Джоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»»




НазваниеДжоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»»
страница14/44
Дата публикации25.02.2015
Размер3.44 Mb.
ТипКнига
zadocs.ru > Туризм > Книга
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   44

14



В окне кухни горел свет – значит, Жан Большой вернулся. Я видела его силуэт – в губах сигарета, сгорбленная фигура монолитом на фоне желтого свечения. Я слегка нервничала. Заговорит он? Или разъярится?

Он не оглянулся, когда я вошла. Я это предвидела; он стоял недвижно среди учиненного им же разгрома, в одной руке чашка с кофе, сигарета «житан» зажата в горсти меж пожелтевших пальцев.

– Ты медальон обронил, – сказала я, кладя его на стол рядом с отцом.

Он, кажется, чуть изменил позу, но на меня не посмотрел. Плотный, тяжелый, как статуя святой Марины, – казалось, его не сдвинуть с места.

– Я завтра начну тут прибираться, – сказала я. – Придется руки приложить, но ничего, скоро тебе опять будет удобно.

По-прежнему тишина. Ребенком я умела толковать знаки, читала его жесты, как жрец – потроха жертвенного животного. Это я тоже предвидела и не разозлилась, но внезапно всем сердцем пожалела его, за это жалкое молчание, за усталые глаза.

– Ничего, – сказала я. – Все будет хорошо.

И я подошла к нему и обняла его руками за шею, и почуяла всегдашний запах соли и пота, краски и лака, и так мы сидели с минуту, до тех пор пока его сигарета не превратилась в окурок и не выпала из руки на каменный пол, рассыпавшись пригоршней ярких искр.

На следующее утро я встала спозаранку и отправилась искать свои поплавки. Ни на Ла Гулю, ни выше по ручью в Ле Салане я не нашла ни одного; впрочем, я так и знала.

Еще не было шести утра, когда я оказалась в Ла Уссиньере; небо было бледное и чистое, и народу мало – в основном рыбаки. Кажется, я видела издали Жожо Чайку – он что-то копал на отмелях, и два человека стояли в прибое с большими квадратными сачками, какими уссинцы обычно ловят креветок. Если не считать этого, кругом было совершенно безлюдно.

Первый свой оранжевый поплавок я нашла под пристанью. Я подобрала его и пошла к кромке воды, время от времени останавливаясь, чтобы перевернуть камень или шмат водорослей. По дороге к воде я нашла еще с дюжину поплавков, и еще три застряли на камнях в таких местах, куда мне было не дотянуться.

Итого шестнадцать. Хороший улов.

– Ну как, удачно?

Я повернулась – слишком быстро – и уронила сумку на мокрый песок, рассыпав содержимое. Флинн с любопытством взглянул на поплавки. Ветер трепал его волосы, словно предостерегающий флажок.

– Ну?

Я вспомнила его вчерашнюю холодность. Сегодня он был расслаблен, доволен собой, пытливый взгляд исчез.

Я ответила не сразу. Сначала заставила себя подобрать все поплавки и очень медленно сложить в сумку. Шестнадцать из тридцати. Чуть больше половины. Но хватит подтвердить то, что я и без того знала.

– Никогда бы не подумал, что вы из пляжных «искателей сокровищ», – сказал Флинн, все так же наблюдая за мной. – Нашли что-нибудь интересное?

Интересно, а что же он обо мне думал? Городская девица, отдыхающая? Помеха его планам? Угроза?

Мы сидели у подножия волнолома, и я рассказывала ему о своем открытии, рисуя схемы на песке. Я все еще дрожала – утренний ветер был холоден, – но в голове у меня прояснилось. Все доказательства были на месте, и их невозможно было не заметить, стоило только начать искать. Теперь, когда я все нашла, Бриману придется обратить на меня внимание. Он вынужден будет меня выслушать.

Флинн совершенно не удивился, что меня безумно разозлило.

– Неужели вам это совсем безразлично? Вас совсем-совсем не интересует, что здесь творится?

Флинн с любопытством глядел на меня.

– Вы, однако, круто сменили курс. Последний раз, когда я вас видел, вы практически умыли руки – по отношению ко всему Ле Салану. Включая вашего отца.

Я почувствовала, что кровь прилила к лицу.

– Это неправда, – ответила я. – Я хочу помочь.

– Я знаю. Но вы зря теряете время.

– Бриман мне поможет, – упрямо сказала я. – Никуда не денется.

Он невесело улыбнулся.

– Думаете?

– А если не поможет, то мы сами что-нибудь придумаем. В деревне куча народу захочет помочь. Теперь, когда у меня есть доказательства…

Флинн вздохнул.

– Этим людям вы ничего не докажете, – терпеливо проговорил он. – Ваша логика им недоступна. Они лучше будут сидеть на попе ровно, молиться и жаловаться, пока вода не сомкнётся у них над головой. Неужели вы действительно можете себе представить, как они забывают свои разногласия и трудятся на благо всей деревни? Думаете, если вы им такое предложите, они вас послушают?

Я пронзила его взглядом. Он, конечно, прав. Я и сама все это понимала.

– Я могу попробовать, – сказала я. – Кто-то должен хотя бы попробовать.

Он ухмыльнулся.

– Знаете, как вас зовут в деревне? Квочка. Вы вечно над чем-нибудь кудахтаете.

Квочка. Несколько секунд я стояла недвижно, онемев от злости. Я злилась на себя за то, что мне не все равно. На его бодрое пораженчество. На их дурацкое коровье равнодушие.

– Нет худа без добра, – ехидно сказал Флинн. – Зато теперь у вас есть островное прозвище.

15



Нечего было вообще с ним разговаривать, сказала я себе. Я ему не доверяю; он мне не нравится; с чего я решила, что он меня поймет? Шагая по пустынному пляжу к зданию, носящему то же имя, я чувствовала, как меня бросает то в жар, то в холод. Я как дура искала его одобрения, потому что он чужак; приезжий с материка, привыкший решать технические проблемы. Мне хотелось произвести на него впечатление своими собственными открытиями; доказать ему, что я не просто любительница лезть в чужие дела, какой он меня считает. А он только посмеялся надо мной. Песок завихрялся вокруг моих ботинок, пока я лезла вверх по ступенькам на эспланаду; песок набился мне под ногти. Нечего было вообще разговаривать с Флинном, говорила я себе. Надо было прямо идти к Бриману.

Бримана я обнаружила в вестибюле «Иммортелей», он просматривал какие-то бумаги. Он, кажется, обрадовался, увидев меня, и на миг я ощутила такое облегчение, что чуть не разрыдалась. Я утонула в объятиях Бримана; запах его одеколона заполонил все на свете; голос – радостный рев.

– Мадо! А я как раз про тебя думал. Я тебе подарок купил.

Я уронила сумку с поплавками на плитки пола. Я едва дышала в великанском объятии.

– Минутку. Я сейчас его принесу. Кажется, я угадал размер.

На минуту я осталась одна в вестибюле, а Бриман исчез в одной из задних комнат. Потом появился, неся что-то завернутое в тонкую оберточную бумагу.

– Вот, миленькая, разверни. Красный тебе пойдет. Я знаю.

Мать всегда считала, что я в отличие от нее самой и Адриенны просто не интересуюсь красивыми вещами. Я сама создала у нее такое впечатление своими презрительными замечаниями и явным равнодушием к собственной внешности, но на самом деле я презирала свою сестру, ее вырезки из журналов, ее косметику, ее хихикающих подружек – потому что знала, толку мне от этого все равно не будет. Лучше притвориться, что меня все это не интересует. Лучше, если мне будет все равно. Оберточная бумага хрупко похрустывала под пальцами. На мгновение я потеряла дар речи.

– Тебе не нравится, – сказал Бриман, и усы его обвисли, как у грустного пса.

Я онемела от удивления.

– Нравится, – выдавила я наконец. – Очень.

Он в точности угадал мой размер. Платье было прекрасно: ярко-красный крепдешин сверкал в холодных лучах утреннего солнца. Я представила себя в этом платье в Париже, может, в босоножках на высоком каблуке, с распущенными волосами…

Бриман был смешно доволен собой.

– Я надеялся, что тебя это немножко отвлечет. Чуть развеселит.

Его взгляд упал на сумку у моих ног.

– Это что, малютка Мадо? Искала сокровища на пляже?

Я помотала головой:

– Эксперимент.

С Флинном мне было легко говорить о своем открытии. С Бриманом оказалось намного труднее, хотя он слушал без тени улыбки, время от времени заинтересованно кивая, пока я рассказывала о своих находках, помогая себе жестами.

– Вот Ле Салан. Видите, как проходят основные течения с Ла Жете. Вот – преобладающий западный ветер. Вот тут – Гольфстрим. Мы знаем, что Ла Жете прикрывает остров с востока, но вот эта, – ставя ударение на слове жестом указательного пальца, – песчаная банка отводит это течение вот сюда, и оно проходит мимо мыса Грино и оказывается вот тут, у Ла Гулю.

Бриман молча кивал, чтобы я продолжала.

– Точнее, оказывалось. Но теперь все изменилось. Вместо того чтобы упираться в Ла Гулю, оно проходит вот тут… и останавливается тут…

– Да, у «Иммортелей».

– Именно поэтому «Элеонора» проскочила мимо бухты и оказалась на другой стороне острова. Потому и макрель ушла оттуда сюда!

Он снова кивнул.

– Но это еще не все, – продолжала я. – Почему все изменилось именно сейчас? Что именно произошло?

Он как будто задумался на минуту. Глаза его обратились к морю, и в них отразился солнечный свет.

– Смотрите.

Я показала через пляж, на свежевыстроенные сооружения. С того места, где мы сидели, их было очень хорошо видно – тупой нос мола, обращенный на восток; волноломы по обе стороны.

– Теперь понятно, что произошло. Вы надстроили мол ровно настолько, чтобы защитить пляж. Волноломы помогают сохранить песок, чтобы его не смывало. Мол загораживает пляж и самую малость смещает течение, вот сюда, так что песок переносится с Ла Жете – с нашей стороны острова – в сторону «Иммортелей».

Бриман опять кивнул. Конечно же, сказала я себе, он не понял в полной мере, что следует из моих слов.

– Ну неужели вы не понимаете, что случилось? – напирала я. – Надо что-то делать. Надо прекратить это, пока не стало еще хуже.

– Прекратить? – Он поднял бровь.

– Ну да. Ле Салан… затопление…

Бриман сочувственно положил руки мне на плечи.

– Малютка Мадо. Ты хочешь помочь, я знаю. Но «Иммортели» надо защищать. Для того волноломы и построены. Не могу же я теперь их снести только потому, что какое-то там течение повернуло в другую сторону. Почем я знаю, может, оно бы и без того повернуло.

Он испустил свой обычный монументальный вздох.

– Представь себе сиамских близнецов, – сказал он. – Иногда их приходится разделить, чтобы выжил хоть один.

Он вперил в меня взгляд, чтобы убедиться, что его слова доходят.

– И порой приходится делать нелегкий выбор.

Я уставилась на него, внезапно словно оцепенев. Что он такое говорит? Что придется пожертвовать Ле Саланом для спасения Ла Уссиньера? Что происходящее в каком-то смысле неизбежно?

Я вспомнила, как все эти годы он поддерживал отношения с нами: словоохотливые письма, посылки с книгами, подарки по случаю. Он не хотел отсекать ни одной возможности, не рвал связей. Защищал свои капиталовложения.

– Вы знали, верно? – медленно произнесла я. – Вы с самого начала знали, что это случится. И никому ни словом не обмолвились.

Он умудрился всем телом, согбенными плечами, руками, глубоко засунутыми в карманы, выразить свою боль и обиду от такого жестокого обвинения.

– Малютка Мадо. Как ты можешь такое говорить? Конечно, это несчастье. Но такое случается. И, с твоего позволения, это еще одна причина побеспокоиться о твоем отце, и я совершенно уверен, что в конечном итоге ему будет гораздо лучше в другом месте.

Я посмотрела на него.

– Вы сказали, что мой отец болен, – отчетливо сказала я. – Что именно с ним не так?

Я увидела, что он на мгновение растерялся.

– У него больное сердце? – напирала я. – Печень? Легкие?

– Мадо, я точно не знаю и честно тебе скажу…

– Рак? Цирроз?

– Мадо, я же сказал, я точно не знаю. – Радушия у него поубавилось, и челюсть заметно напряглась. – Но я могу в любой момент пригласить своего врача, и он даст тебе обоснованное заключение специалиста.

«Своего врача». Я поглядела на подарок Бримана, завернутый в кокон оберточной бумаги. Солнечный свет ласкал алый шелк. Он прав, подумала я: мне идет красное. Я знала, что могу просто оставить всё на него. Уехать обратно в Париж – в галереях как раз начинается сезон, – начать новую серию картин. На сей раз городские пейзажи и, может, портреты. Я уже десять лет рисую одно и то же – пора бы, наверное, и сменить тему.

Но я знала, что никогда этого не сделаю. Все изменилось: остров изменился, и что-то во мне изменилось вместе с ним. Тоска по Ле Салану, жившая во мне все годы, что я была в отъезде, стала чем-то другим – более нутряным, более жестким чувством. А мое возвращение – все иллюзии, все сантименты, все разочарования, вся радость, – теперь я поняла, что ничего этого на самом деле не было. На самом деле я вернулась домой только сейчас.

– Я не сомневался, что могу на тебя рассчитывать. – Он принял мое молчание за согласие. – Знаешь, ты можешь переехать в «Иммортели», пока мы не разберемся со всем этим. Мне неприятно будет, что ты в том доме, с Жаном Большим. Я тебя поселю в свой самый лучший номер. За счет заведения.

Даже сейчас, хотя я точно знала, что он что-то крутит, я почувствовала совершенно неуместную благодарность. Я стряхнула это чувство. Я услышала собственный голос:

– Нет, спасибо. Я останусь дома.

16



Следующая неделя принесла с собой еще порцию ненастья. Солончаки за деревней затопило, и два года работ по осушению пошли насмарку. Поиски святой пришлось временно прекратить из-за высоких приливов, при том что лишь у кучки оптимистов еще осталась надежда ее отыскать. Погибла вторая рыболовная шлюпка: «Корриган»18 Матиа Геноле, самую старую из рабочих лодок на острове, выбросило сильным ветром на сушу совсем рядом с мысом Грино, и Матиа с Аленом не удалось ее спасти. Даже Аристид сказал, что лодку жалко.

– Сто лет ей было, – горевала Капуцина. – Помню, как она выходила в море, когда я еще девочкой была. Паруса были красивые, красные. Конечно, у Аристида в те времена тоже была лодка, «Péoch ha Labour»,19 я помню, они выходили в море вместе, и каждая пыталась поймать ветер так, чтоб перехватить его у другой. Конечно, еще до того, как Оливье, Аристидов сын, погиб, а сам Аристид потерял ногу. После того «Péoch» гнила в ручейке, пока ее не забрали зимние приливы, и Аристид даже пальцем не шевельнул, чтоб ее спасти.

Она пожала пухлыми плечами.

– В те дни, Мадо, ты бы его не узнала. Он был тогда совсем другой, мужчина в расцвете лет. Смерть Оливье его вчистую подкосила. Он про него никогда не говорит.

Нелепый несчастный случай. Как всегда. Оливье и Аристид осматривали разбитый траулер на Ла Жете, при отливе; внезапно траулер сдвинулся, и Оливье застрял ниже ватерлинии. Аристид пытался добраться до него на «Péoch», но провалился между своей лодкой и корпусом разбитого корабля, и ему раздробило ногу. Он звал на помощь, но никто не услышал. Через три часа Аристида подобрала идущая мимо рыбацкая лодка, но к этому времени уже начался прилив, и Оливье утонул.

– Аристид все слыхал, – сказала Капуцина, отправляя вдогонку кофе глоток черносмородинового ликера. – Говорит, слышал, как Оливье звал на помощь, кричал и плакал там внизу, пока вода поднималась.

Тела так и не нашли. Траулер не успели обыскать – его утащило приливом в Нидпуль, он ушел под воду слишком глубоко и слишком быстро. Илэр, местный ветеринар, ампутировал Аристиду ногу (в Ле Салане врача не было, а обращаться за помощью к уссинцу Аристид наотрез отказался), но Аристид утверждает, что чувствует ногу до сих пор – она зудит и ноет по ночам. Он считает, это потому, что Оливье не похоронили. Зато похоронили ногу – Аристид настоял на своем, – и могила в дальнем конце Ла Буш сохранилась до сих пор. Она отмечена деревянным столбом, на котором написано: «Здесь лежит нога старого Бастонне – отправилась в рай вперед хозяина!» Вокруг столба кто-то посадил нечто с первого взгляда напоминающее цветы, но если приглядеться, оказывается, что это картошка. Капуцина подозревает Геноле.

– Потом другой сын, Филипп, от него сбежал, – продолжила она. – А Аристид ввязался в тяжбу против Геноле, а Дезире присматривала за Ксавье, своих-то детей у нее не осталось. Бедняга Аристид с тех пор так и не оправился. Хоть я ему и говорила, что для меня не нога его важна.

Она фривольно-устало хихикнула.

– Еще кофе со смородиновкой?

Я помотала головой. Слышно было, как за вагончиком на дюнах перекрикиваются Лоло и Дамьен.

– Он тогда был красивый мужик, – вспоминала Капуцина. – Да, пожалуй, все они были красивы, все мои особенные мальчики. Сигаретку?

Она ловко закурила и затянулась, издав стон удовольствия.

– Нет? А зря. Знаешь, как успокаивает нервы.

– Не думаю, – улыбнулась я.

– Как хочешь. – Она пожала пухлыми плечами, передернув ими под шелком халата. – А я вот не могу без маленьких грешков.

Она кивнула на коробку вишни в шоколаде, стоявшую у окна.

– Передай-ка мне вот эту, а, миленькая?

Коробка была новая, в форме сердца, и в ней еще оставалась примерно половина конфет.

– От поклонника, – сказала Капуцина, кидая конфету в рот. – Я еще нравлюсь, несмотря на возраст. Возьми штучку.

– Не надо – ты от них получаешь больше удовольствия, чем я.

– Миленькая, я от всего получаю больше удовольствия, чем ты, – сказала Капуцина, закатывая глаза.

Я засмеялась.

– Вижу, ты не позволяешь себе расстраиваться из-за потопов.

– Пфе. – Она опять пожала плечами. – Я всегда могу переехать, если придется. Работы, конечно, будет невпроворот, я ж столько лет тут живу, но я справлюсь.

Она покачала головой.

– Нет, это не мне надо беспокоиться. А что до всех остальных…

– Я знаю. – Я уже рассказала ей о переменах на пляже «Иммортели».

– Но это же такая мелочь, – запротестовала она. – Я не понимаю, как это всего несколько метров волнолома могут так все изменить.

– Для этого много не нужно, – сказала я. – Отвести течение всего на несколько метров. Да, кажется, что это ничего не значит. И все-таки это может поменять ситуацию вокруг всего острова. Как костяшки домино падают, одна за другой. А Бриман знает. Может, он даже именно это и планировал.

Я рассказала ей про сравнение, которое употребил Бриман, – с сиамскими близнецами. Капуцина кивала, слушая и подкрепляясь шоколадными вишнями.

– Миленькая, с этих чертовых уссинцев все станется, – беспечно сказала она. – Хм. Возьми конфетку. Мне еще надарят.

Я нетерпеливо покачала головой.

– Но зачем ему покупать затопленную землю? – продолжала Капуцина. – Ему от нее не больше толку, чем нам.
Всю долгую неделю я пыталась предостеречь саланцев, несмотря на предупреждение Флинна. Мне показалось, что кафе Анжело – самое удобное для этого место, и я часто ходила туда, надеясь заинтересовать рыбаков. Но там вечно шла то игра в карты, то шахматный турнир, то передавали футбол по спутниковому телевидению, это было им гораздо интереснее, а когда я настаивала, то видела лишь пустые взгляды, вежливые кивки, ухмылки, и мои добрые намерения застревали у меня в глотке, я чувствовала, что смешна, и злилась. Люди замолкали, когда я входила. Спины горбились. Лица вытягивались. Я словно слышала, как они шепчут, будто мальчишки при появлении строгой учительницы: «Квочка идет. Быстро делай вид, что занят».

Аристид был со мной все так же враждебен. Это он наградил меня прозвищем Квочка; и мои попытки просветить саланцев насчет передвижения приливов лишь усилили его антагонизм. Теперь он приветствовал меня с мрачным сарказмом каждый раз, как я попадалась ему на глаза.

– А вот и Квочка. Ну как, придумала еще что-нибудь, чтобы нас всех спасти, э? Хочешь вывести нас в землю обетованную? Собираешься сделать нас всех миллионерами?

– Э, Квочка пришла. Ну что, какие планы на сегодня? Собираешься повернуть приливы обратно? Прекратить дождь? Воскресить мертвецов?

Капуцина объяснила мне, что его злость частично объясняется неуспехом его внука у Мерседес Просаж, несмотря на все недостатки соперника. Похоже, сковывающая робость Ксавье в присутствии девушки была еще бо́льшим недостатком, чем потеря Геноле средств к существованию. Да и привычка Аристида все время наблюдать за Мерседес и злобно кривиться, стоило ей хоть несколько слов сказать с любым мужчиной, делу не помогала. Я часто видела, как Мерседес сидит у ètier, когда возвращаются лодки. Она, казалось, не обращала внимания на обоих молодых поклонников, занятая полировкой ногтей или чтением журнала и одетая в разнообразные, одинаково откровенные туалеты.

По ней вздыхали не только Гилен и Ксавье. Я заметила, и меня это немало развеселило, что Дамьен тоже проводил у ручейка довольно много времени – курил, подняв воротник для защиты от ветра. Лоло играл в дюнах один, без Дамьена, с одиноким видом. Мерседес, конечно, совершенно не замечала чувств Дамьена, а если и замечала, то не подавала виду. Я, наблюдая за возвращением детей на микроавтобусе из уссиньерской школы, видела, что Дамьен часто сидит молча даже в компании друзей. Несколько раз я заметила у него на лице синяки.

– Похоже, уссинские дети его в школе обижают, – сказала я в тот вечер Алену в баре у Анжело.

Но Ален не проникся сочувствием. С тех пор как его отец потерял «Корриган», он стал мрачен и неразговорчив и легко обижался даже на невинное замечание.

– Пусть привыкает, – коротко сказал он. – Всегда так: одни дети обижают других. Ему надо с этим свыкнуться, вот и все, как и мы все свыклись.

Я сказала, что, по моему мнению, это слишком жесткая позиция по отношению к тринадцатилетнему мальчику.

– Ему почти четырнадцать, – сказал Ален. – Такова жизнь. Уссинцы и саланцы. Как крабы в корзине. Так всегда было. Моему отцу приходилось меня колотить, чтоб я ходил в школу, – так я боялся. Я ведь выжил, э?

– Может быть, просто выжить – недостаточно, – сказала я. – Может, нам надо научиться давать отпор.

Алан неприятно ухмыльнулся. За спиной у него Аристид поднял голову и изобразил руками хлопанье крыльев. Кровь прилила у меня к щекам, но я сделала вид, что не замечаю.

– Ты знаешь, что делают уссинцы. Ты видел волноломы на «Иммортелях». Если бы мы построили что-нибудь такое на Ла Гулю, тогда, может быть…

– Э! Опять за свое! – рявкнул Аристид. – Даже Рыжий говорит, что это не сработает!

– Да, опять! – Я уже разозлилась, и несколько человек подняли головы, услышав мои слова. – Мы могли бы быть в безопасности, если бы сделали то же, что уссинцы. Мы еще можем добиться этой безопасности, если начнем что-то делать сейчас, пока еще не поздно…

– Делать? Что ты хочешь делать? И кто будет за это платить?

– Мы все. Мы можем скинуться. Объединить средства…

– Чепуха! Ничего не выйдет! – Старик уже стоял и яростно глядел на меня через голову Алена.

– У Бримана вышло, – сказала я.

– Бриман, Бриман… – Он треснул палкой оземь. – Бриман богат! И ему везет!

Он зашелся резким кашляющим смехом.

– На острове это все знают!

– Бриману везет, потому что он сам везет, – отозвалась я. – И мы тоже можем. Вам это известно. Этот пляж мог быть наш. Если мы найдем способ повернуть вспять то, что случилось…

На мгновение Аристид встретился со мной взглядом, и мне показалось, что между нами что-то произошло, словно искорка понимания проскочила. Потом он опять отвернулся.

– Мы – саланцы! – отрезал он с прежней злостью в голосе. – На кой черт нам пляж?

17



Я, разочарованная и злая, обратила все силы на завершение ремонта дома. Я позвонила в Париж, своей квартирной хозяйке, предупредив ее, что задерживаюсь на несколько недель, сняла еще денег с банковского счета и проводила все дни за уборкой и покраской. Жан Большой, кажется, слегка оттаял, хотя все еще редко удостаивал меня словом; он молча наблюдал, как я работала, иногда помогал мыть посуду, держал лестницу, когда я красила или меняла выбитые черепицы на крыше. Иногда он терпел радио; очень редко – разговоры.

Мне пришлось вновь научиться толковать его молчание, читать его жесты. Ребенком я это умела и опять научилась, как руки вспоминают давно забытый музыкальный инструмент. Мелкие жесты – незаметные для постороннего, но исполненные тайного смысла. Горловые звуки, означающие удовольствие или усталость. Редкая улыбка.

Я поняла, что молчание отца на самом деле – глубокая, молчаливая депрессия. Отец словно изъял себя из потока обыденной жизни и погружался, как тонущая лодка, все глубже и глубже в слои равнодушия, пока наконец не погрузился так глубоко, что стал почти недосягаем; и посиделки за рюмками в баре Анжело, кажется, только ухудшали дело.

– Он придет в себя в конце концов, – сказала Туанетта, когда я поделилась своими опасениями. – На него порой находит – на месяц, полгода, бывает – дольше. Мне только жалко, что с некоторыми другими людьми никогда такого не бывает.

Я нашла ее в саду, она собирала улиток с поленницы в большую кастрюлю; кажется, ей в отличие от всех саланцев нравилась плохая погода.

– Кое-чем и дождь полезен, – объявила она, наклоняясь так сильно, что у нее затрещал хребет. – Улитки вот повылезли.

Она с трудом нагнулась за поленницу, вытащила, сопя, улитку и плюхнула в кастрюлю.

– Ха! Мелкая гадина. – Она подняла кастрюлю и показала мне. – Лучшая в мире еда, вот. Ползают кругом, прямо-таки просятся на обед. Подержать их с солью, чтобы слизь вышла. Потом на сковородку с луком-шалотом и красным вином. Будешь жить вечно. Знаешь что, – она протянула мне кастрюлю, – снеси-ка отцу несколько штучек. Вдруг ему это поможет вылезти из скорлупы, э?

И она радостно захихикала.
Хотелось бы мне, чтобы все было так просто. Жан Большой все так же ежедневно ходил на Ла Буш, хотя вода слегка спала. Иногда он оставался там до ночи, копая отводные канавы вокруг залитых водой могил, но чаще лишь стоял возле устья ручейка и смотрел, как вода поднимается и спадает.

Мокрый август перешел в штормовой сентябрь, и, хотя ветер опять свернул на запад, положение Ле Салана не улучшилось. Аристид сильно простудился, собирая моллюсков на отмели у Ла Гулю. Туанетта Просаж тоже заболела, но отказалась повидать Илэра.

– Еще не хватало, чтоб ветеринар мне указывал, как лечиться, – сердито хрипела она. – Пускай лечит своих коз и лошадей. Мне еще не настолько плохо.

Оме пытался шутить на эту тему, но я видела, что ему не по себе. Бронхит в девяносто лет – не шутки. А ведь самая плохая погода была еще впереди. Это все знали, и все были на взводе.

По общему мнению, Ла Буш был наименьшей из проблем.

– Там всегда было плохо, – сказал Анжело, который был родом из Фроментина, и, следовательно, никто из его родни не лежал на Ла Буш. – Что поделаешь, э?

Только старики по-настоящему расстраивались из-за затопленного кладбища; в том числе – Дезире Бастонне, жена Аристида, которая навещала могилу сына с трогательной пунктуальностью, каждое воскресенье после мессы. Все сочувствовали Дезире, но общее мнение было таково, что живые важнее мертвых.

С Дезире я со времени своего приезда разве что здоровалась – она убегала почти сразу, задерживаясь ровно настолько, чтоб не показаться невежливой, хотя, как мне казалось, она не то чтобы не хотела со мной говорить, а просто боялась разгневать Аристида. На этот раз она была одна; возвращалась по уссиньерской дороге пешком, одетая в привычный траур. Я улыбнулась ей, когда она проходила мимо, и она посмотрела на меня ошарашенно, а потом, торопливо оглянувшись вправо и влево, улыбнулась в ответ. Ее личико ныряло вверх-вниз под черной островной шляпой. В руке она держала букетик желтых цветов.

– Мимоза, – сказала она, уловив мой взгляд. – Оливье эти цветочки больше всего любил. Мы всегда их ставили на его день рождения – такие веселые цветочки и пахнут так хорошо.

Она неловко улыбнулась.

– Аристид говорит, это все чепуха, конечно, и они такие дорогие, когда не сезон. Но я подумала…

– Вы идете на Ла Буш.

Дезире кивнула.

– Ему было бы пятьдесят шесть.

Пятьдесят шесть лет; может, и внуками обзавелся бы. Я видела у нее в глазах что-то яркое и невыразимо печальное: образ внуков, которые у нее могли быть.

– Я собираюсь купить мемориальную дощечку, – продолжала она. – Для церкви в Ла Уссиньере. «Любимый сын; погиб в море». Отец Альбан говорит, я смогу класть к ней цветы, когда перееду в «Иммортели».

В ее улыбке были доброта и боль.

– Мадо, твой отец – счастливчик, что бы там ни говорил Аристид, – сказала она. – Ему повезло, что ты вернулась домой.

Это была самая длинная речь, какую я когда-либо слышала от Дезире Бастонне. Меня это так поразило, что я не могла выговорить ни слова, а к тому времени, когда я нашлась, что ответить, она уже прошла мимо, все так же держа свой букетик мимозы.
Я нашла Ксавье возле ètier – он промывал из шланга пустые садки для омаров. Он был даже бледнее обычного, а очки делали его похожим на заблудившегося профессора.

– Твоя бабушка что-то плохо выглядит, – сказала я ему. – Скажи ей, в следующий раз, как ей понадобится в Ла Уссиньер, пусть скажет мне, я ее на тягаче отвезу. Ей нельзя ходить туда пешком, в ее-то возрасте.

Ксавье явно было не по себе.

– Она простыла, вот и все, – сказал он. – Она столько времени торчит на Ла Буш. Она думает, если достаточно долго молиться, можно выпросить чудо.

Он пожал плечами.

– Я думаю, если б святая могла дать нам чудо, она б это уже давно сделала.

Я видела на том берегу ручейка, у останков «Элеоноры», Гилена с братом. Разумеется, и Мерседес была неподалеку, полировала ногти, одетая в ярко-розовую футболку с надписью «ДАВАЙ СЮДА». Все время, пока мы говорили, Ксавье не сводил с нее глаз.

– Мне предложили работу в Ла Уссиньере, – сказал он. – На фасовке рыбы. Платят хорошо.

– Да?

Он кивнул.

– Не могу же я здесь оставаться, – сказал он. – Надо перебираться туда, где деньги. Все знают, что Ле Салану конец. Так лучше брать что дают, пока кто-нибудь не перебил.

Гилен на том берегу засмеялся, чуть-чуть слишком громко, над какими-то словами Дамьена. Большой кукан кефали небрежно висел на носу лодки.

– Он покупает эту рыбу у Жожо Чайки, – тихо сказал Ксавье. – И делает вид, что поймал ее на Ла Гулю. Можно подумать, ей не наплевать, сколько он рыбы наловил.

Мерседес, словно поняв, что мы говорим о ней, вынула зеркальце и подновила помаду на губах.

– Если бы только удалось убедить дедушку, – продолжал Ксавье. – За дом еще можно что-то выручить. И за лодку. Если бы только он не был так намертво против того, чтобы продавать уссин…

Он неловко осекся, словно поняв, что выдал себя.

– Он старый человек, – сказала я. – Он не любит перемен.

Ксавье покачал головой.

– Он пытается осушить Ла Буш, – сказал он, чуть понизив голос. – Он думает, что про это никто не знает.

Оттого он и заболел, сказал Ксавье: простудился, копая канавы вокруг могилы сына. Судя по всему, старик в одиночку прокопал десять метров канавы, вдоль всей кладбищенской дорожки, пока не свалился. Его нашел Жан Большой и привел к нему Ксавье.

– Старый дурак, – сказал Ксавье, но в голосе его слышалась любовь. – Он и правда думает, что можно что-то изменить.

Я, должно быть, заметно удивилась, потому что Ксавье засмеялся.

– Он не такой жесткий, как прикидывается, – сказал он. – И он знает, как Дезире переживает из-за Ла Буша.

Это меня удивило. Я всегда считала Аристида патриархом, равнодушным к чьим бы то ни было чувствам. Ксавье продолжал:

– Будь он один, он бы уже давно ушел в «Иммортели», когда мог получить хорошую цену за дом. Но он не мог так поступить из-за бабушки. Он ведь и за нее отвечает.

Я думала об этом по дороге домой. Аристид – заботливый муж? Аристид – сентиментален? Интересно, нет ли и у моего отца этой черточки, не пылал ли когда-то огонь под его внешним бесстрастием?
В последние несколько дней Флинн стал более доступным, ближе к тому, каким он был во время нашей первой встречи в Ла Уссиньере в обществе двух сестер. Может, из-за Жана Большого; с тех пор как я отвергла предложение Бримана – поселить отца в «Иммортели», – враждебность деревенских по отношению ко мне начала понемногу спадать, несмотря на злобные насмешки Аристида. Я поняла, что Флинн по-настоящему привязан к моему отцу, и мне было немного стыдно, что я так ошибочно судила о нем. Он проделал огромную работу, чтобы расплатиться за свое пользование блокгаузом: даже сейчас он заходил каждые несколько дней с рыбой, которую поймал (а может, спер из чужого улова), с пучком овощей или сделать какую-нибудь работу, которую обещал Жану Большому. Я начала задумываться, как же мой отец вообще справлялся до появления Флинна.

– О, да он бы справился молодцом, – сказал Флинн. – Он крепче, чем вы думаете.

В этот вечер я нашла Флинна в его блокгаузе, за постройкой водопровода.

– Под скалой – песок, он фильтрует воду, – объяснил Флинн. – Мне только и остается, что накачать ее насосом в дом.

Это была типичная для него хитроумная идея. Я видела следы его работы по всей деревне: старый ветряк, отстроенный, чтобы качать воду, осушая поля; генератор в сарае у Жана Большого; дюжина сломанных вещей, которые теперь починены, отполированы, смазаны, прилажены, восстановлены и введены в строй при участии лишь умелых рук и нескольких запчастей.

Я рассказала ему про свою беседу с Ксавье и спросила, нельзя ли построить что-то подобное для осушения Ла Буша.

– Может, его и удастся осушить, – сказал Флинн, поразмыслив, – но вряд ли получится сохранить от затопления. Его заливает каждый раз при высокой воде.

Я подумала об этом. Он был прав: Ла Буш мало просто осушить. Нужно нечто вроде волнолома, как в Ла Уссиньере, – сплошной каменный барьер, чтобы защитить устье Ла Гулю и сдержать атаки приливов на ручеек. Это я и сказала Флинну.

– Если уссинцы смогли построить плотину, – сказала я, – то и мы можем. Камень возьмем с Ла Гулю. И снова заживем в безопасности.

Флинн пожал плечами.

– Возможно. Если вы как-то сумеете собрать деньги. И убедить достаточно народу вам помочь. И в точности вычислить, где надо построить плотину. Пара метров в ту или другую сторону – и, считай, работа пропала даром. Нельзя просто свалить сотню тонн камня у оконечности мыса и считать, что дело сделано. Вам понадобится инженер.

Меня это не обескуражило.

– Но это можно сделать? – не отставала я.

– Скорее всего, нет. – Он внимательно осмотрел механизм насоса и что-то подкрутил. – Это лишь переадресует вашу проблему куда-то еще. И то, что уже размыло, не принесет обратно.

– Нет, но, может быть, это спасет Ла Буш.

Флинн как будто развеселился.

– Старое кладбище? А толку?

Я напомнила ему про Жана Большого.

– Для него это был сильный удар, – сказала я. – Святая, Ла Буш, «Элеонора»…

И конечно, хотя об этом я не стала говорить вслух, мое собственное прибытие и все вызванные им неурядицы.

– Он считает, что я виновата, – сказала я наконец.

– Нет. Не считает.

– Он из-за меня уронил святую. А теперь поглядите, что случилось с Ла Бушем…

– Мадо, я вас умоляю. Почему вы вечно считаете себя за все в ответе? Неужели не можете дать делам идти своим чередом?

Голос Флинна был сух, хотя он все еще улыбался.

– Мадо, он не вас винит. Он винит самого себя.

18



Обидевшись, что мне не удалось убедить Флинна, я пошла прямо на Ла Буш. Был отлив, и вода стояла низко, но все равно многие могилы оставались под водой, и вдоль дорожки были глубокие лужи. Чем ближе к ручью, тем ущерб был сильнее: морской ил застыл потеками на краю стены, когда-то укреплявшей устье.

Вот она, уязвимая область, всего десять-пятнадцать метров в длину. Когда прилив устремлялся вверх по ручейку, вода переливалась через края, примерно так же, как и в Ле Салан, и впитывалась в солончаки. Если только чуть-чуть приподнять берег, чтобы вода успевала сойти…

Кто-то уже пытался это сделать – в устье ручья были навалены мешки с песком. Видно, мой отец или Аристид. Но ясно было, что одними мешками не спастись: их понадобились бы сотни, чтобы хоть как-то защитить русло. Я опять подумала про каменную стену: не на Ла Гулю, а здесь; может, это временная мера, но хоть как-то привлечет внимание, покажет саланцам, что можно сделать…

Я вспомнила про отцовский тягач и прицеп в заброшенной шлюпочной мастерской. Там и подъемник был, если только я смогу им управлять; лебедка, предназначенная, чтобы поднимать лодки для осмотра и починки. Она работала медленно, но я знала, что она может поднять любую рыбацкую лодку, даже такую, как «Мари-Жозеф» Жожо. Я подумала, что с лебедкой мне, может быть, даже удастся стащить к ручью большие камни, чтобы построить что-то вроде барьера, а потом, может быть, укрепить его накопанной землей и удерживать все это на месте камнями и брезентом. Я решила, что это может сработать. В любом случае стоит попробовать.

Мне понадобилось почти два часа, чтобы пригнать на Ла Буш тягач с подъемником. Была середина дня, но солнце призраком пряталось за покровом облаков, и ветер опять переменился – резко, к югу. На мне были рыбацкие сапоги, vareuse, вязаная шапочка и перчатки, но все равно становилось холодно, и ветер был влажный – не дождь, но водяная пыль, какая обычно летит от поднимающегося прилива. Я посмотрела, где солнце, и решила, что у меня есть еще четыре или пять часов: довольно мало для того, что мне надо было сделать.

Я работала так быстро, как только могла. Я уже приметила несколько больших отдельных камней, но их оказалось не так просто вытащить, как я предполагала, и мне пришлось копать, чтобы высвободить их из дюны. Вокруг них сразу набежала вода, а я с помощью тягача выдернула их с мест. Подъемник с выматывающей душу медлительностью устанавливал камни на место своей короткой крановой стрелой. Мне пришлось несколько раз передвигать каждый камень, прежде чем он оказывался где надо, каждый раз заново закреплять толстые цепи вокруг камня, возвращаться к подъемнику, опускать стрелу так, чтобы камень касался устья ручейка в нужном месте, и снимать цепи. Я промокла почти сразу, несмотря на рыбацкую одежду, но почти не замечала этого. Я видела уровень поднимающейся воды; вода стояла уже опасно высоко у поврежденного берега, и ветер покрывал ее рябью. Но валуны уже стояли на месте, их закрывал кусок брезента, мне оставалось лишь придавить его уже набранными камнями, подсыпать земли – и дело сделано.

И тут сломался подъемник. Не знаю, то ли что-то случилось со стрелой, может, я ее перегрузила сверх меры, то ли с двигателем, а может, все дело было в том, что я провезла подъемник по мелководью, но он застыл и отказался двигаться. Я потеряла какое-то время, отыскивая причину поломки, потом, когда стало ясно, что мне это не удастся, стала носить камни вручную, выбирая самые большие, какие мне только удавалось поднять, и скрепляя их вместе полными лопатами земли. Прилив живенько поднимался, подбадриваемый южным ветром. Я слышала, как вдалеке по отмелям идут первые волны. Я продолжала копать, используя прицеп тягача для подвоза земли к постройке. Я использовала весь брезент, какой у меня был, и набросала побольше камней, придавливая его, чтобы землю не смыло.

Я закрыла меньше четверти нужного расстояния. Но все равно мое наспех сделанное сооружение пока держалось; если бы только не сломалась лебедка…

Уже темнело, хотя облака немного поредели. Ближе к Ле Салану небо было красно-черное, зловещее. Я на мгновение остановилась, чтобы размять ноющую спину, и увидела, что кто-то стоит надо мной, на дюне, силуэтом на фоне неба.

Жан Большой. Я не видела лица, но, судя по его позе, он за мной наблюдал. Он смотрел еще несколько секунд, потом, когда я пошла к нему, неловко плюхая по грязной воде, просто повернулся и исчез за гребнем дюны. Я пошла за ним, но – от усталости – слишком медленно, зная, что, пока я дойду до места, отца там уже не будет.

Я видела, как внизу прилив шел вверх по ручью. Прилив был еще невысоко, но со своей позиции я уже видела слабые места сооружения: места, где ловкие пальчики бурой воды смогут пробраться через рыхлую землю и камни, открывая путь. Тягач уже стоял по брюхо в воде; еще немного – и двигатель зальет. Я выругалась и помчалась вниз к ручейку, завела мотор, он дважды заглох, потом мне наконец удалось отогнать шумно протестующий тягач в облаке маслянистого выхлопа на безопасное место.

Чертов прилив. Чертово невезение. Я со злости бросила в воду камень. Он ударился об укрепления в устье с издевательским плеском. Я выдрала останки мертвой азалии и швырнула туда же. Я поняла, что во мне бушует внезапная, апокалипсическая ярость, готовая взорваться, и через секунду уже швыряла в ручей все, что могла поднять, – камни, пла́вник, всякий мусор. Лопата, которой я раньше копала, все еще лежала в прицепе; я схватила ее и принялась яростно копать мокрую землю, взметая в воздух невозможный душ из земли и воды. Из глаз у меня текли слезы; горло болело. Какое-то время я не сознавала, что делаю.

– Мадо, остановись. Мадо!

Я, должно быть, слышала его, но повернулась только тогда, когда его рука легла мне на плечо. Мои ладони под перчатками покрылись волдырями. Было больно дышать. Лицо покрылось коркой запекшейся грязи. Он стоял у меня за спиной, по щиколотку в воде. Обычная ирония исчезла: теперь у него вид был сердитый и обеспокоенный.

– Мадо, ради бога. Ты что, никогда не сдаешься?

– Флинн. – Я тупо уставилась на него. – Что вы тут делаете?

– Я искал Жана Большого. – Он нахмурился. – Я кое-что нашел, что вынесло приливом на Ла Гулю. Думал, ему будет интересно.

– Опять омары, – ядовито предположила я, вспоминая первый день на Ла Гулю.

Флинн сделал глубокий вдох.

– Вы такая же сумасшедшая, как Жан Большой, – сказал он. – Вы же тут убьетесь.

– Нужно же что-то делать, – сказала я, подбирая лопату, которую уронила, когда он меня остановил. – Кто-то должен им показать.

– Кому показать? И что?

Он пытался держать себя в узде, но получалось это у него плохо; в глазах горел опасный огонек.

– Показать им, как можно дать отпор. – Я пригвоздила его взглядом. – Как держаться вместе.

– Держаться вместе? – презрительно переспросил он. – Вы же, кажется, уже пробовали? И как, вышло?

– Вы прекрасно знаете, почему у меня ничего не вышло, – сказала я. – Если бы только вы ввязались в дело – вас они послушали бы…

Он с усилием заговорил спокойно:

– Вы, кажется, не понимаете. Я не хочу влезать в это дело. Зачем совать руку в корзину с крабами? Ничего не выйдет, а в конечном итоге получится только хуже.

– Если Бриман смог защитить «Иммортели», – настаивала я сквозь стиснутые зубы, – то и мы можем сделать то же самое. Мы можем восстановить старый волнолом, укрепить утесы на Ла Гулю…

– Конечно, – ехидно сказал Флинн. – Вы, и двести тонн камня, и землечерпалка, и инженер-гидротехник, и… скажем… примерно полмиллиона франков.

На секунду я растерялась.

– Так много? – отозвалась я наконец.

– Не меньше.

– Вы, кажется, неплохо разбираетесь в этих делах.

– Ну да, я замечаю такие вещи. Я видел работы в «Иммортелях». Могу сказать, что это дело не простое. К тому же Бриман строил на основании, заложенном тридцать лет назад. А вы хотите строить все с нуля.

– Вы обязательно что-нибудь придумаете, если захотите, – повторила я, дрожа. – Вы разбираетесь в устройстве разных вещей. Вы можете найти способ.

Флинн смотрел на горизонт, словно там можно было что-то увидеть.

– Вы никогда не сдаетесь, верно?

– Никогда. – Наотрез.

Он не глядел на меня. За спиной у него были низкие облака, почти того же охряного цвета, что и его волосы. От соленого запаха надвигающегося прилива у меня щипало глаза.

– И вы не успокоитесь, пока не добьетесь результатов?

– Нет.

Пауза.

– А оно действительно того стоит? – спросил он наконец.

– Для меня – да.

– Что я хочу сказать. Еще одно поколение – и здесь никого не будет. Ради бога, посмотрите на них. Любой, у кого осталась хоть капля мозгов, уже давно уехал. Может, лучше предоставить событиям идти своим чередом?

Я только поглядела на него и ничего не сказала.

– Деревни все время умирают. – Он говорил тихо, убедительно. – И вы это знаете. Это часть здешней жизни. Может, это даже пойдет людям на пользу. Заставит их снова поработать головой. Построить себе новую жизнь. Посмотрите на них: они кровосмесительствуют, вымирают. Им нужен приток свежей крови. Здесь они цепляются за пустоту.

Упрямо:

– Это неправда. Они имеют право. И большинство из них – старики. Слишком старые, чтобы начать новую жизнь в другом месте. Подумайте про Матиа Геноле, или про Аристида Бастонне, или про Туанетту Просаж. Остров – вот все, что они знают. Они никогда не переедут на материк, даже если туда переберутся их дети.

Он пожал плечами.

– Ле Салан – еще не весь остров.

– Что? Хотите сделать их гражданами второго сорта в Ла Уссиньере? Чтобы снимали жилье у Бримана? А откуда они возьмут деньги? Ни один из этих домов, знаете ли, не застрахован. Они все слишком близко к морю.

– Есть еще «Иммортели», – мягко напомнил он.

– Нет! – Я, наверное, подумала об отце. – Это немыслимо. Здесь их дом, пусть несовершенный, пусть тут все непросто, но таков уж он есть. Это дом, – повторила я. – И мы отсюда никуда не уедем.

Я ждала. Насыщенный запах прилива пропитывал все вокруг. Я слышала удары волн, как удары крови у себя в ушах, у себя в жилах. Я, внезапно став очень спокойной, смотрела на него, ждала, пока он заговорит.

Он вздохнул.

– Знаете, даже если я что-нибудь придумаю, это может не сработать. Одно дело – починить ветряк, а тут совсем другое. Никаких гарантий я дать не могу. Нам придется заставить деревенских сплотиться. Нам нужно будет, чтобы все саланцы работали не покладая рук. Понадобится чудо.

«Нам». От этого слова у меня запылали щеки и бешено заколотилось сердце.

– Так значит, это можно сделать? – проговорила я, задыхаясь, почти бессмысленно. – Можно остановить затопление?

– Мне надо будет подумать. Но есть способ заставить их сплотиться.

Он опять смотрел на меня с любопытством, словно я его забавляла Но теперь в этом взгляде было кое-что еще, он смотрел пристально, остановил на мне взор, словно бы видел меня впервые. Я не знала, нравится ли мне это.

– Знаете что, – сказал он наконец, – возможно, не все вам скажут спасибо. Даже если у нас получится, может статься, что вас за это возненавидят. У вас уже сложилась своего рода репутация.

Это я знала.

– Мне все равно.

– Кроме того, мы собираемся нарушить закон, – продолжал он, – По закону надо подать заявку, собрать документы, планы. Понятно, что мы этого сделать не сможем.

– Я же сказала. Мне все равно.

– Нам понадобится чудо, – повторил он, но я видела, что он вот-вот рассмеется. Глаза, такие холодные минуту назад, были полны огоньков и отражений.

– Ну и что?

Тут он откровенно расхохотался, и я поняла, что, хотя саланцы часто улыбаются, ухмыляются и даже хихикают под сурдинку, мало кто из них когда-нибудь смеется вслух. Этот звук показался мне экзотическим, чуждым, словно из далекой страны.

– Договорились, – сказал Флинн.


1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   44

Похожие:

Джоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»» iconДжоанн Харрис Ежевичное вино
Чудаковатый старик-садовод, навсегда перевернувший жизнь Джея, а потом исчезнувший без следа, создал вино, которое переворачивает...

Джоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»» iconДеннис Лихэйн Остров проклятых Деннис Лихэйн Остров проклятых Крис Глисон и Майку Эйгену
Я не видел острова несколько лет. Последний раз – с яхты моего приятеля, вышедшей из бухты в залив, – остров был виден вдали, за...

Джоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»» iconДжоанн Харрис Мальчик с голубыми глазами Scan: niksi; ocr: golma1;...
Ну разве что он желал смерти брату, который погиб в автокатастрофе, но ведь желать не значит убивать, правда? Его почитатели восторженно...

Джоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»» iconДжоанн Харрис Джентльмены и игроки «Джентльмены и игроки»: Эксмо;...
Начинается с каких-то мелких недоразумений, но постепенно события нарастают как снежный ком. Против Сент-Освальд ведется тайная война,...

Джоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»» iconДжоанн Харрис Ежевичное вино Scan: Ronjy Rovardotter; ocr&SpellCheck: golma1 «Ежевичное вино»
Чудаковатый старик-садовод, навсегда перевернувший жизнь Джея, а потом исчезнувший без следа, создал вино, которое переворачивает...

Джоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»» iconФ. Бэкон. Новая Атлантида
Счастливый остров, где мы сейчас находимся, известен лишь немногим, хотя самим его жителям известна большая часть света; это видно...

Джоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»» iconПоложение о проведении Игры-квест «Остров сокровищ» Общие положения
Игра-квест «Остров сокровищ» проводится в рамках празднования Международного дня защиты детей, а также в рамках проекта «Я и мои...

Джоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»» iconДеннис Лихэйн «Остров проклятых»»
«Эшклиф», чтобы разобраться в загадочном исчезновении одной из пациенток – детоубийцы Рейчел Соландо. В расследование вмешивается...

Джоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»» iconДжоанн Хэррис Шоколад Джоанн Хэррис Шоколад Глава 1
В шесть лет ты способен постигать тонкости, которые годом позже уже будут вне твоего разумения. За папье-маше, мишурой, пластиком...

Джоанн Харрис Остров на краю света «Джоанн Харрис. «Остров на краю света»» iconМозжечок помещается под затылочными долями полушарий большого мозга,...
На переднем краю мозжечка находится передняя вырезка, которая охватывает прилежащую часть ствола мозга. На заднем краю имеется более...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
zadocs.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов