Все великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских




НазваниеВсе великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских
страница8/27
Дата публикации10.12.2013
Размер4.18 Mb.
ТипДокументы
zadocs.ru > Туризм > Документы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   27

***
Он выламывался из детства, как птенец из скорлупы; он уже не чаял, когда оно закончится и наконец-то начнется взрослая, самостоятельная жизнь.

Первый толчок этой жизни он ощутил после возвращения из третьего и последнего побега: родители считали, что он убит, отец поднял на ноги весь военный округ и прокуратуру, узбеков, которые напали на Андрея, арестовали и держали в каталажке, выбивая из них признание, куда спрятали труп. Они признались в убийстве, но никак не могли указать другого места, кроме детской площадки.

Он вернулся ровно через год как с того света; отец с матерью наглядеться на него не могли, боялись чем-либо обидеть и дали полную свободу. В школе его посадили сначала в седьмой, но скоро перевели в восьмой, и он стал учиться со своим классом. Сверстники смотрели на Андрея, как на героя, особенно после того, как он на глазах у всех случайно порвал канат в спортзале; учителя тоже вроде бы сначала радовались - “неблагополучный” подросток, прежде перебивавшийся с двойки на тройку, вдруг стал отличником по всем предметам.

И это как раз настораживало учителей больше всего: быть такого не могло, чтобы отставший от программы на целый год ученик догнал свой, а потом и обогнал весь класс. Дома он не отходил от мольберта и вел себя не менее странно - мазал краской холсты и утверждал, что это портреты неких близких ему людей. Когда родителей вызвали в школу из-за этого каната, отец осмотрел его и сделал заключение, что он просто гнилой, и добыл на армейских складах новенький. А мать начала потихоньку расспрашивать сына, где он был и что делал.

И тогда Андрей стал рассказывать все, что было: как его высадили с баржи на берег, где он встретил Драгу - хранителя земных путей, с которым они кормили перелетных птиц и убирали на зиму речную судоходную обстановку. Когда же Обь замерзла, они с Драгой пошли на реку Ура, где на трех Таригах живут молодые гои - Бродяги, как он, начинающие Странники и юные Дары.

И начал пересказывать сказку о мертвой царевне и семи богатырях. Будто бы он выдержал все испытания, ходил сквозь огонь, сутки просидел на дне реки и семь - пролежал закопанным в земле. И за это он удостоился поруки Вещего Гоя, называемого еще владыкой Атеноном, который привел ему и вручил маленькую Дару - будущую вечную спутницу, которую еще предстоит найти в том мире, куда Андрей вернется.

И при этом показал маме ее портрет - серебристое пятно среди огненного моря, где вместо волн перекатывается пламя, и добавил, что он теперь знает много путей и будет ее искать.

А вскоре к нему неизвестно откуда пришел странный, явно сумасшедший старик с огромной седой бородой и в белой, расшитой красным, рубахе. Они заперлись в комнате и не выходили оттуда более суток. То отец, то мать по очереди дежурили возле двери и старались подслушать, о чем идет беседа, но Андрей с гостем разговаривали на каком-то тарабарском языке. Когда же старик ушел, мать спросила, кто это был.

- Ко мне приходил Авега, - просто ответил сын, чем-то сильно расстроенный и огорченный. - Он есть у меня на полотне, разве не узнали?

- А зачем он приходил?

- Приносил соль Знаний, - Андрей загоревал. - Если б ты знала, мама, как горька эта соль! Но сколько на Земле путей! Я уйду в любой момент, как захочу, потому что все равно не буду жить в этом пошлом и однообразном мире изгоев.

Родители перепугались, решили, что у Андрея опять появились мысли о самоубийстве и вызвали “неотложку”.

Его положили сначала в госпиталь при военной части, но когда подросток через сутки убежал оттуда, увезли во Фрунзе, в детское отделение психоневрологической клиники. И снова затребовали тетрадки, дневники, картины. Поместили его в общую палату, однако Андрею надоели больные дети и он через несколько часов пришел домой в Ташкент. Мать уговорила вернуться назад, посадила в поезд и отвезла в клинику, где его заперли в палате с решетками. Но когда приехала обратно, сын давно уже был дома и мазал краской очередное полотно.

Мать снова вызвала “скорую”, на Андрея натянули смирительную рубашку и повели в машину, однако тринадцатилетний подросток разорвал ее в клочья, и тогда ему поставили первый укол, подавляющий волю.

Собственно, из этого и состоял трехмесячный курс лечения. Его выписали в марте с неизлечимым диагнозом - паранойя, а отец к этому времени по совету врачей добился досрочного перевода в Ленинградский военный округ.

На новом месте Андрею стало лучше, и к пятнадцати годам исчезли все симптомы болезни. Он никогда не вспоминал свой третий побег и все злоключения, с ним связанные, не хотел больше переустраивать мир, учился, как все, и никакого особенного надзора не требовалось. От прошлого осталась лишь тяга к рисованию, тайная любовь к дорогам и бродяжничеству. Однажды он увидел на улице группу водных туристов, пристал к ним и уехал в Карелию, спускаться на лодках по горным рекам. В другой раз прибился к студенческому стройотряду и оказался в Нижневартовске; была еще такая же стихийная поездка на Байкал, в Крым и на Валдай, но родители уже смирились, опасаясь обострения болезни, не противились его внезапным путешествиям, из которых он возвращался сам.

Матери не нравилось его творчество, однако она устроила выставку в гарнизонном Доме офицеров, куда случайно забрел ценитель абстрактной живописи, человек с французской фамилией Олеар. Через месяц Андрея пригласили участвовать в Ленинградской выставке: абстракционисты в то время были гонимы, страстно боролись за свое существование и место в советской живописи. Первая их большая выставка была в Москве, прямо на пустыре, и позже получила название “бульдозерной”, поскольку власти пригнали бульдозер и произведения искусства смешали с землей. Теперь они отвоевали свои права и развесили картины в фойе кинотеатра. Андрей поехал без картины, только для того, чтобы несколько дней побродяжить по Ленинграду.

Потом этот Олеар приезжал еще несколько раз, называл Андрея гениальным творцом, сравнивал с ранним Пикассо и уговаривал родителей воздействовать на сына, чтобы тот посвятил себя живописи.

Но они уже не смели ни советовать ему, ни исподволь подвигать к чему-либо; уверовав, что он неизлечимо болен, отец с матерью готовы были всю жизнь держать его при себе, однако после школы Андрей заявил, что намерен сделать военную карьеру. Упорный и волевой офицер, вечный старший лейтенант чуть не лишился чувств и сам стал отговаривать сына, мол, с таким диагнозом тебя даже на срочную в армию не возьмут.

Тогда Андрей достал свою тощую медицинскую карточку, где ни единым словом не упоминалось ни о диагнозе, ни о лечении в психушках.
5
Он еще в Архангельске понял, что приключения не закончились, и что лучше всего по дороге переодеться в гражданское, перескочить с поезда на поезд или вовсе задержаться где-нибудь на недельку, пока не прекратится активный поиск. Однако для таких манипуляций требовались деньги, и не малые, а их-то как раз было в обрез, поскольку Мавр все до последнего лишнего рубля отдал Томиле, оставив только на дорогу.

Встреча его на вокзале в Москве означала вовсе не уважение к ветерану, а неожиданную заинтересованность его фигурой, ибо по специальной инструкции органы госбезопасности никаким образом не имели права привлекать внимание к нему, если это не обусловлено особыми обстоятельствами или легендой прикрытия, как, впрочем, вести скрытую слежку, не связанную с его личной безопасностью.

И эта инструкция не подлежала изменению или реформированию, как общественное устройство, экономика, политика, поскольку была написана не чекистами, а много раньше, еще царскими жандармскими чиновниками, и, возможно, корнями своими уходила в старину, более глубокую, к тем временам, когда возникло понятие государственности, в каком виде бы ее не представляли.

Всякая новая власть рано или поздно становилась перед необходимостью ее соблюдения, иначе бы не существовали ни империи, ни княжества, ни государства с самым прогрессивным и самым демократическим строем. Инструкция эта чем-то напоминала знаменитый ядерный чемоданчик, передаваемый из рук в руки, независимо от того, что бы ни приключилось в мире и каким бы образом не поменялся правитель.

Мавр допускал, что в нынешней России новоиспеченная власть еще не разобралась в государственном устройстве, не открыла всех тайн рухнувшей империи, но что-то о них слышала, узнала имена их хранителей, и теперь, как всякий ребенок, стремится познать мир и его содержание, грубым способом ломая игрушки. Она, младенческая, самолюбивая, претенциозная власть, в принципе могла делать это, и ей потом все бы простилось, но Мавр не имел права потакать варварской психологии детей, в чьих руках оказалась судьба государства.

Он сразу же решил уклониться от услуг встречающих, но, в любом случае, остановиться недели на две в Москве, чтобы изучить обстановку и похлопотать за Томилу.

И все бы ничего, но простившись с дочерью, тесть в поезд сел, вероятно, опасаясь, что одного, без зятя-генерала, его арестуют тут же, на станции Мудьюга, но едва тронулись, как сразу же заартачился, хотя менты свозили его на лесозавод и помогли собрать вещи, в основном драгоценные инструменты.

- Я с тобой не поеду, - уныло сказал он. - Без моря проживу, а вот без дочери… Кто ее поддержит? Хоть передачку отнесу.

- Ты нужен мне в Москве, - заявил Мавр. - Твой художественный талант нужен. Он ведь до сих пор остался невостребованным, верно? И никакой тебе самореализации.

- Это как так - невостребованный?

- Кроме денег, ты же ничего не сотворил?

- Что ты мне предложишь? Художественную мастерскую?

- И мастерскую тоже. Я тебе интересную работу дам.

- Все равно не поеду. Куда я от дочери?

- Из Москвы ей лучше помочь. Мы с тобой всех начальников на ноги поднимем. Хоть вполовину, но срок скостим. Ты где ногу потерял? На войне?

- Если бы… В карты проиграл.

- А что, такое бывает?

- Когда надо отыграться - всякое бывает.

- Ножом отпиливал?

- Зачем? - тесть довольно усмехнулся. - Под лесовозный вагон на узкоколейке засунул - как в операционной.

- Напишем в жалобе, инвалид-фронтовик. Сейчас такой бардак, проверять не будут.

Чудесное освобождение из милиции и честь, оказанная властями, убедили Василия Егоровича во всесильности генерала, и он согласился.

- Хоть бы вполовину скостили, и то дело. Знаешь, что такое два с половиной года лишних сидеть?

Отпускать его от себя сейчас Мавр не имел права еще и потому, что Притыкин был тем самым фальшивомонетчиком Самохиным, которого он выследил и арестовал в сороковом году и который был приговорен особым заседанием на двадцать пять лет лагерей. Видимо, в сорок пятом, когда Пронский “погиб” и воскрес другим человеком, в аппарате посчитали, что Василий Егорович не представляет теперь никакой опасности, получив такой большой срок, и контакт с ним, кто бы ни захотел, невозможен, к тому же особые приметы были тщательно закамуфлированы.

Подобных “крестников” у Мавра насчитывался не один десяток, но, возможно, Притыкин оказался единственным оставшимся в живых.

Он, вроде бы, успокоился относительно местожительства, да только под утро разбудил, когда подъезжали к Вологде, и стал приставать по другому, самому щепетильному поводу.

- Ты мне скажи, зятек, а как это тебе удалось нас отмазать? Ну, ладно, сам выскочил, но почему меня отпустили? Я же до сих пор на учете числюсь. Как паленые доллары покажутся где, так у меня обыск, пару ночей в каталажке. Говорю им, все эти колумбийские и чеченские подделки - туфта, рассчитанная на слепых и дураков. Я делал настоящие деньги!.. Не верят. Или суют доски, инструмент, мол, покажи, какие!.. Дурака нашли.

- Наслышан! У тебя, говорят, и фамилия была другая.

- Кто говорит? - насторожился.

- Да этот подполковник из ФСБ.

- Была другая фамилия. Сменил, думал, трогать меньше будут. Куда там!.. Так за что выпустили меня?

- За что - садят. А выпускают за особые заслуги.

- И за какие, интересно?

- Навели справки, я же все-таки генерал и Герой Советского Союза, - равнодушно отозвался Мавр. - А тебя вытащил как тестя.

- Я ведь вроде бы узнал тебя, но когда нас повязали, подумал, ошибся. А теперь опять сомневаюсь. Очень уж ты похож на одного опера. Докажи, что у тебя на щеке не шрам, складка - поверю.

- Складка, можешь посмотреть утром.

- А почему только на одной щеке? Обычно морщины и складки бывают симметричными.

- Откуда ты все знаешь? - Мавр привстал. - Отвяжись!

- Строгановское закончить не дали, но я другое училище закончил, двадцать пять курсов и еще пять - ординатуры.

- Контуженных видел? Так вот это ее последствия. У меня вообще после войны была асимметрия лица. Рожу набок свернуло… На юге нервы подлечил - прошло.

В другие времена за подобные сомнения и подозрения Притыкин бы непременно угодил в психушку. Ходил бы там и рассказывал про генералов…

- Ладно, утром хорошенько рассмотрю, - согласился он. - Понимаешь, этот опер, на которого ты похож, первый раз не взял меня. Пришел за мной ночью, в одиночку - шустрый был. В подвале нас застукал, с поличным. Я свет рубанул, как только он заскочил, схватил штихель и в потемках полосонул. Нас там трое было, так он и не узнал, кто… А потом уже целой кодлой меня брали, со стрельбой дело было…

- И как же тебя за такие подвиги к стенке не поставили? - подавляя назревающую ярость, спросил Мавр.

Он до сих пор не знал, кто его пометил и кто подпортил карьеру: с таким шрамом нечего было думать об оперативной карьере или разведке. В войну он вообще получил прозвище - Скорцени…

- От вышки спасся, - облегченно вздохнул тесть. - Доказали бы, что я ему штихелем физиономию подкорректировал, - шлепнули бы враз. А так двадцать пять всандалили.

- Фамилию опера помнишь?

- Да как ее забудешь?.. Пронский Александр Романович.

- Мы его разыщем, - пообещал Мавр. Притыкин помолчал, слушая стук колес, расслабил напряженные руки.

- Вряд ли… Я ведь “в законе” был, все лагерные известия знал. А в лагерях, скажу тебе, можно узнать все, что на зонах творится и что на воле. И особенно просто получить информацию о следователе. Я заявку сделал на опера, и мне весть пришла, немцы его кончили, в сорок пятом. А потом, уже, в пятьдесят третьем, меня по ошибке выпустили, со всеми чохом. Бардачина в стране начался…

- Так ты всего тринадцать отбарабанил? - Мавр хотел отвлечь его от темы.

- Ну да! В пятьдесят пятом опомнились, несмотря на другую фамилию, схватили и три года в тюрьме держали. Томила родилась через четыре месяца, - он вспомнил старое горе. - На зону пошел, как на волю. В шестьдесят седьмом на поселение вышел, жена приехала с дочкой. Подкормиться хотел, ну и начал клишинки резать - застучали и еще шестерик. Хотя там на четвертных надпись была, в картуше - знаешь, где написано, подделка преследуется и так далее? Так вот там я написал “имеет цену и хождение только в зонах”. Не рассмотрели, что ли… В семьдесят третьем откинулся.

- Я намного раньше, - потянул на себя одеяло Мавр, одновременно рассчитывая на чужие уши, - на станции Харовской мужичок подсел, деревня дремучая, голь перекатная, а в купе залез.

- Из зоны, что ли? - ухмыльнулся тесть.

- Военные городки - те же зоны…

- Но ты же генералом служил! Сам себе хозяин.

- В армии один хозяин - министр обороны. Да и над ним начальства хватает.

- Я тоже хотел на фронт, заяву писал, - похвастался тесть. - С моей статьей даже воевать нельзя. А когда в Строгановке начал клише резать - в голову даже не пришло. Руку набивал, упражнение… Настоящая купюра получилась с шестого раза. И напечатал-то всего три тысячи восемьсот рублей.

Мавр помнил всю эту историю и сейчас мысленно ловил студента Самохина на вранье. Он был талантлив от Бога, считался надеждой графического жанра и стал подменять фабрику Госзнака уже с третьей, а не шестой попытки, и выпустил денег на общую сумму девяносто четыре тысячи. А сколько было напечатано с тех клише, что он продал, установить так и не удалось. Другое дело, с каждой новой работой резко возрастало качество, так что последние его опыты давали оттиск на самодельной денежной бумаге несколько лучше, чем на государственной фабрике.

Как художник, тесть отличался большой скромностью и завидным постоянством: Самохин, он же Притыкин, самые важные, нужные и драгоценные вещи резал из твердой, как кость, акации.

Должно быть, ему привезли болванку с Украины не только для протеза…

В Сергиевом Посаде деревенский мужичок, пролежавший всю дорогу на верхней полке, внезапно слез, прихватил свой рюкзачок и вышел. И едва поезд тронулся, как Мавр велел тестю надевать деревянную ногу. Притыкин всю дорогу доводил протез до ума, что-то подрезал, подстрагивал и примерял, но так и не закончил: деревянное ложе давило культю, к тому же ступню следовало обуть в ботинок - не ходить же босым по Москве! - и зять кое-как уговорил его потерпеть до первого магазина, а пока натянуть тапочек и привязать его шнурком.

Он все выполнил, однако остался недоволен и, прилаживая деревяшку, заворчал по-стариковски, мол, не позволю смеяться над собой, а также командовать. И вообще, он вор “в законе”, а генерал - фраер или, в лучшем случае, - мужик.

Хорошо, что к Москве они остались в купе одни. Мавр помог надеть тестю протез и, попросив его показать инструменты, выбрал среди множества резцов и приспособлений нечто вроде мощной вилки с ручкой. С ней он сходил в тамбур и скоро вернувшись, оставил в кармане.

Тесть ничего не сказал, но посмотрел криво.

Когда поезд подползал к станции и пассажиры с вещами вышли из купе, Мавр приказал ему незаметно пробираться в рабочий тамбур и там ждать. Тот вытаращил глаза и капризно сложил губы. Мавр склонился к уху, прошептал:

- Требую безоговорочного подчинения.

- Почему?

- Потому что я генерал.

- А я вор “в законе”! То же самое, что генерал!

- Фраеришка ты, если сам лезешь ментам в руки.

Притыкин скрипнул зубами и, сверкая взором, отправился куда послали, благо, что тамбур был рядом. Спустя минуту за ним вышел и Мавр, велел постоять на стреме, а сам попробовал дверь, замок которой он расковырял раньше, - открывалась.

- Мы что как нелюди-то? - тесть немного отошел, но еще злился. - Нас же в Архангельске отпустили и даже проводили…

- А сейчас встретят, - высматривая людей на перроне, проговорил Мавр. - И под белы рученьки. Вон они стоят, красавчики… А мы в другую сторону!

Он распахнул дверь и осторожно выглянул - на соседних путях стояла электричка и между составами оказался молодой парень в пухлой куртке и лыжной шапочке. Он был в пяти метрах и потому сразу увидел открывшуюся дверь: для этой цели его и поставили сюда. Опасаясь вагонных колес, он догнал вагон, уцепился за поручень и потянул рацию из нагрудного кармана. Поезд еще катился, все гремело, скрипели тормоза - Мавр свалился на него сверху, сшиб на узкую полосу земли между путями и придавил. Склонился к уху и через мгновение вскочил - парень остался лежать среди путей, раскинув руки, куртка на нем лопнула, и ветер от состава выдувал пух. Мавр бросился к двери, из которой торчала деревянная нога Притыкина.

Вагон уже стоял, когда он спустил тестя с вещами на землю и поволок между составами по ходу поезда.

- Ты что?.. Что с ним сделал? - озираясь на ходу, спросил вор “в законе”. - Замочил?

Мавр протащил его до короткой железной лестницы, там застегнул шинель, оправился и с достоинством поднялся на перрон. Походил взад-вперед, озирая потоки пассажиров, после чего вернулся и подал руку Притыкину - тот уже стоял на ступеньке и искал опору для деревяшки, намереваясь выбраться самостоятельно. Не давая ему передохнуть, Мавр потянул за собой, и через минуту они уже сидели в электричке.

Тесть пялился в окно, стараясь рассмотреть парня между путями, но видел лишь несущийся по воздуху пух.

- Зачем так-то? - снова спросил. - Ну ты и зверь…

- Через полчаса встанет, - отмахнулся Мавр, держа под наблюдением вагон. - Все будет, как во сне. В ушах позвенит дня три и все.

- После такой вилки?

- Вилкой я замок открывал.

- Покажи?

Он достал из кармана шинели инструмент и незаметно передал тестю. Притыкин надел очки и внимательно осмотрел лезвие - крови не нашел.

- А что на нем одежда порвалась?

- Пуховик лопнул. Китайское производство…

Тесть все равно не поверил, и когда электричка тронулась, смотрел за окно и как мальчишка плющил нос.

Электричкой они уехали до Лосиноостровской, там благополучно выгрузились и взяли машину. Тесть заворчал, косясь на водителя:

- Сам говоришь, денег нет, а на такси катаемся.

- - Негоже генералу в городском транспорте трястись, - отпарировал Мавр. - Не царское это дело.

- Представляю, какой ты генерал, - минуты через две только прошептал Притыкин и умолк на всю дорогу.

Ехали больше часа, бог весть какими путями минуя пробки, и наконец остановились перед блочными пятиэтажками в районе улицы Беговой. Мавр вышел, огляделся, для верности прогулялся по дворам.

- Слушай, ты москвич? - склонился к пожилому водителю.

- Разумеется, а что?

- Тут дом стоял, двухэтажный, с пилястрами… Дворянский.

- Весь старый район снесли еще при Хрущеве! - засмеялся тот. - Сейчас эти собираются сносить! Давно не был?

- Давненько, - обронил Мавр и приказал тестю выгружаться.

Через минуту они остались с вещами на тротуаре.

- У тебя что, здесь хата была? - Притыкин собирался капризничать.

- Была да сплыла… Ловим машину и едем дальше!

- Можно было и на той… Сейчас опять цену заломят.

- Сегодня вечером у нас денег будет каких хочешь, - пообещал Мавр. - Марки, фунты, доллары и даже наши деревянные. Только бы квартиру свою найти.

Тесть уже не хотел скрывать своего молчаливого возмущения, как обиженная девица, спрятал глаза под лохматые брови и прикусил губу.

На другом такси они уехали в противоположную сторону Москвы, в Сокольники, там долго катались по улицам, несколько раз оказывались на набережной Яузы, и наконец разгрузились возле какого-то завода.

- Здесь он, родимый, здесь! - радовался Мавр, нагружая на себя сумки тестя. - Сейчас придем, помоемся в ванне с дорожки, переоденемся…

Покрутившись дворами и переулками, он завел Притыкина в подъезд красного кирпичного дома и помог взгромоздиться на четвертый этаж.

- Вот она, квартирка, - Мавр достал связку. - А ты говорил…

И разочарованно замер у новой стальной двери: не было да и быть не могло ни одного подходящего ключа… И все равно он несколько раз надавил кнопку звонка и встал перед глазком.

Открыла толстая женщина в домашнем халате, увидев пожилых людей, сняла с лица маску угрозы и хамства.

- Слушаю вас…

- В этой квартире когда-то жил Михаил Степанович, - мягко прогудел Мавр. - Жив он, или…

- О, когда это было!..

- А вы давно здесь?

- Да уж лет двадцать, - в голосе ее вновь появилась настороженность. - От завода получали, как освободилась…

- Извините за беспокойство, - раскланялся Мавр и едва захлопнулась дверь, взял тестя и потянул вниз. Тот лишь сердито сопел и норовил показать самостоятельность.

На улице он отобрал свои вещи, отставил в сторонку.

- Ты давай ищи свою квартиру, а я поехал в Архангельск. Все!

- Последняя попытка! - заверил Мавр. - Не найдем - сам отправлю. Видишь, все явки провалены, но есть еще один вариант.

В этот раз они оказались в районе метро Профсоюзная, отпустили машину и пошли пешком по монументальным сталинским кварталам. Остановились в чистеньком дворе на улице Гарибальди. Мавр отсчитал подъезды и потащил тестя к двери, на которой оказался кодовый замок. Притыкин открыл было рот на зятя, но тот глянул сбоку на кнопки и точно надавил три из них. В тихом, огромном подъезде с широкой лестницей и сетчатой шахтой неработающего лифта тесть с тоской спросил, какой этаж, и, стиснув зубы, заковылял по ступеням.

Поднявшись на третий этаж, Мавр достал ключи, выбрал нужный и, сунув в скважину, попробовал повернуть - не вышло. Не теряя спокойствия, он вставил другой, очень похожий на первый, но и на сей раз не получилось. Тесть не выдержал:

- Ты квартирой-то не ошибся?

- Да вроде та квартира - ключи не подходят, - всовывая третий, отозвался Мавр. - Это бывает.

- Ну да, особенно когда ломишься в чужой дом.

- Это наш дом, - замок наконец открылся. - Самое безопасное место в столице.

- Твоя, что ли? - осматривая прихожую, спросил Притыкин. - Смотри-ка, внутри ничего… У тебя что, и в Москве квартира?

- Служебная, - бросил Мавр и пошел открывать форточки. - Духота…

Не выпуская из рук своего рюкзака и сумки, тесть простучал протезом по комнате, остановился на кухне.

- Ты здесь когда последний раз был?

- Да пожалуй, лет двадцать назад…

- А кто еще здесь живет?

- Никто!

- Цветы на окнах политы, вон в хлебнице хлеб позавчерашний и в холодильнике… колбаса почти свежая.

- Тут у меня сослуживец присматривает. - Мавр зашел на кухню. - Клади вещи, раздевайся, как раз и пообедаем.

Притыкин сел на табурет, поставил рюкзак на колени.

- Нас тут… не того? Не арестуют? А то ведь за тобой милиция гоняется по всей стране. Такое впечатление.

- Здесь не тронут…

- Что-то мне неспокойно. Между прочим, всюду видно женскую руку. - Он дотянулся и потрогал верх настенного шкафа. - Пыль протерта начисто и везде… А сослуживец этот не сдаст?

- Верю ему, как себе.

- Хоть бы успеть жалобу подать в Верховный. Жалко дочку. Я всю жизнь парился, и она теперь…

- Завтра подадим, - пообещал Мавр. - Сегодня есть дела неотложные.

Тесть вдруг насупился, и его странные глаза снова ушли в глубину - посмотрел, как со дна колодца.

- Ты смотри там… Вижу, лихой и фартовый. Но чуть потеряешь нюх, стрясут тебя с ветки, свиньям скормят.

- Бог не выдаст, свинья не съест.

- Сколько тебе на самом деле?

- Я не считаю прошедшие годы. Но знаю, сколько осталось.

- Это слышал… Ладно, не полезу в душу. Сам знаешь, почем горькое хлебово.

- Давай тут, хозяйничай. Мойся, ешь, спи, пока время есть. - Мавр ушел в комнату и открыл шкаф. - У меня уже в обрез… Переоденусь и уйду. К полуночи не вернусь, ложись спать. Но утром буду в любом случае.

- А если кто придет?

- Сюда никто не придет.

Он переоделся в дорогой гражданский костюм-тройку, надел легкое пальто, шляпу и взял самодельную, грубо вырезанную трость с отполированным набалдашником. Глаз тестя не мог не отметить топорной работы.

- Не подходит, - определил он. - К костюму не подходит, сразу в глаза бросается.

- Ничего, мне как раз.

- Хочешь, я тебе настоящую трость вырежу? Только бы подходящий материал найти…

- На улицу не выходи, - предупредил зять, прежде чем уйти. - В этих переулках заблудиться - раз плюнуть. Можешь назад не вернуться. Или в милицию заберут.

- Да я что, фраер, что ли?

На улице Мавр взял машину и отправился на Осеннюю улицу, к бывшим домам ЦК КПСС. Побродив вокруг, он выбрал подъезд, спокойно прошел мимо охранников и, поднявшись на пятый этаж, позвонил в семнадцатую квартиру. Дверь открыла красивая, ухоженная женщина лет тридцати в длинном, темно-зеленого цвета платье и тяжелом нефритовом ожерелье. Вероятно, она кого-то ждала и, увидев незнакомого человека, слегка отступила назад.

- Простите, здесь живет Кручинин? - через порог спросил он, вращая трость в руках. - Вы знаете такого?

Красавица отступила еще и отрицательно мотнула головой.

- Нет… лично не знаю, но много слышала… Вы проходите!

Мавр переступил порог и поставил трость.

- Где же он сейчас?

- Погиб… Неужели не знаете? Он выбросился из окна, там, на Старой Площади… Еще в девяносто первом, после путча.

- Не знал, - откровенно загоревал Мавр. - Как жаль… Мне ничего не сказали. А почему Кручинин покончил с собой? Что писали в газетах?

- Не помню… Столько событий, и одно другого страшнее… Говорили, что-то было связано с деньгами… Огромные суммы…

- Извините за вторжение, - Мавр раскланялся, вышел из квартиры, но женщина выскочила за ним следом с тростью в руках.

- Вы забыли!

- Ах, да!.. - Мавр с поклоном принял костылик. - Старею, барышня! Вот уж и вещи забывать начал…

Спустившись на один пролет, к лестничному окну, прислонился к стене и долго смотрел на улицу. У дома работала наружная охрана, и, кроме того, снимали, по крайней мере, две видеокамеры. Машина, что была на стоянке, имела специфический антураж, характерный для службы наблюдения - антенны, затемненные стекла, нарочито невзрачный вид.

Мавр вышел из подъезда и для страховки прошел дворами к соседнему переулку и оттуда уже смело направился к автобусной остановке.

С Осенней улицы он поехал на городском транспорте с тремя пересадками и через час добрался до улицы Академика Королева. Там он разыскал здание с коваными решетками на балконах и скульптурной группой на крыше. Когда-то дом был богатый, и снаружи, если глядеть издалека, впечатлял и сейчас, однако при близком рассмотрении превращался в памятник древней, погибшей цивилизации. Особенно в темных, обшарпанных подъездах, где под ногами брякала оторвавшаяся плитка, а на лестнице в протертых ступенях зияли дыры.

На самом верхнем, двенадцатом этаже Мавр остановился, чтобы перевести дух - лифт, разумеется, не работал, после чего приблизился к единственной на площадке дубовой массивной двери, на которой светлел прямоугольник от сорванной медной таблички. Это его насторожило: не исключено, что и эту квартиру кто-то перекупил. Однако он покрутил ручку старинного звонка и замер в ожидании. Дверь безбоязненно отворилась на всю ширину, и в проеме показалась женщина лет шестидесяти с платком-паутинкой на плечах.

Она узнала его сразу, отступила, раскинула руки, словно хотела обнять.

- Князь!. Боже мой, какими судьбами? Мавр ступил через порог и закрыл за собой дверь.

- Мое почтение, Татьяна Павловна, - сдержанно проговорил он. - Думал, и тебя не найду. С утра объездил всю Москву - одни провалы. И у тебя табличка оторвана…

- Дети собирают цветные металлы, - пояснила она. - Снимайте пальто и проходите! Столько лет жду вас, дорогой Александр Романович…

- Почему не восстановила?

- Не успела, князь… Да и кроме вас, кто еще придет? - она барственно прошла в просторный зал, взяла со стола “Беломор” и закурила.

- Что произошло с квартирами на Беговой и в Сокольниках?

- Они давно пропали, Александр Романович. Я и не отстаивала… Зато на Гарибальди все в порядке.

- Это мне известно, - строго сказал Мавр и сел в кресло. - Сейчас там находится мой тесть. Так что там появляться нельзя.

- Ясно, - обронила она, не скрывая любопытства. - Вы что, женились?

- Что случилось с Кручининым? - пришлось прервать ее лирическое настроение.

- Он выбросился из окна…

- Знаю! Меня интересуют обстоятельства.

- Его пытали, требовали назвать номера счетов в зарубежных банках, имя распорядителя финансов, руководителя группы специальных финансовых средств, - Татьяна Павловна подняла взгляд, полный достоинства. - То есть вас… Чтобы не выдать, он воспользовался моментом и прыгнул… Вдова сказала, Кручинин боялся боли.

- Кто пытал?

- Фамилии есть…

- Почему сразу не сообщила? Четыре года прошло!

- Были официальные сообщения, - она смутилась. - После путча… Я решила - вы прочитаете…

- Меня уже тошнит от газет! Их выходит уже тонны!

- На будущее учту, - покорно опустила глаза.

- Хорошо, - Мавр слегка расслабился, достал из визитного кармана бумажку. - На этот счет в Ярославль следует перевести один миллион долларов. По обычной схеме.

Она взяла бумажку, ответила, как солдат:

- Будет сделано.

- Мне сейчас наличными тысяч двадцать… Татьяна Павловна тотчас открыла встроенный в стену сейф и принесла деньги.

- На квартире в Сокольниках хранились образцы акций…

- Мы смогли изъять их, находятся здесь…

- Они нужны мне сейчас. Удалившись в другую комнату, она вышла через минуту с тугим канцелярским пакетом.

- Вот… Все здесь.

- И еще… - Мавр распихал деньги по карманам, во внутренний убрал акции. - Ты сообщила, что журналист Хортов случайно вышел на тему о немецких ценных бумагах.

- Да, через своего информатора в ФСБ.

- Что же он делал в Германии?

- Служил, он в прошлом военный. Последние годы - в особом отделе западной группы…

- А женился на немке тоже случайно? Сумел университет закончить… Не слишком ли много совпадений?

- Журналистом занимался Бизин, - виновато сказала Татьяна Павловна.

- Мне надоела его самодеятельность! - обрезал Мавр и встал. - Где у него резиденция?

- В Переделкино, - она тоже поднялась. - На фронтоне герб… Осталась единственная квартира на Гарибальди… Я выдала необходимую сумму, и он купил писательскую дачу…

- Не слишком жирно ему - дачу?

- Время такое, князь… Возможно, мне придется тоже перебраться в Переделкино. Наш дом специально не ремонтируют, часто отключают тепло и свет, готовят к расселению и продаже. Богатые люди не могут жить на окраинах, требуют от властей элитные дома в центре…

- Ладно, и с этим разберемся, - Мавр стал надевать пальто. - Будь начеку, Татьяна Павловна. Начинаем работать.

- Я готова! - отрапортовала она. - Неужели и чаю не выпьете?

- После победы чай, - улыбнулся он и затворил за собой дверь.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   27

Похожие:

Все великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских icon-
Во всяком случае несомненно одно, что "Протоколы" могут служить хорошим практическим руководством, излагающим способы, которыми были...

Все великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских iconВеликие тайны третьего рейха
Я введу вас в мрачный мир, где живая действительность превосходит всякий вымысел

Все великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских iconВозвышение Ибрагима -фаворита Султана Сулеймана до великого визиря...

Все великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских iconВ современном мире все сложнее жить коллективам и в коллективе. Тысячи...
В современном мире все сложнее жить коллективам и в коллективе. Тысячи групп появляются каждый день и быстро уходят в небытие, не...

Все великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских iconВсе мы знаем, что есть на земле места, известные как Чудеса света...
Чудеса света – древние или современные – как, например, великие пирамиды Гизы, Тадж Махал или Гранд-Каньон в Колорадо. Однако это...

Все великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских icon[9] в этом благодатном древнем краю от начала времён благоденствия,...
И стали Родами жить-поживать[9] в этом благодатном древнем краю от начала времён благоденствия, когда ещё наши Великие Первопредки...

Все великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских iconПлан Две империи и пять царств природы Исторические сведения об открытии микроорганизмов
Подавляющее большинство ныне живущих организмов состоит из клеток. Лишь немногие примитивнейшие организмы вирусы и фаги ре имеют...

Все великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских iconМы должны славить Господа Бога, нашего Творца, Созда-ля д Благодетеля,...
По важности воспоминаемых событий праздники разделяются на великие, средние и малые. Великие праздники в Церковном Уставе отмечаются...

Все великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских iconРоссийской империи
Организацией, основанной на членстве, созданной по инициативе коммерческих и некоммерческих организаций, индивидуальных предпринимателей...

Все великие Империи уходят в небытие, как корабли на морское дно, и оставляют за собой такие же великие тайны. Одна из тайн Советской империи пакет Веймарских iconСтезя воскрешения Российской империи
Предлагаемое ниже представляет собою описание сути предстоящего сражения с целью воскрешения Российской империи. Сражение это – не...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов