к изучению мышления (поскольку сортировка, выбор, подбор пар часто обнаруживают такие когнитивные действия, которые не выражаются языком). Третий – изучение зависимости схемы классификаций от контекста ситуации и самих ее участников. «Нам нужна этнография, которая анализирует мышление как специфическую активность, разворачивающуюся в специфических обстоятельствах. От субъектов изучения и методов наблюдения не зависит название исследования: психологическое оно или антропологическое. Это зависит от теоретических целей исследователя. Психолог больше будет смотреть на поведение индивида, этнограф – на социальные факторы (экономическую активность, религию, структуру семьи), обусловливающие различную интеллектуальную активность. Исследование, которое сейчас проводится нами, я называю этнографической психологией познания. Оно сочетает психологический и этнографический подход в изучении социальных, индивидуальных детерминант когнитивной активности субъектов»[403, с.630]

В когнитивно-генетическом подходе психолога Хайнца Вернера, призванном «упорядочить по единой схеме формы поведения, наблюдаемые в сравнительной психологии, в детской психологии, патопсихологии и психологии народов, в общей и дифференциальной психологии людей из нашей собственной культуры», умственное развитие подчиняется ортогенетическому закону, т.е. происходит от состояния сравнительно малой дифференциации к состоянию все большей дифференциации, связи и иерархической интеграции. При этом под малодифференцированными формами умственной деятельности он имеет в виду формы мышления, предположительно существующие у определенных видов животных, у детей в западных культурах, у взрослых и детей в незападных культурах и у психически больных на Западе (вследствие регрессии оказавшихся на более ранних уровнях развития)1. На основании проведенных экспериментальных исследований Х. Вернер выделил их следующие признаки: неразличение субъекта и объекта (как не проводят различия «между тем, что видят во сне, и тем, что видят наяву»); конкретность способов классификации1; неотделенность восприятия от процессов мышления, эмоций и моторных действий, в связи с чем отсутствует способность к абстрактному мышлению 2.

В оппонирующем ему когнитивном подходе Джерома Брунера развитие познавательных процессов у представителей различных обществ непосредственно связывалось с двумя параметрами культуры: 1) орудиями (к которым он относит не только технические орудия, но и символические системы) и 2) социальными институтами, призванными передавать знания и умения обращения с орудиями. На основании собственных экспериментальных исследований (проведенных среди племен Сенегала и школьниками Бостона) он показал, что «можно обнаружить такие формы интеллектуальной деятельности, которые адекватны для решения конкретных задач, но не адекватны для задач, требующих абстрактного мышления… Короче говоря, некоторые типы среды «подталкивают» познавательное развитие вперед лучше, раньше и дальше, чем другие. Не похоже на то, будто разные культуры создают совершенно различные, обособленные формы мышления. Причиной этого должно быть воздействие нашей биологической наследственности. Эта наследственность позволяет человеку достичь такой формы интеллектуальной зрелости, которая способна создать технически высокоразвитое общество. Менее требовательные общества – менее требовательные в интеллектуальном отношении – не вызывают столь далеко идущей символической отделки и совершенствования первоначальных способов восприятия и мышления. Если тот или иной автор хочет «оценивать» эти различия по некой универсальной шкале и отдавать предпочтение интеллектуально более развитому человеку, то это дело его личных ценностей» [цит. по:132, с. 36].

Дж. Брунер выделяет три вида ментальных представлений, каждый из которых включает в себя различные виды мышления («технологические улучшения в использовании ума»): 1) «мускульные» (как в случае со знанием велосипедной езды, завязывания узлов и т. д.), 2) образные и 3) символические – (использование произвольных знаков, которые стоят за вещами). Развитие представляет собой прогрессивное приобретение этих трех модусов представления. Содержание этих систем представлений включает в себя «усилители» — внешние системы, расширяющие человеческие возможности: моторных способностей (инструменты и механические технологии); сенсорных способностей (от дымовых сигналов до радиолокации); способностей «формального рассуждения» (теории, язык, миф, объяснение и т. д.). Эти “усилители” по большей части являются включенными в культуру.

Проникновение философских идей структурализма [253] и семиотики в антропологию и психологию привело к возникновению школы структуральной антропологии Клода Леви-Строса [147-149]1. Он видел основную задачу антрополога в том, «чтобы обнаружить за осознаваемыми и всеми различаемыми образами, посредством которых люди понимают историческое становление, инвентарь бессознательных, всегда ограниченных по числу возможностей. Их перечень и существующие между ними отношения совместимости и несовместимости создают логическое основание для различных видов исторического развития, если и не всегда предвидимых, то, во всяком случае — закономерных... Этнолог не может оставаться безразличным к историческим процессам и к наиболее хорошо осознаваемым выражениям социальных явлений. Однако, если этнолог относится к ним с тем же пристальным вниманием, что и историк, то его целью является исключение как бы в обратном порядке всего, что вызвано исторической случайностью».

К. Леви-Строс решительно отвергал представление о существовании высших и низших уровней умственного развития и считал, что принципы работы разума одинаковы во всех культурах и во все исторические эпохи. Первобытная и современная системы мышления являются просто различными стратегиями, с помощью которых человек рационально постигает природу. Обе эти стратегии направлены на получение объективного знания о мире, упорядочивают, классифицируют и систематизируют информацию, а также создают логически последовательные системы. Основная разница между ними состоит в структуре используемого при мышлении материала (например, признаках, на основании которых классифицируются категории). Примитивные системы классификации (как он называл их – «неприрученная мысль») основаны на непосредственно видимых и ощущаемых качествах объектов (поэтому они ограничены конкретным опытом данного общества), тогда как современная наука в большей мере опирается на свойства, выведенные из необходимых отношений, входящих в структуру классифицируемых предметов1.

На основании этих стратегий К. Леви-Строс описал три модели специфических логических форм, используемых представителями примитивных сообществ.

^ Модель «наука конкретного» состоит в парадоксальном сочетании в мышлении туземцев внимания к конкретному и стремления к символизации. При этом символы играют роль специфических единиц мышления, которые обладают промежуточным логическим статусом между конкретно-чувственными образами и абстрактными понятиями.

^ Модель «бриколаж» (bricolage)2 можно описать с помощью образа мастера на все руки, у которого есть мешок со строго определенным набором предметов, из которых он создает другие предметы. Орудия эти никогда специально не предназначены для той цели, для которой они употребляются; это, скорее, собрание вещей, которые мастер хранил потому, что они могут пригодиться. Их функция каждый раз определяется той конкретной ситуацией, в которой они применяются. Мастера на все руки К. Леви-Строс противопоставляет инженеру, который при решении каждой задачи пользуется особым набором средств. Объекты, из которых состоит инструментарий инженера, обладают определенными, постоянными функциями, в то время как в системе первобытного человека объект характеризуется неопределенностью, изменчивостью статуса.

^ Модель «тотализирующего мышления» построена на принципе взаимодополнительности и взаимного перехода между множественными логиками (возникающими вследствие использования разных классификационных систем), которые существуют у туземцев.

Изучая семантику и логику мифов (для чего ему понадобилось корректное владение не только знаниями из области антропологии, но и сведениями из ботаники и зоологии среды обитания конкретных индейских племен), К. Леви-Строс выявил, что ими управляют «бинарные оппозиции» - составленные из полярных сенсорных качеств (сырое/вареное, влажное/сухое и т.п.) или несколько более сложных понятий (коммуникация/неккомуникация, умеренный/неумеренный и т.п.) единицы менталитета туземцев. Если отдельная оппозиция играет роль признака, выраженного двухполюсной осью, то сочетание подобных признаков характеризует своего рода систему координат – канву мифологического мышления. В первобытном мышлении он выделил три операции, совершаемые с помощью бинарных оппозиций: 1) совмещение бинарных оппозиций; 2) перенос бинарности или установление соответствий между более общей и более конкретными оппозициями; 3) введение медиаторов (посредников). В этих и других его исследованиях доказано, что в первобытных группах не на уровне отдельного индивида, но на уровне коллективного субъекта достигается тип мышления, вполне соответствующий логическому качеству понятийной мысли.

Попытка некоторой интеграции двух парадигм – генетической и структурной – была предпринята в школе генетического структурализма знаменитого швейцарского психолога Жана Пиаже. В своих ранних работах он сводил роль культуры к ускорению или замедлению процесса развития, считая, что именно от культуры зависит возраст, в котором появляются те или иные стадии развития мышления (в разных культурах по-своему решаются задачи передачи детям культурного опыта и образования, а также дети вовлекаются в разные типы социального взаимодействия)1. Однако позже Ж. Пиаже пришел к выводу, что «конечная» стадия развития – стадия формального пропозиционального мышления (которая у европейских детей формируется в возрасте от 12 до 15 лет) может вовсе не появляться или появляться в ограниченном виде в тех культурах и у тех индивидов, опыт которых ограничивается одним или несколькими видами деятельности. Критикуя некоторые исследования генетического и когнитивных подходов, он писал: «Хотелось бы видеть такие межкультурные исследования познавательных функций, которые касались бы не только детей, но всего развития в целом, включая конечные стадии, появляющиеся только у взрослых. Когда Леви-Брюль поставил вопрос о «дологичности» первобытного мышления, он, несомненно, чрезмерно подчеркивал противоположность различных типов мышления – подобно тому, как в его посмертно опубликованном отречении от этих взглядов, возможно, односторонне, подчеркивается лишь универсальность структур мышления. Нам кажется, что целый ряд вопросов остается без ответа в блестящих работах Леви-Строса: например, на каком операциональном уровне решают взрослые в племенных обществах задачи, требующие технического интеллекта (полностью проигнорированного Леви-Брюлем), вербального интеллекта, элементарные логико-математические задачи? Генетические данные о ранних возрастных уровнях приобретают все свое значение только в том случае, если мы располагаем данными о взрослых. Например, вполне возможно (во всяком случае, известная нам этнографическая литература создает такое впечатление), что во многих культурах мышление взрослых не поднимается выше уровня конкретных операций, не достигает уровня пропозициональных операций» [цит. по: , с. 42-43].

Как отмечает С.В. Лурье, «структурализм был собственно философией, или даже квазирелигией, для которой антропология — лишь внешняя упаковка. Символическая же антропология с ее интерпретационным методом — это, несмотря ни на что, наука антропология, продолжавшая старые традиции психологической антропологии, хотя и отрекаясь от психологизма во всех его проявлениях» [158]. Самая авторитетная антрополого-символистская концепция культуры была изложена Клиффордом Гирцем (которого в антропологической литературе иногда называют главой антипсихологического направления) в работе «Интерпретация культуры».

Если для структуралистов культура представляет собой глобальную систему знаков, внутри которой каждое общество есть лишь вариация, то для К. Гирца культура существует «только во взаимодействиях социальной жизни. Он, как и Франц Боас, подчеркивал множественность культурных миров. Он стремился избежать и редукции культуры в сторону индивидуального познания норм и типологии (как это делает этнонаука) и ее определения в качестве автономной системы, независимой от человеческого действия (как это делает структурализм)» [404, с. 57]. Его символический подход «в значительной мере нацелен на то, чтобы описать слой ,производящий значения и лежащий между системой символов и каждодневной жизни. Таким образом, рассматриваются все аспекты культуры от родственных связей, религии и политики до экономики в ракурсе социальных акций ума — сознательно, и бессознательно» [405, с.61].

С точки зрения К. Гирца символы — это «не таинственные, ненаблюдаемые образования, находящиеся вне человеческих голов, а, скорее, ткань каждодневной коммуникации. Хотя антрополог не может знать, как сформировался иной опыт мироздания, он может наблюдать, как выражают себя другие люди, как они проявляют посредством коммуникации свой опыт. Даже символы, связанные с тем, что принято называть «наиболее внутренними», «глубинными» мотивами, в конечном счете проявляют себя в общественной жизни» [406, с.264]. М. Китара подчеркивает: «С точки зрения self символы происходят из окружающего феноменологического мира, и любой феноменальный стимул потенциально может стать символом. Символическое окружение образуется посредством использования языка. После того, как образуется символическое окружение, нет необходимости, чтобы символ всегда включал в себя язык для того, чтобы оказывать свое действие. Тотальность феноменологического мира вокруг self может делать его узлом разнообразных символов, позволяя ему реагировать и отвечать различным образом. Однако все символы должны стимулировать self тем или иным образом, и по этой причине символ должен иметь свое воздействие через, и только через, феноменальный мир вокруг self» [407, с.52-53].

Согласно К. Гирцу, культура — «стратифицированная иерархия значимых структур; она состоит из действий, символов и знаков. Анализ культуры, т.е., этнографическое описание1, сделанное антропологами, — это интерпретация интерпретации, вторичная интерпретация мира, который уже постоянно описывается и интерпретируется людьми, которые его создают…. Понятие культуры по существу является семиотическим. Признавая вместе с Максом Вебером, что человек является существом, обвешанным паутиной значений, которую он сам сплел, я рассматриваю культуру как эту паутину, и анализ ее поэтому должен осуществляться не экспериментальной наукой, исследующей общие закономерности, а методом интерпретации исследуемых значений» [408, с.5].

Исходя из этого К. Гирц утверждает, что цель этнографа состоит не в простой фиксации наблюдаемых фактов («тонком» описании) или в попытках проникнуть в познавательные процессы носителей изучаемой культуры, а заключается во вхождении и интерпретации систему ее смыслов. Этнограф, во-первых, должен понять систему смыслов культуры с точки зрения ее носителей (“emic”-подход), во-вторых, зафиксировать свой опыт, и, в-третьих, выработать словарь для передачи понятого. «Плотное» описание, которое выходит за пределы описания «происходящего» и стремится к объяснению структур значения, внутри которых «случающееся» является значимым, является опорой для построения антропологических теорий. Особенность антропологического знания, по К. Гирцу, состоит в том, что теоретические выкладки тесно связаны с интерпретациями культурных явлений; при отрыве от них теория становится слишком абстрактной и пустой. В области антропологического знания разница между описанием и объяснением проявляется как разница между «плотным» описанием и «диагнозом», между установлением того, какое значение имеет действие для того, кто его совершает, и определением того, что полученное таким образом знание может рассказать о жизни данного общества и социальной жизни в целом. Интерпретативная наука делает понятным то, что кроется под «непонятными» в силу своей необычности для человека, не принадлежащего данной культуре, явлениями. Если же установлено понимание между представителями разных культур, становится возможным общение между ними. Таким образом, цель этнографии - интерпретация, «плотное» описание культуры как системы смыслов, а цель антропологии - расширение человеческого дискурса.

К. Гирц считал, что ценные теоретические выкладки содержатся именно в частных исследованиях, следовательно, создание «общей теории интерпретации культуры» не имеет особого смысла, так как теория призвана не кодифицировать абстрактные закономерности, а сделать “плотное” описание возможным. Если выработанные в антропологии теоретические идеи перестают быть полезными для решения интерпретативных проблем, их перестают использовать. Антропология К. Гирца характеризуется скорее методом разъяснения, чем теорией. Так, по мнению К. Гирца, должна функционировать теория в любых науках интерпретативного характера.

Заметим, что К. Гирц находился под влиянием теории социолога Талькотта Парсонса, в которой объединились французские идеи о коллективных представлениях и психоаналитические положения о формировании супер-эго. Основываясь на парсоновских представлениях, К. Гирц считал, что культура есть система значений, воплощенных в символической форме, включающих в себя действия, словесное выражение и вообще любые значимые объекты — то, посредством чего индивиды вступают друг с другом в коммуникацию и сообщают друг другу свой опыт, формируют общее видение мира и верования. Культурный анализ следует понимать как интерпретативное объяснение значений, воплощенных в символических формах.

Как реакция на семиотические теории в антропологии в 80-е годы зарождается направление, называвшее себя «постмодернистская критика». Для него были характерны крайний релятивизм и скептицизм в отношении возможности надежного и объективного познания культуры. Возникшая в самое последнее десятилетие постпостмодернистская критика стала сомневаться вообще в последовательности, связности и единстве культурно-значимых систем.

Так, в сборнике очерков постмодернистской этнографии Джеймс Клиффорд пишет: «постмодернисты видят культуру как бы состоящей из кодов и представлений, которые могут быть поставлены под серьезное сомнение....» [409, с.2]. Другие авторы, П. Рейбл и А. Росман, видят цель антропологии в «понимании значения уникального культурного феномена. Мы концентрируемся на построении реальности, как она представляется нашим информантам теми способами, с помощью которых мы анализируем реконструкцию культурного состояния в сотрудничестве с теми же информантами» [410, с.337].

Следствием такого подхода стал радикальный поворот от изучения общества к изучению личности антрополога, как субъекта исследования. Популярными стали публикации антропологами своих воспоминаний и дневников, дающих представление не столько об их работе, сколько о субъективном восприятии ими изучаемого материала. В результате этого в конце 80-х годов ХХ века все чаще стало высказываться мнение, что антропологи - это прежде всего писатели, причем слово «писатель» употреблялось в смысле, близком к понятию «писатель-беллетрист», который интересуется не научной истиной, а художественной правдой.

На основании этого, ряд антропологов пришел к выводу, что необходимо изучать не только культуру, распространенный в ней тип личности, язык исследуемого народа, но и поведенческие навыки (в том числе и невербальные коммуникационные коды), что практически всегда ведет к определенным изменениям в личности самих исследователей. Этот феномен был назван «бикультурностью». Так, этнолог Давид Хейэно рассказывает о себе, что, занимаясь исследованиями субкультуры калифорнийских игроков в покер, он настолько «погрузился» в нее, что «в течение нескольких лет действительно стал одним из тех, кого изучал» [411, с.149]. Лиза Долби после своих полевых исследований социальной культуры гейши в Японии утверждала, что сама ощущает себя гейшей и по телу, и по духу, научившись думать и вести себя как гейша [412].

Новые концепции, возникавшие в последние двадцать лет, все чаще трактовали культуру как процесс, а не как систему моделей. В каждой теоретической работе упоминался тот факт, что культура изменчива и что предписанное культурой поведение может зачастую трансформироваться самым радикальным образом. Что называется, масла в огонь подлил английский культуролог Эдвард Саид, который в своих работах «Ориентализм» и «Культура и империализм» показал, что западная наука о странах и народах Востока является всего лишь мифологемой Восточного мира, возникшей на Западе и для Запада. Это позволило как специалистам, так и неспециалистам в антропологии утверждать, что каждая концепция культуры обслуживает свое собственное время.

За этим последовал следующий логический шаг – было сделано утверждение, что концептуальные средства, которые использовала западная антропология, негодны, так как для них характерен европоцентричный взгляд на культуры неевропейских народов и рассмотрение их в западных категориях, игнорирующих то, что представляется важным и значительным самим представителям изучаемых культур. Исходя из этого, делался практический вывод – «белые» антропологи неспособны, а, следовательно, и не имеют права изучать культуры цветных народов.

Переход к таким чрезмерным субъективизму и эзотеричности культурных феноменов постепенно привел к разложению антропологии как науки и пессимистическому взгляду на ее перспективы. Рой Д’Андрад в предисловии к трудам Дж. Уайтинга пишет: «Внутри этнологии существует множество глубоких и продолжительных споров... Результатом этого явилась фрагментация дисциплины, быстро меняется список ключевых слов вместе с быстрой сменой интересов в работах ведущих фигур в этой области» [413, с.1]. Уже упоминавшиеся П. Рейбл и А. Росман уточняют: «Сегодня многие этнологи задаются вопросом, имеет ли этнология будущее. Они видят дисциплину в состоянии дезинтеграции и фрагментации на множество поддисциплин и подспециальностей, из которых все подчеркивают свои отличия и уникальность гораздо в большей мере, чем единство. Имеет ли этнология будущее, в огромной мере зависит от того, будут ли фрагменты, на которые распалась дисциплина иметь какую-либо общую эпистемологическую базу» [410, с.335]. Еще более пессимистическую оценку дает С. Барретт: «используя одни и те же критерии, можно измерить уровень теоретической прогрессии от начального этапа этнологии к современности или от современности в прошлому, и ответ во многом будет одинаков. Это — абсолютное доказательство отсутствия в дисциплине накопления знаний. Историю этнологии можно с успехом анализировать тем же самым образом, как Леви-Стросс анализирует миф» [414, с.4].

Однако наряду с пессимистическим взглядом были предприняты попытки дать конструктивные предложения по дальнейшему развитию антропологии. «Модный в настоящее время релятивизм настаивает на том, что все прочтения культуры ситуативны и сделаны с определенной точки зрения. И наши особенности восприятия языков изучаемых народов, и наши теоретические ориентации могут вести нас к построению ложных конструкций разговоров других людей. Наши поиски культурной экзотики предрасполагают нас прочитывать культурные тексты избирательно и ошибочно принимать условные метафоры за метафоры высказывания. Так, ввиду особенностей структуры, теоретических предпосылок и критериев публикаций, принятых в нашей дисциплине, в публикуемых статьях другие народы показаны как непохожие на нас. Те же статьи, в которых другие народы могут показаться неэкзотичными и похожими на нас, не публикуются и не читаются. Эта процедура фильтрации была искусственно порождена и, в свою очередь, поддерживает убежденность в культурном релятивизме и в радикальном различии культур, которое пронизывают всю дисциплину... В результате мы не только нацеливаем себя на то, что отбирать наиболее экзотические из возможных данных, но и даем им наиболее экзотическое из возможных прочтений... Другой фактор, толкающий нас на ложное истолкование культуры, состоит в том парадоксе, что отыскивание в корне чуждого нам культурного материала приводит нас к исследованиям народов... языки которых не имеют ни записанной грамматики, ни словарей, ни орфографии. Вступив в борьбу за изучение этих языков, некоторые из антропологов становятся действительными их знатоками, но большинство из нас выучивает их слабо и неполно. В итоге взгляд на отличие народов друг от друга и от нас самих оказывается преувеличенным» [415, с.459-460].

Наиболее известный современный антрополог Фредерик Барт пишет: «Предстоит теперь заново собрать разрозненные части классической антропологии и заново осмыслить ее задачи, не отвергая, а трансформируя критику, включая ее в свою работу, поскольку она способствует росту нашей восприимчивости и мастерства». В рамках этого переосмысления все чаще раздаются голоса за возвращение к психологизму. «Барьер между культурой и психологией, который Гирц считал необходимым, является серьезным препятствием для понимания культурных процессов» [41,6 с.265]. В начале 90-х годов ХХ века вновь встает вопрос о том, как «примирить (а) взгляд на культуру, в котором культурная схема, с одной стороны, руководит человеческой активностью, с другой, проистекает из этой активности, и (б) конструктивистские подходы в психологии, которые предполагают частичное проникновение в процессы и формы, составляющие подоплеку ментальных представлений» [417, с.10]. Вновь начинает обсуждаться проблематика, поставленная школой «культура и личность». Как об этом пишет С. Харкнес, «культура всегда определялась в конечном счете и в ментальных представлениях, и в связанных с ними ценностях. Проблема в том, чтобы разработать адекватную концепцию отношения между индивидуальными феноменами и коллективно организованным окружением» [418, с.118].

В целом же психологическая антропология в этот период характеризуется возрастающим числом различных методологий, концентрирующихся на более узких проблемах. Предыдущий интерес к глобальным анализам личности сменился исследованием конкретных психокультурных процессов и стратегий адаптации. По этому поводу Джефри Уайт и Кэтрин Лац пишут: «Может показаться насмешкой или противоречием, что изначальный упадок интереса к Культуре и Личности и психологической антропологии в целом начиная с 50-х годов ХХ века имел место, несмотря на одновременный взрыв интереса к академической и клинической психологии, а также фолк-психологии. Отчасти это было связано с потерей интереса к психологии других народов. Возрастал интерес к терапевтической и прикладной психологии, а не к ее антропологической версии. Призыв к коммуникации между дисциплинами (между психологией, антропологией и историей, психологической антропологией и социокультурной психологией) мог быть пустым звуком, если институциональные, культурные и исторические факторы, влияющие на формирование поля в первую очередь, игнорируются... Это было незадолго до того, однако, когда антропологи, представители мейнстрима, выработали узкий лингвистический и терминологический подход в "новой этнографии" или "этнонауке", уводящий от более широкого социального и культурного анализа» [419, с.4-5].
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   19

Похожие:

«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию iconМетодическое пособие для студентов, магистров и аспирантов
О. В. Ковалевская. – Харьков. Национальный аэрокосмический университет «Харьковский авиационный институт», 2004

«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию icon«Харьковский авиационный институт»
Экономическое мышление является ровесником человеческого общества. Интересные и весьма поучительны экономические заповеди содержатся...

«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию iconПедагогическая антропология
Лекция первая. Введение в педагогическую антропологию

«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию iconМосковский авиационный институт
Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования

«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию icon1991-1997 галереи и выставочные залы г. Казани
Родился в 1964 году в г. Йошкар-Ола Республики Марий-Эл. Окончил Казанский Авиационный Институт в 1987 году. Живописью занимается...

«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию iconКонкурс рекламы и р r «А dvertising and pr assistant»2013 положение...
Организатор). Организационные партнеры конкурса — Союз предпринимателей Харьковской области (спхо), Харьковский национальный университет...

«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию iconКонкурс технических проектов «Business-Tech project assistant» 2013...
Организатор). Организационные партнеры конкурса — Союз предпринимателей Харьковской области (спхо), Харьковский национальный университет...

«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию iconАнкета волонтера на Международный авиационный праздник авиашоу «Общее небо»

«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию iconВведение в курс философии государственный комитет российской федерации...
И. канд филос наук, доцент; Обухов В. Е. доцент канд филос наук; Моисеева Т. П. канд филос наук, доцент; Семенов С. Н. доцент, канд...

«Харьковский авиационный институт» М. Е. Жидко введение в психологическую антропологию iconПрограмма в процессе образования задействованы статусы обучающий...
Типы социальных институтов a институт семьи и бракаB политическийC институт религии d институт образованияE экономический

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов